Mental breakdown

Сеул. Ночной клуб Stigma.

Чонгук выходит из роллс ройса последним, кивает придерживающему дверь шофёру и бросает окурок на тротуар. Альфа вертит в руке трость и идёт сквозь живой коридор, созданный своими людьми, внутрь самого известного и элитного ночного клуба Сеула. На плечи Чонгука накинуто чёрное пальто от Balmain с соболиным мехом на воротнике, на нём тёмно-серый костюм-тройка от Brioni, чёрные как смоль волосы тщательно уложены. Альфа и его люди проходят прямо по центру танцпола, охране даже не нужно заставлять людей расходиться — они сами разбегаются в стороны, увидев мужчин, и провожают их любопытными взглядами. Чонгук смотрит только вперёд, ни на кого и ни на что не отвлекается, шага не замедляет. Хосок идёт справа от него, сканирует толпу взглядом, угадывает их следующие движения, выискивает, откуда может грозить опасность. Тёмно-красные волосы альфы зачёсаны назад, он, в отличие от Чонгука, одет в чёрную кожанку поверх белой, облегающей подтянутое тело футболки и узкие чёрные джинсы. Альфы поднимаются на второй этаж и останавливаются перед массивной дверью в ожидании, пока их люди разговаривают с охраняющими её парнями. Разговор длится больше положенных Чонгуком пяти секунд — Хосок театрально вздыхает и делает шаг к двери. Оставив позади два трупа, мужчины оказываются в большом зале, прямо посередине которого бурлит джакузи, спокойно вместившее бы человек восемь одновременно. Сейчас в нём сидят трое омег и двое альф. Стоит мужчинам войти внутрь, как все, кто находятся в комнате, затихают. По краям от джакузи расположены диванчики с низкими столиками, заваленными бутылками с дорогим алкоголем, и недалеко от него круглая стойка, на которой танцует полуголый омега — на парне только набедренная повязка из позолоченной парчи. Почти все диванчики заняты, Хосок приблизительно подсчитывает в голове, сколько в комнате может быть оружия. Потом альфа поворачивается к диджею и скрещивает ладони, заставляя того вырубить в помещении музыку. — Кто главный? — Чонгук обводит презрительным взглядом восседающих на диванах альф, каждый из которых уже потянулся к поясу. — Какого хуя вы творите? Кто вы вообще такие? — с дивана по центру поднимается грузный мужчина и, оттолкнув сидящего у него в ногах омегу, двигается на Чона. — Кто здесь главный? — повторяет свой вопрос Чонгук, впившись в мужчину взглядом. За мужчиной сразу останавливаются двое грозного вида альф, и тот, приблизив своё лоснящееся от жира лицо ближе к Чонгуку, шипит тому в лицо: — Я. — Теперь главный здесь я, — спокойно говорит Чон. Мужчина несколько секунд смотрит в глаза альфы, а потом начинает громко смеяться. Чонгук только усмехается, ждёт, когда тот перестанет гоготать, а потом, легонько повернув голову влево к своим людям, приказывает: — Закройте двери. Чон вновь возвращает внимание к вытирающему выступившие от смеха слёзы в уголках глаз альфе, смотрит на стоящих за ним громил и, резко достав спрятанный в корпусе трости меч, чётким движением, за которым даже Хосок уследить не успевает, перерезает мужчине горло. Альфа хватается за горло и, разбрызгивая кровь, бьющую из сонной артерии, заваливается на бок. Ещё два движения — и у ног Чонгука лежат двое альф. — Я же сказал, теперь клуб мой, — Чонгук убирает меч в трость. — Никто отсюда не выйдет, — поворачивается он к Хосоку, который сразу стягивает с себя кожанку. Чон, перешагнув через трупы на полу, хватает со столика бутылку шампанского и проходит к дивану. Звуки пуль, драки, криков, визг омег мешают альфе отдыхать — Чонгук посылает к блюющему от страха и рек крови за пультом диджею своего человека и просит включить что-нибудь приятное. Пятнадцать минут спустя в комнате не остаётся ни одного живого альфы, который бы не принадлежал клану BST. — Иди ко мне, малыш, — Чонгук хлопает по бедру, смотря на сидящего на коленях и плачущего у шеста омегу. — Будем праздновать. Омега испуганно смотрит на альфу, обводит взглядом комнату, которая окрашена в красный, и на трясущихся ногах спускается на пол. Он, хлюпая босыми ногами по залитому кровью полу, идёт к развалившемуся на диване мужчине. Поскальзывается, падает на колени, вновь поднимается и, утирая запачканными в чужой крови руками слёзы, останавливается напротив. Чонгук притягивает его к себе, усаживает на колени и прижимает его голову к груди. Поглаживает по волосам, водит пальцами по щеке, успокаивает. Хосок падает на диван рядом и, откинув голову назад, прикрывает веки. Он весь перепачкан в крови, белая футболка теперь бордовая, кровь сохнет и противно липнет к телу, но альфе надо перевести дух. — Мне не помешает душ, — усмехается он и смотрит на руки, утирает сгибом локтя забрызганное чужой кровью лицо. — В этих свиньях крови океан, — отвечает ему Чонгук, продолжая поглаживать трясущегося на его коленях омегу. — Я хочу, чтобы клуб переделали. Здесь пахнет дешевизной и безвкусицей — джакузи, шест — это, что, блядь, мелкий притон или элитный клуб? Ещё бы позолоченных слонов у дверей выставили, махараджи ебанутые, — сплёвывает альфа. — Потому что мало обладать деньгами, надо ещё вкус иметь, но это же разбогатевшие за один день барыги, чего ты ждал? — пожимает плечами Хосок. — Эту дыру за сутки сделают такой, какой ты хочешь, — я распоряжусь. И кстати, я скинул текст Кэлу, он с копами разберётся, — выдыхает Хосок и тянется к бутылке, пьёт прямо из горла. — Прекрасно, — Чонгук разворачивает омегу лицом к себе и просит перестать плакать. Большим пальцем утирает скатывающуюся вниз по лицу слезу, а потом легонько касается скул губами. — Когда у нас первая встреча с кланом Мин? — Хосок встаёт на ноги. — Они решают вопрос о свадьбе. Думаю, если так пойдёт, на ней только и встретимся. А пока закажи лучшую выпивку, и пусть вызовут лучших блядей. Хочу «Добро пожаловать» от этого долбанного города, пусть чествуют нового короля, — говорит Чонгук Хосоку и отпускает его. — А ты, малыш, скользи вниз, на колени, покажи, как ты умеешь работать язычком. Умеешь ведь? — Чонгук обхватывает ладонями лицо омеги и смотрит в глаза. — Потому что если не умеешь, мы его тебе отрежем. Зачем тогда такой кукле, как ты, язык, не стихи же мне декламировать. Омега часто-часто кивает и послушно сползает на колени.

***

— Ты ведь знаешь, что скоро я стану мужем самого крутого альфы в мире, и нам придётся заканчивать наши отношения, — Юнги взбирается на бёдра лежащего на кровати и просматривающего почту на телефоне Намджуна. — У нас с тобой нет никаких отношений, — говорит Ким, не отрываясь от экрана телефона. — Не будь букой, — дует губы омега и, вырвав телефон из его рук, отбрасывает в сторону. — Вот уже два года мы проводим чудесные ночи в этой постели. — Вот именно, — Намджун резко поворачивается и вжимает омегу в простыни. — Нам хорошо в постели, но отныне пусть тебя удовлетворяет твой любимый Чон Чонгук. Так что сегодня ты в последний раз приезжаешь в мою квартиру, — Намджун целует парня в подбородок и, спустившись вниз, покрывает поцелуями его горло. Юнги приподнимает задницу, позволяя альфе стащить с него джинсы и бельё, и сам сразу разводит ноги. — А вдруг он бревно какое-то, — выгибаясь, продолжает Мин. — Можно я буду прибегать к тебе тогда за дозой? — Во-первых, я очень сомневаюсь, что он бревно, — Намджун кусает омегу в ключицу. — Во-вторых, ты, малыш, сам не понимаешь, с кем связываешь свою судьбу — он похоронит нас живьём и в одном гробу. В-третьих, весь город может думать, что ты блядь та ещё, но я-то знаю, что я твой первый альфа и на сегодняшний день последний, откуда ты знаешь, что такое бревно, — усмехается Намджун и, пристроившись, делает первый толчок. — За твою грубость я начну ненавидеть тебя не только прилюдно, но и по-настоящему, — Юнги цепляется руками за шею альфы и, приподнявшись, сам насаживается. — И потом, если ты мне откажешь когда-нибудь, я скажу отцу, что ты трахаешь моего папу. — Ну ты и сука, ты же знаешь, что это ложь, — шипит альфа и нарочно двигается грубо, причиняет боль. — Но отец же правды не знает, а я как предоставить информацию найду, ты не переживай, — морщится Юнги и бьёт альфу в плечо. — Перестань, мне больно! Намджун не отвечает, резко переворачивает его на живот и, не позволяя больше открыть рта, остервенело втрахивает в постель.

***

Чимин уже полтора часа пытается отмыть пиджак в тазике в крохотной ванной, но пятна только расползаются, и серый пиджак сейчас больше серо-буро-малинового цвета. Приближение истерики Пак почувствовал ещё в автобусе по дороге домой, но сейчас она уже стоит в глотке, рвёт её, просится наружу. Чимин мокрой рукой убирает волосы со лба и со злостью швыряет пиджак на растрескавшийся кафель. И именно тогда он слышит, как открывается входная дверь, и сползает на пол. Больше не выходит — терпеть и ждать не получается. Это всё слишком. Чимин больше не справляется. Надо решить: или вскрыться, или начать меняться. Говорят, когда тяжело, всегда находится радость хоть в чём-то, что заставляет идти дальше, придаёт смысл. Чимину не просто тяжело — ему невыносимо. Но куда ни повернёшься — вместо луча света одни копья да стрелы, он людям улыбки, а они ему кулаки. У Пака нет друзей, но он очень хочет, нет любви, но ему она жизненно необходима, нет помощи… кажется, и не будет. Видимо, высшие силы решают, что он и без всего этого обойдётся. До сих пор обходился. Всё, чего хочется сейчас, — это стабильный кусок хлеба и хоть капля человеческого тепла, чтобы кто-то прижал к себе, хоть на пару секунд своим теплом бы поделился, потому что Чимину холодно, потому что у него на душе вьюга воет. Но всё, что ждёт его за пределами ванной, — очередные оскорбления или побои. Чимин думает, что его всё равно нет, будто — он тень, влачащая жалкое существование по миру вот уже двадцать лет, зачем тогда бояться? Кого тогда бояться? Тот, кому терять нечего, — уже и так проигравший, так почему бы не попробовать, не прекратить всё здесь и сейчас. Не встать на ноги, не плюнуть на все устои и принципы, не перейти через себя — почему бы и нет? Ведь вся эта грёбанная принципиальность и правильность ему ничего не дали, долю не облегчили. Пусть горит всё огнём. Он выползает из ванной и идёт на кухню, где за столом сидит, как и всегда, нетрезвый отец. Пак достаёт из маленького и шумящего как мотор аэроплана холодильника миску с лапшой и овощами и перекладывает на сковородку, чтобы согреть. Чимин боится начинать разговор, но больше вариантов нет. Он несколько секунд собирается мыслями, сам себя подбадривает, убеждает, что хуже всё равно не будет. — Я хочу начать работать, — Чимин мнётся у плиты, лицом к отцу не поворачивается. — Ты и так работаешь. — Я буду работать по ночам. Тех денег, которые я получаю на подработках, мне не хватает, а впереди зима, у меня нет даже тёплой куртки, — Пак сам себе удивляется, он сказал столько слов и голос даже не дрожит. — Куда ты, мразь, деньги-то деваешь? — вскипает альфа. — На тебя! Ты забираешь всё, что я зарабатываю, — восклицает омега и продолжает нервно помешивать еду. — Ах ты, сучёныш, совсем ахуел так с отцом разговаривать? — альфа отодвигает стул и встаёт на ноги. — Блядствовать будешь? По рукам пойти решил? — Что угодно, просто перестать в этом дерьме жить, — Чимин поворачивается к мужчине и даже выдерживает его взгляд. — Танцевать, я буду танцевать, мне пару месяцев назад предлагали, там хорошо платят, — альфа делает шаг к нему: чем больше отец надвигается на него, тем быстрее Чимин теряет весь пыл. — Я знал, что ты шлюха, весь в своего папу пошёл, такая же мразь, — рычит мужчина. — Только ещё одному омеге я позорить себя не позволю. — Тогда будь добр, перестань шляться по кабакам и найди работу, — кричит на него Чимин и получает первую пощёчину. — Я убью тебя, суку, что ты смеешь так со мной разговаривать, — альфа тянется к своему поясу и начинает расстёгивать ремень. — Давно, видать, я тебя не порол. — Я тебе не позволю, не сегодня, — омега сильнее сжимает в руке сковородку. — Я больше не позволю бить меня, унижать. Или ты меня убьёшь сейчас, или я уйду, и больше мы никогда не увидимся. — Тварь, — орёт на него мужчина и, выдернув из пояса ремень, бросается вперёд, но Чимин что есть силы бьёт его горячей сковородой по лицу, а следом сразу по голове. Омега пару секунд смотрит на лежащего у своих ног мужчину, на кровь, стекающую по виску, а потом бросается в спальню за вещами. Пак второпях пихает в рюкзак все свои учебники и, схватив свои жалкие пожитки, бежит на выход. Сегодня Чимин переночует на улице, а завтра после уроков сходит в Stigma и спросит, в силе ли предложение, которое ему сделал их агент месяц назад. В этот дом он больше никогда не вернётся.

***

Чимин спит первые две пары, положив голову на парту, а на третьей мечтает о стаканчике кофе, на который у него нет лишних денег. Поняв, что если проспит и третью пару, отдельно ему потом никто ничего объяснять не будет, а экзамены на носу, он идёт в туалет умыться ледяной водой и отогнать сон. Всю ночь он провёл сидя на скамейке в парке у университета и так и не сомкнул глаз. Вещи ему пришлось оставить в кладовке на первом этаже. До того, как пойти в клуб, Пак планирует на оставшиеся сбережения снять хотя бы комнатку в общежитии через дорогу. Чимин долго умывается и уже высушивает салфетками лицо, как в туалет заходит Мин Юнги. Омега одаривает его презрительным взглядом и, фыркнув, идёт к подоконнику, по пути больно толкая Пака в плечо. — Ты же не слепой вроде, — шипит, смотря на омегу через зеркало, Чимин. — Ах, прости, — театрально закатывает глаза Мин и запрыгивает на подоконник. — Не заметил тебя, и я не виноват, просто ты настолько серый, что со стенами сливаешься. И не стыдно тебе в таком виде заваливаться в университет? Ты так хочешь, чтобы тебя жалели? — А тебе не стыдно быть таким гандоном? — Чимин останавливается напротив и смотрит прямо в глаза. — У тебя прям язык развязался, думаешь, я один тебе задницу не надеру? — приподняв бровь, спрашивает Мин и поджигает сигарету. — Я тебя не боюсь, и ты никто без денег своего отца и своих прихвостней. — Зато я не выгляжу как бомж и не хожу целый год в одной рубашке. Ты хоть её стираешь? — Юнги выпускает дым прямо в лицо парню. — Я не намерен тратить свою перемену на такого урода, как ты, — Пак бросает салфетки в урну и идёт к двери. — Эй, чучело, — Юнги вытягивает вперёд ногу и указывает взглядом на свой ботинок. — Почисти мне обувь, дам щедрые чаевые, даже рубашку купить сможешь. Чимин останавливается на пару секунд, а потом срывается вперёд и, схватив Мина за ноги, стаскивает того с подоконника. Омега падает на пол и больно бьётся копчиком. Юнги выругивается, моментально подскакивает на ноги и бьёт Чимина в солнечное сплетение. Так и оставив согнувшегося пополам парня на полу, Мин, смачно плюнув на пол, идёт на выход.

***

В клубе замена персонала, что очень сильно расстраивает Чимина, который понимает, что менеджер, с которым он был знаком и кто занимался подборкой танцоров, уволен. Но у Чимина нет других вариантов, кроме как идти до конца, поэтому он настаивает на встрече с новым менеджером, который назначает ему просмотр через два часа. Всё это время Пак делает уроки на скамейке в своём любимом парке, а потом возвращается в клуб и танцует как в последний раз в жизни. Потому что если его не примут — это и вправду будет последний раз. Когда папа был жив и у них была нормальная семья, он водил Чимина на танцы и радовался его успехам. Пак занимался сперва балетом, а потом переключился на стрип-пластику, но после смерти папы его отец спился, потерял работу, и пришлось всё бросить. Но Чимин всё помнит и, более того, прибираясь дома или просто пытаясь отвлечься, постоянно танцует. Его кандидатуру одобряют в клубе и сразу дают ему график работы. Выплатить хоть какую-то сумму заранее менеджер отказывается — говорит, что как минимум неделю он должен посмотреть на Пака, но так как эта неделя будет оплачиваться, Чимин спокойно может снять комнатку не на ночь, а на неделю, правда от еды придётся отказаться, но он перебьётся и одним хлебом.

***

Юнги зол. Совсем немного расстроен, но больше всё же зол. Намджун ясно дал понять, что больше он с ним видеться у себя дома не желает. Не то что Юнги влюблён в брата и хочет быть с ним, просто Намджун был единственным, кто делился с ним теплом, согревал в своих объятиях, кто подпускал так близко, и секс у них был крышесносный. Но всё кончено. Юнги теперь надо вступать в брак с чёрт знает кем, и, пусть тот альфа богат и знаменит, — Юнги не уверен, что им будет хорошо вместе. Копировать жизнь своих родителей тоже нет желания. Но у Юнги всё равно никто ничего спрашивать не будет, а моральный ущерб он компенсирует себе дорогущими подарками от будущего мужа. Юнги постарается — раз уж этот альфа берёт себе в мужья местного короля, то пусть и раскошеливается. Юнги всё уже решил. Пока можно и поразвлечься. Омега приезжает к клубу Stigma последним и, уже выйдя из машины и отпустив шофёра, замечает, что все его друзья толпятся у входа и, более того, перед клубом стоят новые незнакомые Мину охранники. Юнги поправляет рукава белоснежной, абсолютно прозрачной блузки, под которой отчётливо видны ореолы сосков, и идёт прямиком к охранникам — не останавливается, не замедляет шаг, знает, что все расступятся, должны, но прямо перед омегой вырастает «шкаф», преграждая ему путь. — Не понял, — Юнги поднимает густо накрашенные глаза на лысого альфу. — Ты кому путь перекрыл? — Тебе, — басит мужчина. — Вызовите мне управляющего, — поворачивается Мин к другому охраннику. — А ты, — смотрит он на так и застывшего перед ним мужчину. — Прочищай горло, будешь прощение просить. На коленях. Альфа пару секунд не моргая пялится на омегу, а потом начинает громко смеяться, к нему присоединяются другие охранники, и Юнги, окончательно разозлившись, тянется к мобильному. — Вам всем, — охранник обводит взглядом Мина и компанию. — В клуб вход запрещён. Вы не проходите фейс-контроль, — подмигивает бугай Юнги. — Какой нахуй фейс-контроль? — восклицает омега. — Ты свой фейс вообще видел? Я бог в этом городе, а ты, мразь, будешь всю жизнь грузчиком в порту работать, я об этом прямо сейчас позабочусь. Юнги набирает номер и подносит к уху. Намджун, как и всегда, когда он нужен, не отвечает. Отцу звонить нельзя, поэтому Юнги набирает своего шофёра и приказывает ему взять его телохранителей и вернуться обратно в клуб. — Мальчик, — тем временем обращается к нему бугай. — Кончай ежа голой задницей пугать. В клубе его хозяин и важный гость — никто сегодня туда не пройдёт, хоть президенту позвони. — Мой отец, — шипит ему в лицо Мин. — Тот, кому президент каждый день задницу подтирает, так что ты очень сильно пожалеешь о сегодняшнем вечере и… Договорить омега не успевает, потому что охрана резко начинает суетиться, и бугай отходит от Юнги. Ко входу подгоняют несколько автомобилей, прямо у бордюра останавливается чёрный роллс ройс, и Юнги понимает, что все его друзья мигом куда-то испарились, и он стоит один посередине красной дорожки и бегающей туда-сюда охраны. Мин отходит немного в сторону и, твёрдо решив, что в клуб он всё равно сегодня попадёт, останавливается в десяти шагах от роллса, рядом с одним из бугаев. «Значит, гость сваливает, прекрасно, — думает Мин. — Как раз подъедут мои, разнесут тут всё к херам, а потом этому лысому уроду я петарду в жопу затолкаю». Юнги от мыслей отрывает идущий к роллсу и остановившийся у машины высокий альфа с красными волосами. Парень не местный — никто из них не местный — даже внешность у них другая, кажется, большая часть китайцы. Альфа стоит у раскрытой дверцы автомобиля и, очевидно, кого-то ждёт. Юнги замечает того, кого ждёт красноволосый, сразу же — не заметить такого альфу невозможно. Он твёрдой походкой идёт к роллсу, у него чёрные как ночь волосы, на нём чёрный костюм, одна рука в кармане брюк, во второй он вертит трость. Этому мужчине о себе и объявлять не надо — одно его появление уже показывает, кто тут главный. От него исходит настолько сильная волна уверенности и силы, что Юнги даже пошатывается, мечтает за бугая рядом зайти, лишь бы исчезнуть с поля зрения этого демонического альфы. Даже воздух резко меняется — густеет, каждый вдох глотку обжигает. На дворе ночь, но настоящий мрак будто только наступил — у Юнги волосы дыбом встают. «Вот, наверное, как выглядит предвестник Апокалипсиса», — думает омега и пытается не упустить ничего. Мин бы посмеялся над собой, но ватные ноги и дрожащие пальцы никаких, даже лёгких улыбок не вызывают. От этого альфы кожа по швам расходится, Юнги бы папу поискал, чтобы за руки взяться, вот только Сохён нормальным папой никогда не был, а у Юнги имидж непробиваемого, чтобы так из-за какого-то Демона его сломать. Мин знал, что одет очень легко, он не планировал торчать на улице, думал сразу внутрь пройти, но холод этот другой — так холодно до этого альфы не было. Этот мороз до костей пробирается, Юнги изнутри вымораживает. Альфа кладёт руку на дверцу, не спешит садиться. Юнги смотрит на длинные пальцы: на указательном и мизинце кольца, на мизинце с печатью — Юнги думает, что оно похоже на кольцо отца. Омега рассматривает выглядывающее из-под рукавов рубашки тату, которое покрывает кисть и пальцы, и шумно сглатывает. Поднимает глаза к его лицу, зависает на точёном профиле. Альфа чувствует его взгляд, медленно поворачивает голову вправо, и Юнги бы опустить глаза, ещё лучше — исчезнуть, испариться, но он словно в трансе. Мину кажется, он видит даже, как и где пересекаются их взгляды, видит искры, разлетающиеся в стороны от столкновения, отшатывается назад. Альфа скользит плотоядным взглядом по фигуре парня, вновь возвращается к его глазам, скалится, заметив, как омега задирает подбородок, как смотрит на него свысока. Чонгуку интересно. Мальчишка так усиленно смелость изображает, даже взгляд выдерживает. Чонгук любит, когда интересно. Юнги не робкого десятка — и это перед ним должны взгляды отводить, а не он. Юнги кривит губы в улыбке, демонстративно поправляет платиновые волосы, не уводя взгляда, и усмехается. Мин божественно выглядит, и он это знает. У Чонгука интерес повышается. Он кончиком языка свои клыки проверяет, глубоко затягивается, но ничего не чувствует, хмурится. Омега красивый, очень красивый, но есть в нём что-то отталкивающее и, плюс ко всему, он не пахнет. У Чонгука нюх острый, за километр запахи чувствует, а этот в десяти метрах, и Чонгук все запахи отличает, но у этого — мёртвая зона. У Чонгука нет времени разбираться что и почему. Не сегодня. Хосок следит за взглядом друга, медленно сканирует омегу, но Чонгук резко тянет дверцу на себя и садится в машину. Юнги так и остаётся стоять, пропускает, когда все уезжают, когда наступает тишина и на предложение ухмыляющегося охранника, что теперь можно войти, отмахивается и идёт к уже подъехавшему мерседесу. Приказывает телохранителям вызвать ещё людей и разнести к херам клуб, отдельно показывает своим псам лысого охранника и просит шофёра увезти его домой.

***

— Ты опять не можешь уснуть? — Юнги взбирается на кровать брата и, обняв его со спины, укладывается рядом. — Я же просил, когда тебе снятся кошмары, приходить ко мне. Если бы я не почувствовал, ты бы так и лежал с открытыми глазами до утра? — Мин ерошит его волосы и целует в шею прям у линии роста. — Засыпай, сегодня я с тобой посплю, и никакие монстры в твой сон не залезут. Тэхён кладёт ладонь поверх обнявшей его за живот руки и прикрывает веки. Тэхёну было десять, когда это случилось. Он долго уговаривал родителей пустить его с ночёвкой к его другу, но в семье Мин, привыкшей даже в туалет с охраной идти, ночёвки вне дома тогда были запрещены. В один из дней отец сам предложил Тэхёну уйти к другу, а Юнги переночевать с Сохёном в другом их доме. По его словам, мастера будут что-то переделывать в гостиной. Оказалось, он пронюхал про нападение в тот вечер в последний момент и еле успел подготовиться. Тэхён забыл плюшевое сердечко, которое он называл и называет Тата и с которым спит, и вспомнил об этом только когда детей уже укладывали. Он попросил родителей друга отвезти его обратно в особняк за игрушкой. Омега бы без Таты не уснул. Тэхён выпрыгнул из машины у ворот и до дома бежал один, чтобы быстро забрать игрушку и убежать обратно. Вот только это был последний вечер, когда Тэхён был на улице. В гостиной его ждала гора трупов, залитый кровью пол и отец, который бил какого-то мужчину по голове молотком и требовал сказать от кого они. Тэхён так и замер посередине этого ада, узнавая среди убитых и прислугу дома, и даже подростка-сына их экономки. Будто кто-то вошёл в особняк с пулемётом и просто перестрелял всех подряд. Он тогда потерял сознание, а в себя пришёл уже в больнице, где первым делом попросил закрыть шторы, не впускать в палату солнечные лучи — он так притворялся, что ночь. Тэхён убеждал себя, что он спит, что реальности нет, что трупы он видел во сне. С той ночи он видит их и во сне, и в реальности — спастись от них не удалось и не удаётся. Даже спустя столько лет он просыпается с криком от ощущения, что лежит на пропитанных кровью простынях, не разговаривает с отцом, сходит с ума от одного его голоса и почти не живёт. Тэхён ненавидит свою фамилию, своего отца, свой дом — он мечтает уехать отсюда далеко и надолго. Мечтает забыть о своих корнях. Но в то же время он прекрасно понимает, что это всё просто мечты. Тэхён обречён тонуть в крови, она везде: она даже в воздухе в этом проклятом доме, она капает с его ладоней густой вязкой жидкостью. От неё не убежать. Он обручён с ней. Тэхён представитель клана, и он свяжет судьбу с таким же убийцей, как его отец, которого даже выбирать будет Инсу. Если хоть один альфа во вселенной согласится связать свою судьбу с тронутым умом параноиком, обрекшим себя на заточение в четырех стенах.

***

Чимин почти не спит, плохо ест, но на деньги, заработанные за неделю в клубе, он уже снял себе маленькую квартиру. Чаевыми, которыми его осыпали клиенты, — он может оплатить её на месяц вперёд. От отца ничего не слышно, но Чимин специально ходил к его любимому кабаку и видел его там — старик жив и, более того, опять пьёт как лошадь. Паку всё ещё сложно, ему стоит адского труда бороться с застенчивостью и скованностью, но он нравится клиентам своей ангельской внешностью, своим неумением смотреть в глаза, а менеджер думает, что Чимин играет роль и призывает его так и продолжать. Чимин танцует на шесте в главном зале внизу. В зале одновременно совмещены два концепта. Танцоры слева в чёрных чулках, кожаных чокерах и кожаных шортиках сильно накрашены и двигаются агрессивно. Танцоры справа в венках из белых цветков, в золотистых сандалиях и таких же золотистых коротких шортах. Чимина из-за внешности пока распределили направо к ангелам, но, по словам менеджера, он прекрасно может сыграть и чертёнка. На приват танцы Чимина не зовут. Он новенький, неопытный и пока слишком скованный. Чимин ни с кем почти не общается, только улыбается клиентам, иногда на перерывах перекидывается парой слов с барменом и, закончив смену, сразу бежит домой. Но сегодня, стоит ему выйти на сцену, как менеджер снимает его с неё и отправляет наверх. Пак слышал от других танцовщиков, что там сидят обычно самые важные гости или хозяин. Туда всегда поднимались одни и те же танцоры, а сейчас Чимин, сопровождаемый злыми взглядами, закрепляет на золотистых волосах венок и поднимается по лестнице. Паку открывает дверь бритоголовый охранник и сам же провожает его до шеста посередине комнаты. Вокруг маленькой сцены несколько диванчиков и столиков, но все они пустые — занят только один, на котором, перекинув ногу за ногу и облокотившись о подлокотник, сидит черноволосый альфа. Он скользит взглядом по полуголому телу, наблюдает за тем, как стесняется парень его откровенного взгляда, и наслаждается. Пак, который мечтает провалиться под землю от этого обнажающего душу взгляда, поднимается на сцену, но альфа вытягивает руку вперёд и пальцем подзывает к себе. Чимин несколько секунд непонимающе смотрит на него, а потом всё-таки подходит и останавливается напротив. — Значит, ты ангелочек? — спрашивает брюнет и проводит ладонью по обнажённому животу. Чимина хватает только на то, чтобы кивнуть. Рука на животе будто раскалённая, омеге кажется, он его ладонью клеймит. — А знаешь, кто я такой? — альфа притягивает парня за бёдра ближе и смотрит снизу вверх. Чимин отрицательно машет головой и быстро уводит взгляд. У брюнета на дне зрачков будто пропасть чёрная, Чимин в неё провалиться никакого желания не имеет. — Я дьявол, и этой ночью мы с тобой согрешим, спустимся в саму преисподнюю. Я искупаю тебя в грехе, покажу ад, и он тебе понравится настолько, что ты захочешь остаться. Чонгук не даёт омеге ответить — резко приподнимается и, схватив отшатнувшегося от неожиданности парня, толкает его на диван. Громкая музыка и горячие губы приглушают крики поздно опомнившегося Чимина. Охрана плотнее прикрывает двери в зал и продолжает обсуждать итоги недавнего футбольного матча.