Полярные

      У Чанёля, как и у всех, была своя мечта детства — любить и быть любимым. Всегда. И она хранилась в его сердце, будто вознесённая на пьедестал. Не было ничего, что Пак хотел бы также сильно, как это эфемерное, почти неуловимое чувство быть кому-то нужным. Ни одни дорогие игрушки, ни приставки, ни внимание со стороны чужих ему людей — ничего не могло заменить это.       Наверное потому, что в его доме, среди вроде бы близких людей, ему любви никогда не хватало. Был только отцовский долг из-за журналистов и камер репортёров, малая часть любви матери, напыщенная наигранность нянь и прислуги — всё фальшивое, пропитанное ложью до последнего гвоздика. И Пака тошнило.       Как только Пак узнал от родителей, что они намереваются отправить его в Канаду в престижный частный университет, где учиться, да и жить тоже, не так уж и дёшево, Чанёль начинает понемногу осознавать свою собственную беспомощность. Отец приказал старшему сыну поступать на факультет бизнес-администрирования, а после возвращаться обратно в Сеул, чтобы передать ему семейное дело, которое Пак-старший с таким трудом поднял до такого высокого уровня. Но Чанёль отказался ещё в старшей школе и специально завалил выпускные экзамены.       Тот период был для него в принципе очень тяжелым. Вся его боль не окупалась деньгами и положением отца.       Тогда весна была холодной, и Пак часто болел. Он всегда думал, что своим слабым иммунитетом он полностью в мать, потому что в детстве, как ему помнится, после рождения Уджина она совсем ослабла. Каждый месяц она ложилась в больницу дня на три или четыре, а после возвращалась истощённая домой и болела в два раза дольше. Это становилось уже привычным, и Пак только умудрялся заскочить к больной матери домой и поцеловать её в потный горячий лоб перед школой.       Вместо гулянок с друзьями и походами в кино с его личной няней Чанёль бежал домой сломя голову, чтобы помочь матери с воспитанием маленького сына, ещё недавно родившегося, с которым не справлялась ни одна няня. Все их поиски заканчивались неудачами — Уджин родился весьма капризным и неугомонным, и отец Чанёля — Сонхо, всё никак не мог понять, почему же даже самые дорогие игрушки не могли утихомирить истеричный плач сына.       Наверное, Уджин чувствовал, будучи ребёнком, всё куда тоньше, чем уже повзрослевшие. Когда младшему исполнилось три года, Чанёль разозлился на отца ещё больше — мать была беременна. Старший тогда закончил первый класс младшей школы, и единственное, что он мог сделать — жалостливо расплакаться в теплых крепких объятиях матери, которая совсем исхудала, согнулась в сильной болезни и во время беременности не вылезала из кровати.       Врачи, которые приходили и которых успел замечать Чанёль, пичкали её различными витаминами и лекарствами, уверяя её в том, что с ребёнком ничего не случится.       Чанёль смирился. Он надеялся, что этот ребёнок родится и его мать оставят в покое, но после новости о выкидыше, когда мать проснулась ночью в окровавленной одежде, ничего не могло вернуть всё на место. Пак плакал очень много, потому что после этого не мог видеть родительницу в огромном, но, как оказалось, таком пустом доме. Без неё внутри в этих стенах стало ещё холоднее и страшнее, потому что отец вышел из-под контроля окончательно.       Всю свою злость он срывал на детях, а чаще всего — на Уджине, обвиняя его в том, что после его рождения женщина ослабла и стала подвергаться тяжелым заболеваниям. Чанёль уже перешёл в первый класс старшей школы, когда узнал о том, что после третьего выкидыша — наступила смерть не только не родившегося ребёнка, но и самой женщины, истощённой до такой степени, что в последние дни она уже не могла встать с кровати.       После операции, когда выкидыша извлекли из тела, мать Чанёля забилась в себе и целыми днями смотрела в вымытое до блеска окно, до тошнотворной чистоты — такой, какой никогда больше не будет её чернеющее сердце. Ночами она не спала, уделяя на сон всего час или два, да и тот был таким неспокойным и прерывистым, что женщина просто лежала с открытыми глазами и смотрела стеклянным взглядом в белоснежный потолок.       Её навещали каждый день — муж, которого она ненавидела, но терпела из-за любимых детей; Уджин, который мало что понимал, но чувствовал неладное, и потому каждую встречу лежал рядом и ластился к родному телу; и няня Уджина, которая смотрела на женщину глазами полных жалости и отчаяния. Но единственный, кого так хотела увидеть ослабевшая женщина и обвить болезненно худые и бледные руки вокруг его талии — Чанёль.       Пак был другого мнения. На смену нескончаемой любви и болезненной тоски по единственно родному человеку, пришло ужасающее спокойствие и даже безразличие. Он не знал, откуда это в нём. Чанёль любил склонять все свои доводы к тому, что просто привык к отсутствию матери и её вечным болезням. Однажды ночью, когда он сидел на её кровати в одиночной комнате, ведь отец отказывался спать рядом с ней, Пак подумал о том, что её смерть не так уж и далеко. И если она умрёт сейчас, то будет даже легче.       Чанёль переживёт это в старшей школе, а когда выпустится, то уже остынет всем сердцем к мёртвой. Он верил, что так будет правильнее и легче ему самому. Так будет легче даже его маме — чем раньше она умрёт, тем раньше оборвутся все её страдания. Пак верил, верил, верил и думал, что уже принял эту ситуацию полностью. Но реальность оказалась куда чудовищнее, чем он себе представлял.       Больше смерти родного человека, которая подкосила повзрослевшего парня, его разрушило то, с какой скоростью отец нашёл ей замену — он привёл в дом свою любовницу, подождав то время, пока все журналисты утихомирятся. Чанёль скандалил с отцом, отказывался называть новую чужую женщину в их доме своей матерью.       Все фотографии матери в доме были уничтожены, только одна — их общая семейная, осталась висеть в просторной гостиной, чтобы репортёры могли заснять её и после назвать «тяжелой скорбью по ушедшей любимой жене председателя». Чанёль забыл, что такое дом на самом деле. И в выпускном классе бросил всё к чёрту — будь, как будет; умру, так умру; так будет лучше.       Чанёль хотел любви — чистой и искренней, хотел возносить свою возлюбленную до небес, идеализировать всю его будущую семейную жизнь, но после очередного расставания, когда девушка оскорбляла его и давилась слезами, он понял, что не умеет. Не может любить так, как в фильмах — красиво, громко, искренне и честно. Пак даже не умеет быть таким же честным и романтичным — это всё давно сгнило в его душе. Он только хотел, а отдавать в итоге разучился также быстро, как загоралась в нём мысль о самоубийстве.       Но убийство самого себя — слишком хорошая новость для отца. Особенно тогда, когда после окончания школы Пак сбежал из дома, который больше не мог таковым считать. Парень знал, что если убьёт себя, то отец будет только рад — минус одна головная боль и проблема, минус человек, который так чертовски сильно похож на свою мать. И лицом, и характером.       Когда Чанёль полностью принял свою, так сказать, патологию в том, что любить он не умеет (скорее всего, не хочет), ему на пути встречается Чонин, который после предлагает Паку начать работать, а не ныть о ничтожности бытия и не тухнуть в университете на занятиях, раз он так не хочет учиться. И тогда всё закрутилось с такой скоростью, что Пак не успевал даже вздохнуть нормально. Он забывал, что такое выходные и праздники; не успевал ничего из того, что он хотел бы сделать. У Чанёля в голове осталось только одно — работа.       В возрасте двадцати четырёх лет Чанёль оставался никем — бесконечная смена грязной и тяжелой работы; маленькая и тухлая квартира, в которой часто выключали свет и горячую воду; нелюбимая девушка, которая была рядом с Паком и уговаривала его вернуться к влиятельному и очень богатому отцу; и Чонин, у которого жизнь складывалась куда лучше, чем у него.       Чистое ли это везение или Ким кому-то уже продал душу, но удача словно была второй составляющей его души. И учеба давалась отлично, и с родителями прекрасные отношения, и любовь такая, как в мелодрамах — Соын была красивой и, что самое главное, любила не в пол-силы.       Она отдавалась чувствам к Киму полностью и совершенно не ожидая такой же отдачи с его стороны.       Чанёль смотрел и завидовал. Завистью чёрной, как смола, и тяжелой, которая тянула его ко дну быстрее, чем всё остальное. А потом, исчерпав все свои эмоции, Пак, оставаясь пустышкой на протяжении целого года — оказался на крупном кастинге в модельное агентство.       И тогда Пак не мог поверить, что та его несчастная жизнь оказалась позади. И ему повезло также крупно, как и Киму. Удача, наконец, на его стороне.       Когда Чанёль довольно-таки быстро добился успеха и стал одной из самых востребованных моделей, к нему в квартиру постучал отец — сам лично, без секретаря и без детей.       — Вернись домой. У меня есть к тебе отличное предложение, раз ты не хочешь, чтобы я передавал тебе семейный бизнес. Женишься на этой девчонке, — отец протянул Паку смятую фотографию и недовольно фыркнул, — и тогда я отдам по праву принадлежащие тебе половину акций компании. Просто, без судебных разбирательств. За обручальное кольцо на пальце этой бестолковой дуры.       Чанёль бы отказался, ведь деньги больше не были его приоритетом — их было так много, что парень не знал, куда их деть. Но, взглянув на натянутую улыбку девушку на семейной фотографии он подумал о том, что было бы неплохо хотя бы попробовать. И когда он бросит эту богатую девчонку — его отец увидит, что он не нуждается больше в его поощрении, как раньше. Теперь он может сам себя обеспечить и плюнуть в душу отца, на все его указки и просьбы, на всю его чертову «любовь» и якобы заботу о старшем сыне.       Пак с нетерпением ждал встречи с семьёй, как оказалось, дочери верховного судьи и некогда популярного адвоката, которая отказалась от дальнейшей карьеры в пользу семьи — Пак Джинхо. Парень знал, что в ней не может быть ничего интересного — только то, что в ней воспитали родители. Покорность, уважение и спокойствие. Смирение со своей судьбой, фальшивые улыбки и ложь о том, что у неё всё хорошо.       Парень подготовился к этой встрече, выехав к ресторану за час до встречи.       Чанёль опешил — Джинхо кричала в ресторане, пока никого из его семьи не было, а он удачно спрятался за колонной. Зачем правда, вообще непонятно. Пак, несомненно, была красивой, но парень сомневался, была ли это её настоящая красота или просто деньги родителей, которые оплатили тяжелый труд пластического хирурга. Что бы не было истиной причиной её красоты — Паку всё равно нравится.       Он никогда не отказывал себе в чём-то роскошном и прекрасном, как симпатичные девушки на пару ночей (он ведь не совсем моральный урод, чтобы на одну ночь), до безумия дорогие машины, крохотные блюда за огромные суммы, картины, висящие на стене его просторной квартиры.       Чанёль ни в чём и никогда себе не отказывал. И сейчас в нём загорелось желание хоть какую-то выгоду выручить с этой нежеланной помолвки.       Мать Джинхо не постеснялась ударить дочь на виду у всех и насильно усадить её обратно на стул. Народу-то в принципе было не так уж и много, в помещении тихо играла фоновая классическая музыка, официанты незаметно огибали столы и исчезали за дверьми. А Чанёль не мог оторвать взгляда от их семьи. Никто не стал ворчать или что-то говорить. Из-за постоянных косвенных упоминаний Джинхо в новостях о пьяном дебоширстве многие могли только поддержать подобные методы воспитания.       Ведь богатые дети не понимают иначе. Они доводят всё до предела, достигая точки кипения, а потом, окончательно опозорив семью, опускаются на дно.       — Я позволяю тебе гулять с твоими безмозглыми подружками и позорить нашу семью, когда ты снова напиваешься. Побудь сегодня хорошей и послушной девочкой, и тогда твой домашний арест будет закончен. Если не он, то я выдам тебя за кого-нибудь другого, а другие претенденты, спешу тебя заверить, не такие симпатичные и молодые, как Чанёль. Он — твой единственный нормальный вариант.       На этих словах Пак аккуратно отошёл от колонны и подошёл поближе к огромному столу, на котором уже стояли салаты и закуски. Мать Джинхо тут же улыбнулась и встала изо стола, с силой потянув за собой резко замолкшую дочь.       — Чанёль, а где твой отец? — прямо задал вопрос отец Джинхо, осматривая ресторан и после снова обратив глаза к парню.       — Он скоро подойдёт. Извините за его опоздание, просто… маме тяжело из-за беременности. Они в больнице, — Пака тошнило. Отвращение к самому себе после одного единственного слова окатило его новой волной. И стало так не по-человечески плохо.       Прошло столько лет, но Пак не может забыть того телефонного звонка матери. Он сбрасывал три раза, а на четвёртый решился взять, но не слушал. Лишь так, прислушивался к её тихим словам, пока играл в видео-игру у друга дома. Она хотела увидеться, но Чанёль лишь отмахнулся тем, что у него уроки. И вечером того же дня мать Пака умерла.       И все забыли о ней так быстро — словно её никогда не было. Словно она была никем. И из когда-то живого дышащего человека превратилась в оглушающую пустоту, и только Чанёль, как кажется сейчас, помнил её всю. Её боль, которую она тщательно пыталась скрыть. Её тот прежний смех, который скрашивает детские воспоминания. И её слова о том, что никогда нельзя сдаваться; что будет тяжело, что будет гадко, что мир давно перестал им быть — но нужно бороться.       Никто ничего Чанёлю просто так на блюдечке готовое не принесёт.       Когда все были в сборе, разговоры между членами семьи не умолкали. Спрашивали о состоянии жены и её ребёнке, о бизнесе и прочих неинтересных делах, а про Чанёля с Джинхо будто и вовсе забыли.       — Свадьба в ноябре. Двадцатого числа, как Вам? — Чанёль выпучил глаза и взглянул на своего отца, словно пытаясь поймать его взгляд и узнать, в чём дело.       Так скоро?       Повернувшись в сторону Джинхо, которая сидела напротив, Пак даже сам немного испугался тому, какой спокойной она сейчас была. У неё во взгляде абсолютно ничего — такая поглощающая тёмная пустота, в которой запросто можно утонуть и задохнуться.       — Отлично! Чем раньше, тем лучше!       — Я не хочу замуж.       Все разом замолкли, а Чанёль не мог поверить, что это были слова девушки напротив. Она нервно сглотнула и тяжело вздохнула, подняв заплаканные глаза на парня. Её взгляд пронзительный и такой, словно девушка только что разрушила все оковы у него на душе и разорвала там всё, что можно было.       Подвергла его убийственное спокойствие в сердце сильнейшему шторму, и навела там хаос.       — Я не выйду за тебя. Ни за что.       Словам Джинхо верилось сейчас больше, чем когда-либо будет — Чанёль уверен. Она говорит об этом и сама хочет верить в них всем сердцем, и они звучат поэтому так честно. Если бы только она имела право выбора, то Пак бы просто начал молча аплодировать ей — той достоверности в её игре.       — Извините, Вы же знаете этих девушек — то хочу, то не хочу, — первой спохватилась мать Пак, дёргая свою дочь за локоть и одним только взглядом угрожая ей, прося вернуть все слова обратно.       — Моя первая жена была такой же — своенравной и свободолюбивой. Но, как говорится, стерпится — слюбится. И с ней будет также, мой сын неплохой парень. Они смогут поладить! — председатель тихо посмеялся, закрывая глаза на подобный оскорбительный выпад девушки.       Всё равно она попросит прощения, ведь этот брак выгоднее им, чем семейству Пака. Он согласился лишь потому, что это позволит ему взять под контроль Чанёля и ту половину акций, что он ему обещал. Он сможет иметь на них право, шанс завладеть ими — хоть и был он маленький и почти невозможный в исполнении, но почему бы не попытаться. Да и уход старшего сына из семьи плохо сказалось на заголовках в новостях.       Сам же Чанёль молчал так, словно воды в рот набрал. Он просто прожигал в девушке взглядом дыру. Хотелось её встряхнуть и сказать, что её жизнь больше не принадлежит ей. Она не такая, как раньше или в детстве. Джинхо ничего не сможет контролировать, и ей бы давно с этим смириться. Но она продолжает ворчать и пререкаться с отцом, видимо, совсем забыв о присутствии других людей.       Интересно, смог бы так Чанёль, несмотря на чёткое осознание неизбежного, защищать себя и, что самое главное, свою свободу, личность, мировоззрение до самого конца. Смог бы он также, как Джинхо, смотреть в ненавистные глаза и говорить так смело?       Чанёль подсознательно знает, что нет. На её месте он бы вообще ни слова не проронил, особенно учитывая теперь уже её репутацию и положение семьи. Отчего отец так держится за неё? Почему не уйдёт из-за оскорбительного поведения невесты?       Так много вопросов, что у парня голова болит.       Такое отчаяние в её взгляде — Чанёля прошибает током. Он не умеет любить, но Джинхо была так чертовски похожа на женщину, которую он ненавидел и любил сильнее всего на свете. Отец прав — душа матери словно вот она, перед ним, открытая и живая; дышит внутри этой взбалмошной девчонки, которая уже плачет и убегает из ресторана.       Чанёль любить не умеет, и вряд ли когда-нибудь научится. Но если Джинхо возненавидит его ещё сильнее, то Паку будет легче справиться с самим собой.       Так будет легче. Будет легче, если его давняя мечта, давно разбившаяся и превратившаяся в мираж, не приобретёт живой образ по подобию Джинхо. Зачем ей оживать, если этого никогда не случится?       Зачем зря тешить себя надеждами о несбывшемся?       Зачем любить, если ненавидеть всегда легче. И Чанёль остался сидеть на месте, раздражённо ковыряя палочками остывшее блюдо. Успокаивать истеричек ему никогда не хотелось, поэтому он решает, что её родители справятся намного лучше него.

***

      Пак не сдерживает усмешки, когда видит Джинхо на следующий день с синяками на руках, которые она тут же спрятала за длинными рукавами кардигана. Прислуга не предупредила девушку, находящуюся под домашним арестом после вчерашней выходки, что к ней заявился её уже жених. Наверное, решили ей таким образом устроить сюрприз.       Разговаривать со своей невестой Чанёлю не хотелось от слова «совсем», поэтому они просто молча сидели в разных углах её комнаты, иногда обмениваясь неоднозначными взглядами. Им обоим было непонятно, о чём думает другой — их объединяла только растущая ненависть.       У Джинхо к парню, который самым наглым образом осматривал её стол и различные рисунки, не доведенные до конца. У Чанёля к матери и всей этой ситуации — Пак была похожа настолько сильно на мертвую родительницу, что даже то, как девушка нервно поправляла волосы, оглушительно отдавалось эхом в голове. Даже её жесты чем-то отдалённо напоминали парню мать. И эти смешанные чувства застревали в горле, отчего Пак мог только тяжело вздыхать.       Если Чанёль будет вести себя, как отец, то Джинхо возненавидит его. Как однажды это сделала его мать. Точно так же.       Почему-то сейчас, когда они сидят вроде бы в одной комнате, не было ощущения единства. Но, несмотря на их холодность отношений и абсолютное безразличие друг к другу, Чанёлю с каждой минутой всё больше казалось то, что теперь выпутаться из этой аферы отца нельзя. Будто бы он наперёд знал, что Пак захочет отказаться, ведь акции так и так по праву принадлежат ему — шантажировать было бесполезно.       Но Чанёль, наверное, чисто по-человечески, не мог.

***

      Через две недели, когда их семьи снова встретились уже дома у жениха, Пак хотел пойти и повеситься в когда-то своей комнате — теперь на её месте была детская. Отец специально, Чанёлю на зло — превратил его просторную комнату во владения маленькой дочери. Вот, чего хотел отец от настоящей матери Пака — дочь.       Чтобы можно было выгодно выдать её замуж, заключая нерушимый союз между двумя бизнес-семьями. Чанёлю помнится, что он часто говорил про семейство Бэ, которое было известно тем, что под их руководством были заводы по производству машин. Но теперь он наверняка подыскивает иные альтернативы, ведь девочке всего десять.       Он сидел в гостиной и из-за опоздания отец оставил ему место напротив фотографии — той, которая служила единственным напоминаем об их иллюзии идеальной семьи. И которую отец бессовестно использовал для жалости со стороны других. Чанёль смотрел куда угодно, но не туда. Потому что ему казалось, что мать сейчас вылезет из этой картины стоит ему взглянуть в её глаза. И ударит, а что ещё хуже — обнимет и простит.       Джинхо сидела рядом с ним, угрюмо мешая ложкой суп с водорослями. И чтобы не встречаться с матерью и вспоминать её запах, тепло тела и звонкий голос, Чанёль смотрел на девушку. Синяки сходили, но на их месте появлялись новые. Когда взрослые решили обсудить кое-что более важное и серьёзное, они отправили детей на верхний этаж, чтобы сделать хотя бы вид того, что им вместе комфортно.       Чанёль привёл Джинхо на широкую лоджию, по углам которой располагались декоративные кусты, а в левом — маленький круглый стол с плетенными стульями. Уютно — уголок его матери и его самого, когда мальчику не спалось по ночам, а женщина рассказывала забавные истории из её же детства. Их было много, и каждая словно из комедийного семейного фильма — неповторимая, тёплая и родная.       Чанёль живёт воспоминаниями о том, как всё было невинно и прекрасно. И хорошо.       Пак села на плетенный стул и отвернулась от Чанёля, разглядывая их задний ухоженный двор, как прислуга подстригает обросшие кусты, придавая им форму, как поливают клумбы цветов. Чанёль сел напротив и закрыл глаза от усталости — в этом доме словно было что-то такое невидимое, что выкачивало разом из него все силы.       — Теперь я понимаю, что всё серьёзно. Мне позволяли делать всё, что я хочу, чтобы потом в один момент всё так же мне и разрушить, — тихо начала Джинхо.       Чанёль уверен, что она говорит это лишь потому, что больше некому. У неё есть подруги, и Пак их знает очень хорошо, но, видимо, ей не хочется раскрывать им все карты. В их глазах она хочет остаться всё той же веселой дурнушкой, которая всегда напивается до беспамятства и не волнуется о завтрашнем дне. Ей больно, плохо и одиноко. Но ей не у кого просить помощи, а сейчас она немного пьяна и расслаблена, убаюкана ночным прохладным ветром и тусклым сиянием луны.       — Я ненавижу тебя, и вряд ли когда-нибудь смогу полюбить. Меня всю жизнь готовили к тому, что когда-нибудь моя жизнь будет чьей-то, а не моей. И я ненавижу это — принадлежать кому-то. Но если умру, сделаю легче только своим родителям — не могу поверить, что они расстроятся. У них ведь есть ещё дочь и сын. Куда им я — безработная, опозоренная, безответственная. Я только лишний груз, от которого они решили избавиться, выдав за тебя замуж.       Чанёль слушал, потому что у него не было другого выхода. Парень вообще не уверен, что она говорит это именно ему. Возможно, просто озвучивает мысли вслух. Но даже так Пак стал свидетелем того, как её душа ноет.       — Просто я надеюсь, что ты не станешь меня… — Джинхо вздохнула и зажмурила с силой глаза, — насиловать. Ни физически, ни морально. Это единственное, чего я боюсь. Я устала от побоев внутри здания, который даже домом назвать нельзя, — Чанёль недовольно фыркнул, как только увидел, что девушка аккуратно вытерла слёзы на щеках.       — Ты же знаешь, что мне абсолютно плевать на тебя и на твои желания. Я не стану на тебя и вовсе внимания обращать, как только мы съедемся, — Чанёль встал со стула и подошёл к каменным перилам, опираясь о них локтями и доставая пачку сигарет. — Просто не мешайся под ногами, и всё.       В сигаретах он терялся, мысли мешались в разуме и вылетали также удачно вместе с дымом. Отчего после каждого выдоха в голове гудела пустота, и Чанёль наслаждался этой шаткой иллюзией того, что всё в порядке. Он со всем справится, и не испортит себе жизнь. У него всё под контролем, осталось только подождать время и разорвать помолвку, отказаться от всех его акций и бросить всё на произвол судьбы.       У него есть всё, так что какое-то обычное желание владеть чем-то красивым на пару дней не должно было помешать. Джинхо права — жизнь никогда не должна быть чьей-то. Она должна быть только твоей, ты обязан — именно обязан! — распоряжаться ей так, как тебе захочется.       — Просто давай и вправду не усложнять друг другу жизни. Мы оба ненавидим друг друга и не к чему делать вид, что у нас всё может быть отлично, — Джинхо не хотела сдаваться и уж точно оставлять последнее слово за парнем, поэтому всё никак не могла умолкнуть. Её раздражало в нём всё — от его идеальной красоты до скверного характера, который был таковым лишь из-за прямолинейности. — Я не стану счастливой в нежеланном браке, воспитывая детей, которых я никогда не хотела, и вечно выслушивая твоё нытьё, или и вовсе быть твоей прислугой.       — Знаешь ли, не тебе сейчас диктовать мне условия, — выслушивав все претензии, Чанёль раздражённо потушил сигарету и выбросил окурок вниз, даже не заботясь о том, кто это уберёт после. Он в этом доме больше не живёт. Это никогда не было его домом, и он был бы рад всё сжечь здесь к чертям. — Ты в очень не выгодном положении. И если не я, то какой-нибудь старик, который уж точно не станет терпеть твои истерики и извечное «хочу». Я это выношу только из-за чистой выгоды для себя в будущем, — скривив губы в доброжелательной улыбке, Пак вышел из балкона, а после, пройдя мимо недоумевающих родителей, вылетел пулей на улицу.       Хоть он и простоял на свежем воздухе недавно, но дышать вне этого дома стало намного легче. Он вдохнул полной грудью и с счастливой ухмылкой направился к своей машине. Но как только он захлопнул переднюю дверь и завёл машину, рядом на пассажирское приземлилась Джинхо.       — Давай прокатимся. Меня тошнит от твоего дома, — Пак пристегнула ремень и достала телефон, тут же уткнувшись в него и быстро набирая кому-то сообщение.       — Выйди из машины, пока я тебя не выбросил из неё сам, — парень медленно выдохнул и повернулся к невозмутимой девушке. Словно это не она несколько минут назад плакала и просила Пака быть к ней мягче.       — Не выпендривайся и отвези меня по этому адресу. Я хочу увидеться с Ханыль.