Позвольте Вас любить

      Между ними установилась странная связь, которую нельзя было увидеть невооруженным взглядом, ее можно было лишь почувствовать. Хотя, знаете, и чувство это было довольно условное, ведь… его не было. Офицер стоял перед художником, смотря на его напряженные черты лица, и пытался поймать его взгляд, который он постоянно отводил в сторону. Риторический вопрос Антона остался висеть в воздухе, так и не дождавшись ответа. В голове же Арсения творилось что-то необъяснимое. Это была эйфория, совмещенная со страхом и безысходностью. Да, пожалуй, лишь в его голове могли смешаться все эти чувства. Как ни странно, обстановка не накалилась, как обычно пишут в популярных романах, что лежат на прикроватных столиках у петербургских дам. Мир вокруг не сузился до двух молодых людей, стоявших друг напротив друга, нет. Все продолжало идти своим чередом. Время шло, секунда уползала за секундой, а вдалеке слышались звуки быта семьи Шастун.       — Арсений.       И вот в этот момент явно что-то изменилось. Будто на дороге встретился резкий поворот, отчего вы теперь едете в другую сторону.       Голос офицера заставил Попова наконец поднять глаза. Их взгляды встретились, и это, наверное, можно было считать первым шагом к общению, однако Арсений вновь ушел куда-то в глубины своего сознания, только теперь уже изучая зеленые глаза перед собой.       — Я помешал вам? — Шастун нахмурился от вопроса брюнета, но отрицательно покачал головой. — Нет, что вы, мы только рады принимать гостей в нашем саду, но… Вы даже не предупредили, что будете здесь. — Вас же зовут Антон, верно? — будто не заметив предыдущие слова юноши, спросил Попов, — мы не успели познакомиться с вами на балу. — Все верно. Шастун Антон Андреевич, — офицер протянул руку, на которую художник сразу же обратил внимание. На ней было немало колец разных размеров и металлов. — Попов Арсений Сергеевич, но, вероятно, вы меня уже знаете, — брюнет сцепил руки парней в крепком рукопожатии, — любите кольца? — Ношу их только, когда нахожусь не на службе. Сами понимаете, устав. — Они идут вам, — заговорив почти вместе с Антоном, сказал Арс, поджимая губы. — Что же, спасибо, Арсений… Сергеевич. У нас обед скоро, не желаете остаться? Я уверен, матушка будет только за. — Я бы с радостью, но… — Я не принимаю отказов, Арсений Сергеевич, — искренне улыбнулся Антон. И это была первая улыбка и вообще какая-либо эмоция за весь их разговор. От этой мелочи вокруг стало как-то живее, и брюнет почувствовал, непонятно откуда взявшийся, прилив сил. — Называйте меня Арсений. — Я приму это за положительный ответ. Арсений. — Шастун сделал паузу перед произношением имени художника, отчего оно звучало в разы благороднее и грациознее.

***

      — Как давно он ушел?       Доктор сидел на старом потрепанном кресле, закинув ногу на ногу, чуть покачивая носком своих лакированных туфлей. Он задумчивым взглядом смотрел в окно, наблюдая за чуть заметным колыханием веток от ветра. — Я не знаю… Может, час или два назад. Но вы знаете, это норма для него уходить на долгий срок, однако… — Однако сейчас у него приступ, Лидия Алексеевна! — повысил голос врач, но тут же выдохнул, поджав губы. Он не имел права кричать на эту бедную женщину, — черт знает, что он может сотворить в таком состоянии. И кто будет ручаться за его деяния? — Я, — спокойно ответила женщина, переводя уставшие серые глаза на мужчину, — я его мать. Я несу за него ответственность. — Но ему не пять лет! — У вас есть дети? — прищурилась Лидия Алексеевна. Доктор заерзал в кресле, поджав губы. — Если к вечеру не появится, то, думаю, нам стоит бить тревогу, — перевел тему Волхонский, возвращая свой взор на деревья за окном. — Появится. Всегда появлялся. Вы же сами все знаете. — Знаю… — подтвердил Илья Ильич, и в его памяти сразу же всплыли моменты, как он познакомился с этим странным мальчишкой.       >…из дневника врача-психиатра — Ильи Ильича Волхонского.       3 марта. 1885.       Это удивительный случай. Просто невероятный. Я крайне рад, но и озабочен одновременно тем, что такой пациент попал именно ко мне. Попов Арсений Сергеевич, 1880 года рождения. Его мать обратилась ко мне, думая, что ее сын сошел с ума. Явные признаки: перемена настроения, беспричинный смех, неадекватное состояние. Однако мысли четкие, предложения правильно сформулированы, речь легко разобрать. Я предполагаю, что это может быть циркулярный психоз*. Наблюдения продолжаются.       24 июля. 1885.       Сегодня пациент вновь почувствовал себя странно, поэтому мать тут же обратилась ко мне. Настроения наблюдаемого являются полной противоположностью мартовским. Арсений не разговаривает, постоянно лежит, словно в беспамятстве, при попытке завести с ним разговор полностью игнорирует чье-то присутствие. Не притрагивается к еде третий день.       26 июля. 1885.       Арсений совершил попытку самоубийства путем вспарывания своего живота столовым ножом. Врачи подоспели вовремя. Его жизни уже ничего не угрожает.       29 июля. 1885.       Состояние пациента резко нормализовалось. Арсений будто проснулся от долго сна. Наблюдения продолжаются.       <…>       14 марта. 1886.       Я слепо верил, что излечил того мальчишку. Непонятной природы приступ вновь нахлынул на Арсения. Пациент крайне возбудим, быстро меняет свои решения и говорит матери, что собирается бросить учебу и заняться рисованием.       13 апреля. 1886.       Я подробно изучил рисунки наблюдаемого. Удивительно, как ему удается так невероятно рисовать. Я пытался зацепиться хоть за что-то, чтобы понять причину того, что творится в голове у юноши, но он рисует лишь лица.       8 сентября. 1888 года.       Я сбит с толку. Приступы юноши продолжались все это время. Самое страшное то, что я не могу рассчитать даже цикл происходящего. Единственное, что в моих силах — с ужасом наблюдать за этим и давать настойки, которые вряд ли помогают пациенту.       Следующие записи в дневнике доктора Волохонского были почти идентичны предыдущим. Пациент возбужден. Пациент закрылся от общества. Пациент строит грандиозные планы на будущее. Пациент наглотался таблеток. Пациент сбежал из дома. Все повторялось. Все шло по кругу, и Илья Ильич просто не знал, как разорвать этот сумасшедший круг.

***

      В зале стояла тишина, прерываемая лишь легким звоном приборов о посуду. Обедать у госпожи Верницкой мог не каждый почитаемый человек в Петербурге, поэтому Арсений чувствовал себя крайне странно, ведь он обычный художник, и с чего такая честь выпала ему, он не понимал до сих пор. Но голова Попова была безумной сейчас, именно поэтому он с гордостью осознавал то, что сейчас происходит.       — Что же вы, Арсений, почти ничего не едите? — поинтересовалась Татьяна Андреевна, улыбнувшись своей чуть кривоватой улыбкой. — Все очень вкусно, госпожа. У меня просто слегка пропал аппетит. Вы знаете, это честь для меня — быть здесь. — Благодарите за это Антона, — женщина перевела взгляд на сына. Тоже самое сделал и Арсений. Благодаря тому, что молодые юноши сидели близко, теперь художник мог рассмотреть лицо офицера в деталях: заметить родинку на кончике носа, еле заметные крапинки на щеках и удивительные глубокие глаза. Рука просто требовала кисти и мольберта. — Спасибо, Антон, — медленно, почти по слогам проговорил Арсений, отчего кадык юноши нервно дернулся. — Мы всегда рады видеть вас в нашем доме. Вы прекрасный художник, — ища спасение в глазах мамы, проговорил Антон. И та, видя неловкость сына, спасла ситуацию, начиная говорить о чем-то отвлеченном.       Говоря в общем, обед прошел странно. Художник порой говорил быстро и неразборчиво, отчего все вокруг переглядывались, пытаясь понять, что говорит парень, но тот не останавливался, продолжая рассказывать о разных эпохах в искусстве. Иногда юноша и вовсе замолкал, будто находясь где-то уже не здесь, не в гостиной за обедом. А порой просто неприлично долго смотрел на профиль Антона, мысленно вырисовывая в голове каждую маленькую морщинку около его глаз и каждую родинку. Шастуна это несколько смущало, однако он оправдывал это тем, что «ну, он же художник». А ведь и вправду, это самое правильное объяснение тому, что творилось с Арсением. Можно сказать, что у художников не было пола, не было ориентации и предпочтениях в музах. Они приходили сами, неожиданно, не предупредив. И тогда творцы хватались двумя руками за то, что их вдохновляло. Вот и Арсений не собирался упускать свой шанс.       Обед закончился как-то скомкано. Арсений попрощался с хозяйкой дома, поцеловал ее тонкую ручку и сжал крепкую руку хозяина. Они, естественно, приглашали его вновь прийти на обед к ним, но что-то Попову подсказывало, что это был лишь жест вежливости. То, что он наконец покинул это общество, не могло не радовать, и брюнет даже вздохнул с облегчением, выходя на свежий воздух. Только вот с Антоном он расставаться не спешил.       — Может, мы прогуляемся по вашему саду? Если вы не заняты, конечно же, — Арсений смотрел четко в глаза Шастуну. Вся его неловкость и страх исчезли как ни в чем не бывало, а на место их пришли уверенность в своих действиях и жуткий энтузиазм во всем. — Да, конечно, с радостью, — немного шокировано ответил Антон, начиная медленно шагать по направлению к первой из аллей сада. Сначала парней окружала тишина, и никто из них не решался заговорить первым. Антон — потому что вообще не понимал, зачем ему эта прогулка, а Арсений — так как обдумывал свои слова. Ему стоит поучиться ораторскому искусству, потому что в его голове имелся уже миллион фраз, с которых можно начать разговор о рисовании и творчестве художника, но он все еще молчал, делая неуверенные шаги вдоль кустов жасмина. — Антон, как вы относитесь к моему творчеству? — наконец заговорил Арсений и, кажется, даже услышал одобрительный вздох со стороны юноши. Видимо, ему тоже надоело идти в полной тишине. — Признаюсь, я не видел ваши картины, кроме портрета матушки. Но он правда великолепен. Мама любуется им часами, каждый раз говоря, какой у вас удивительный дар, — Антон усмехнулся, и его смешок поймал и Арсений, поднимая уголки губ. — Я бы хотел… Я бы… Понимаете, — мысли художника почему-то резко начали путаться, наслаиваясь друг на друга, отчего даже слегка закружилась голова. Шастун ничего не говорил, терпеливо дожидаясь, когда брюнет сформулирует свою мысль. — Я бы хотел нарисовать вас.       Молодые люди синхронно остановились, поворачиваясь друг к другу лицом.       — Что? — переспросил Антон, чуть хмуря брови. — Я бы хотел нарисовать вас. Вы, право, очень красивый молодой человек, чью внешность мне не терпится изобразить на бумаге. — Ну… в общем-то я… — теперь мысли путались уже у Антона, — что я должен делать? Вы просто пойдете и нарисуете, а потом покажете? Или… я не совсем понимаю, простите. — Вы просто будете моим натурщиком. — Никогда не делал такого и я не уверен, смогу ли… — Пожалуйста, — тихо сказал Арсений, чуть улыбнувшись, — вам не нужно будет ничего делать. — Хорошо, — Антон тоже улыбнулся, опуская глаза, но тут же поднимая вновь, натыкаясь уже на такие счастливые голубые, — мне нужно будет придти к вам, я так понимаю? — Если вам будет не сложно. Я, конечно, могу прийти к вам, но мне нужно много чего с собой брать и… — Не стоит. Я приду. Скажите лишь когда. — Завтра. Вы сможете завтра? После полудня. Да, это прекрасное время! Завтра, после полудня. Идет? — голос Арсения был наполнен радостью, а в душе царила эйфория. — Хорошо. Я понял. Завтра, после полудня. — Это просто замечательно! Вы не представляете, как осчастливили меня! До свидания, Антон! До завтра! — Арсений широко улыбнулся, делая шаг вперед, как сильная рука схватила его за плечо, возвращая обратно. — Вы забыли дать адрес.

***

      — Матушка! У меня такая замечательная новость! Матушка!       Тишина была ему ответом, но Арсений не сдавался, быстро сбрасывая с себя обувь, и прошел внутрь комнаты, вновь окликая мать. Парень зашел на кухню. Пусто. В комнате женщины тоже никого не было. Студия. Художник осторожно открыл дверь в свою комнату, сразу же натыкаясь взглядом на две фигуры, которые сидели в полумраке, тихо разговаривая о чем-то. Они тут же замолкли, когда в комнате появился Арсений.       — Матушка? Что происходит? — боязливо спросил Попов, делая шаг в комнату. — Илья Ильич? — узнал доктора Арсений. То, что он здесь, явно не сулило ничего хорошего. — Ну, Арсений, поговорим? — Со мной все в порядке, если вы об этом, — настороженно произнес юноша. Каждый мускул его тела сейчас был в напряжении, парень был будто готов в любой момент дернуть с места. — Несомненно. Мы просто поговорим, верно? — в полумраке в руках Волхонского что-то блеснуло, отчего художник перевел взгляд на мать, но та сидела, словно каменная, не замечая немой мольбы сына. — Хотя, знаешь, мы поговорим завтра, да? У нас еще есть уйма времени для разговоров, — голос врача был спокойным и холодным до жути и вызывал неподдельный страх в Арсении. — Вы не тронете меня. — Конечно, нет, — Илья Ильич медленно поднялся с кресла, пряча руки за спиной, — ты, наверное, устал за сегодня. О какой новости ты говорил в коридоре?       Арсений легко поддался этому дешевому приему и тут же начал воодушевленно рассказывать об Антоне, полностью теряя бдительность. Роковая ошибка. Пока парень активно жестикулировал руками, он резко почувствовал неприятное покалывание в плече. Шприц со снотворным медленно начал вводиться под кожу. Глаза Арсения уже через секунду помутнели, начиная медленно закрываться.       — Что вы… Вы не посмеете, — уже падая, говорил юноша, но врач успел подхватить его, укладывая на кровать, — я должен рисовать… завтра, после полудня… Я должен…       Глаза парня окончательно закрылись, а грудь начала медленно вздыматься.       — Сколько он проспит? — тихо спросила Лидия Алексеевна, смотря на спящего сына. — До завтрашнего вечера. Возможно, мы сможем победить приступ таким образом.