Mental breakdown

Чонгук требует охрану позвать менеджера клуба и идёт обратно к дивану, у подножья которого, обняв колени и укутавшись в пиджак альфы, сидит Чимин. Чонгук наливает себе виски в бокал и, взяв его, опускается на диван. — Простите, — шепчет в сотый раз Чимин и утирает тыльной стороной ладони мокрое лицо. Чимин не знает, что делать, не знает, куда себя девать, как говорить и как быть. Он будто загнанный в клетку зверёк. Вот только клетка эта невидимая, этот альфа его одним взглядом в неё усадил, цепями приковал, и Паку кажется, что он даже дышит только потому, что ему это сейчас разрешают. Чимин до конца не понимает, что произошло и за что вообще он извиняется. Он абсолютно растерян, и единственное желание — это сбежать отсюда, запереться у себя и не вылезать больше никогда. Этот альфа разложил его на этом же диване: просто стащил с него шорты и развёл ноги. Чимин сопротивлялся как мог, даже кусался и царапался, но мужчине было плевать, он просто вжал его лицом в обивку, приказал заткнуться и трахнул. У Чимина болят запястья, горят обкусанные губы и чудовищно ноет задница, но он на физическую боль не реагирует, почти не замечает её, потому что сильнее всего болит душа. Наверное, это именно она. Чимин будто выпил галлон кислоты, и она его изнутри разъедает, плавит кости. Тянет блевать, но Пак боится, что его за это накажут. А тошнит его от себя, от своей беспомощности, от своего осквернённого абсолютно незнакомым альфой тела. Он им воспользовался как вещью, кончил и отбросил в сторону. Чимин даже имени его не знает. Он и альф до него не знал. Он и так потрёпан жизнью, вывернут наизнанку, а теперь и это. Чимину омерзительно от себя, от своей кожи, всё ещё зудящей от нежеланных прикосновений, хоть сдирай. Он продолжает обнимать свои колени и трястись на полу непонятно то ли от холода, то ли от страха. — Девственник, значит, — Чонгук делает большой глоток и одаривает Чимина язвительной улыбкой. — Я тут менеджмент сменил, своих людей понаставил, а они мне такие неприятные «сюрпризы» делают. — Простите, — опять шепчет Пак и косится на оружие на столике. — Заткнись, — отрезает его Чонгук. — Ты почему извиняешься? — альфа нагибается и, схватив парня за горло, подтаскивает к себе. — За что ты извиняешься? За то, что я тебя трахнул? Серьёзно? Не будь тряпкой, малыш. А извиняться будет менеджер за то, что портит так необдуманно товар и лишает меня прибыли. Чонгук отпускает омегу и проверяет телефон. Чимин тем временем немного приходит в себя и даже с благодарностью принимает подвинутый к нему бокал альфы. — А что… что вы сделаете с ним? — смелеет омега. — Накажу. — Как? — Увидишь. — Он не знал, потому что я не думал, что это важно. Я пришёл танцевать, — опять срывается Пак. — Пожалуйста, он ни в чём не виноват, — Чимин поднимает полные мольбы глаза на альфу. — Знаешь, малыш, лет семь назад я бы на твои глазки, может быть, и повёлся, — улыбается Чон и, подняв омегу с пола, сажает на колени. — Когда-то очень давно один красивый, настолько же очаровательный омега попросил меня помиловать телохранителя моего отца, который, кстати, данные о делах моего отца передавал другому китайскому клану. Тот омега всё время повторял, что я не чудовище, я не монстр, я не должен уподобляться отцу, должен быть другим. И я ему поверил, я дал слабину. Я не убил того альфу, приказал просто избить. Хотел доказать моему омеге, что могу быть другим, могу стать тем, кем он хотел. Ослушался Хосока, отца и, самое главное, себя, пошёл против своих принципов, — Чонгук умолкает, снова тянется к бокалу. — И вы об этом пожалели? — в Чимине просыпается любопытство, очень хочется дослушать. — Пожалел, и не только я, — Чонгук ставит бокал на столик и удобнее располагает Чимина на коленях. — Тот альфа ушёл из моего клана, забрав с собой важные документы и моего омегу. Они сбежали на Тайвань, а потом оттуда в США. — Это грустно, — вздыхает Пак. — Это не всё, — усмехается Чонгук. — Я нашёл их. Чимин весь подбирается, даже пальцы, до этого цепляющиеся за руки альфы, убирает. Пак хочет спросить, что было потом, но в то же время он уже знает ответ, тут сомневаться не приходится. Есть в этом альфе что-то тёмное и пугающее, и с каждой минутой этой мглы всё больше, Чимин её физически осязает. — И что было дальше? — тихо спрашивает он. — Усадил их в красный мустанг и спустил в Гранд-Каньон, — спокойно говорит Чонгук. — Их оттуда даже и не доставали. Сам понимаешь, там сложно даже вертолёту пролететь, так что покоятся вдвоём в мире и любви на дне ущелья. А я с тех пор не прощаю, поэтому ты сейчас посидишь тут, — Чонгук усаживает омегу на диван и смотрит на вошедшего менеджера. — А я поговорю с моим работником. — Ты прислал ко мне девственника, — Чонгук останавливается напротив вошедшего альфы. — Ты отвечаешь за персонал, за доход клуба, ты получаешь огромные деньги и при этом так необдуманно растрачиваешь товар? — зло спрашивает его альфа. — Во-первых, это какая смелость нужна, чтобы прислать мне всё время плачущего, сопротивляющегося, а ещё и девственника? — ледяным тоном спрашивает он и продолжает буравить взглядом чуть ли до пола не склонившегося мужчину. — Если ты главному клиенту города поставляешь неподготовленный товар, что же ты другим предлагаешь? Они все уходят отсюда недовольными? Портишь моё имя? — Простите, прошу вас, я подумал, что вам понравится свежая кровь, я заметил, как вы смотрели на него, когда он танцевал, — заикаясь, отвечает мужчина. — А это хорошо, это мне нравится, — ухмыляется Чонгук. — Люблю наблюдательных, — он идёт обратно к дивану. — Отрубите ему руку, — резко поворачивается альфа к охраннику у двери. Мужчина падает на колени и начинает слёзно молить о пощаде. — Правую. Именно ей он и лишает меня дополнительных денег. А потом ты, урод, пришлёшь мне в офис отчёт о тех клиентах, которые приходят повторно. Если их будет меньше сотни, то я прикажу отрубить и вторую, — Чонгук поджигает сигарету и наблюдает за тем, как пытающегося сопротивляться мужчину утаскивают из комнатки. — Если ты сейчас начнёшь плакать, — Чонгук смотрит на застывшего статуей и явно собравшегося реветь омегу. — То я прикажу и тебе руку отрубить. Понятно? — Понятно, — хрипит Пак и проглатывает застрявшую в горле истерику. — Не люблю слабых, терпеть их не могу, — говорит Чонгук и затягивается. — Сила не в деньгах, не во власти и не в твоей фамилии. Сила здесь, — альфа кладёт указательный палец на лоб омеги. — Будешь сильным — я подарю тебе этот город. Забудешь, что такое слёзы, — я сделаю тебя королём. Будешь ныть, ломаться и вести себя, как тряпка, — урою. Я ясно выражаюсь? Чимин зачарованно кивает. — У тебя есть враги? — прищурившись, спрашивает альфа. — Ну кто-то, кого ты ненавидишь, кто-то, кто тебя обижает. — Есть, — не задумываясь, отвечает омега. — Так поставь их на колени, а я прикажу подать тебе карету, — усмехается альфа. — Ты просто похож на него. Ты очень похож на него. Поэтому я на тебя, когда ты танцевал, и смотрел. Надеюсь, ты похож на него только внешне. А теперь иди домой, я вышлю за тобой машину. Пиджак можешь оставить себе. Чимин соскальзывает с дивана и, всё ещё с трудом соображая, шатаясь, идёт к двери. — И ещё, — окликает его Чонгук, и омега замирает. — Наложишь на себя руки, попробуешь сбежать или, более того, куда-то пожаловаться — я прикажу тебя зацементировать живьём. Обещаю.

***

— Как бы это сказать и не рассмеяться? — Хосок усиленно борется с расплывающейся на лице улыбкой, но выходит не особо успешно. Чонгук сидит в кресле за столом в своём кабинете и ожидающе смотрит на друга. — Колись уже, — не выдерживает Чон. — Короче, на клуб было совершено небольшое нападение, избили охранника. То есть, мало того, что его избили, — Хосок делает паузу и продолжает. — Над ним поиздевались. — И что здесь смешного? — хмурит брови Чонгук. — Что смешного, что на мой клуб напали? Что какой-то уёбок настолько осмелел, что, зная, чей это клуб, напал на него и даже избил моего человека! Отвечай! — взрывается альфа. — Спокойно, — Хосок стаскивает с себя пиджак и идёт к бару. — Я не сказал самого главного. — Так говори, а то у меня уже руки чешутся найти этих людей и устроить показательную казнь, чтобы этот сраный город знал, с кем не стоит связываться, — рычит Чонгук. — Я уже всё выяснил, — Хосок выдерживает театральную паузу. — Напали пешки твоего женишка, а сам Инсу вообще не в курсе, что произошло, — он не сдерживается и начинает громко смеяться. Чонгук пару секунд смотрит на друга, а потом дьявольская улыбка расплывается на лице альфы. — Какая прелесть, — усмехается Чонгук. — Это он меня так встретить решил? — Нет, — Хосок ставит бокал перед Чонгуком и плюхается в кресло напротив. — Его в клуб не пустили. Его, сука, в клуб не пустили, он приказал трахнуть охранника петардой. Чонгук взрывается громким смехом и пару минут не может в себя прийти. — Он мне уже нравится, — наконец-то успокаивается Чонгук. — Достойная пара. Никаких мер не принимай, я хочу поговорить с Инсу.

***

Юнги вылезает из мерседеса и, отпустив шофёра, нехотя плетётся к университету, где у ворот его уже ждёт его шайка. Как назло эти дни Чимин не приходит на занятия и лишает Юнги развлечений. Мин не доходит до ворот, потому что из подлетевшего к нему внедорожника вылетают двое альф и пихают омегу в машину. Юнги кричит, вырывается, но ему на голову надевают мешок, завязывают руки за спиной и, ткнув в бок дулом пистолета, приказывают заткнуться. Но Юнги не затыкается. Кроет матом, грозится своей семьёй, обещает шкуры с них снять — правда, его никто не слушает. Через минут тридцать машина останавливается, и ничего не видящего парня тащат куда-то дальше. Юнги продолжает брыкаться и орать, чуть не вылетает из лифта, но его скручивают и волочат по полу. Только когда Юнги толкают вперёд, и он падает коленями на пушистый ковёр — его отпускают. — Вы — суки, вы все ахуели, вы вообще знаете, что творите? — кричит омега и пытается скинуть с головы мешок, но безуспешно. — Сегодня ваш последний день, надышитесь воздухом, ебланы. Мешок с головы омеги стаскивают, и Юнги, поморгав пару раз подряд, начинает осматриваться. Он сидит на коленях перед тем самым альфой, которого видел у клуба пару дней назад и который сейчас, усмехаясь, держит в руке мешок. Юнги кое-как поднимается с колен и продолжает зло смотреть на мужчину. Верёвки больно стягивают запястья, он ударился боком о дверцу машины, когда пытался сбежать, ему совсем немного страшно, но самое ужасное — Юнги задыхается. А задыхается он потому, что приходится не дышать. Дышать в этом кабинете невозможно — он весь пахнет альфой, этот запах настолько сильный, настолько умопомрачительный, что Юнги бы себе пощёчину дал, были бы руки развязаны, лишь бы перестать пытаться внюхиваться. Юнги не может понять конкретно, что это за запах, но пахнет смесью виски, красного апельсина и кориандра. Сумасшедшее сочетание, от которого у омеги колени сгибаются. Надо бы побольше воздуха в лёгкие набрать и показать этому хаму, кто здесь главный, но пока Юнги его запаху проигрывает и пытается взять себя в руки. Чонгук удивлён, очень сильно, но виду не подаёт. Он помнит этого паренька. Его забыть было бы нелегко. Перед ним стоит тот самый дерзкого вида блондин, которого он видел пару дней назад у клуба. Мальчишка хорош, а вблизи просто слишком хорош. Чонгук мысленно сам себе пять даёт — очень интересный экземпляр ему в мужья попался, а уж альфа знает, чем эти розовые губы долгими ночами в Сеуле заниматься будут. Правда, сейчас из них безостановочно поток мата льётся. Заткнуть бы его, и Чонгук даже знает, чем и как, жаль правила игры нарушать нельзя. — Ты кто, блять, такой? — рычит на него омега, пытаясь выпутать свои руки. — Хотя не важно, скоро тебя черви жрать будут. Похороним в безымянной могиле. — Такой маленький, щупленький, а сколько агрессии, — усмехается альфа. — Ты долбоёб? — Юнги подходит к нему вплотную и смотрит прямо в глаза. Это было ужасной идеей — лёгкие обжигает запахом, и омега еле заставляет себя не отшатнуться. Но его глаза даже хуже запаха — они в Юнги все вены-сосуды стягивают. Назад дороги нет. Юнги так просто не сломать. — Ты знаешь, с кем ты связался? Альфа кивает и продолжает изучать взглядом лицо напротив. Омега вблизи даже красивее — у него тончайшая кожа, Чонгук её не касался, но уверен, на ощупь она нежнее самого дорогого шёлка. Альфа пальцы в кулаки сжимает — он его наказать собрался, а не кожу пробовать, хотя хочется так, что в паху тянет. А его губы, блестящие от постоянного облизывания, так и манят, в Чонгуке охотника будят. Вот только глаза у омеги злючие и колючие, Чонгук буквально на себе эти шипы чувствует. Смаргивает наваждение и возвращает свой коронный режущий взгляд, скалится, заметив, как омега назад дёргается, но тому надо отдать должное — ещё выше подбородок задирает. Он Чонгуку взъевшегося на него котёнка напоминает. Есть в этом мальчике что-то притягательное, что-то, что кровь в сосудах бурлить заставляет, корни внутри пускает. Но в то же время есть в нём что-то, что Чонгука отталкивает — то ли эти высокопарные речи, то ли излишняя самоуверенность, то ли эта чересчур прущая из него агрессия. Чонгук пока не уверен, но он знает: если сейчас рыкнет на него, то парнишка рассыпется. Но хочется подольше его в сознании таким продержать — дерзким, сильным, не преклоняющимся. Всё равно рано или поздно на колени упадёт, и Чонгук интерес потеряет. Пока можно и поразвлечься. Юнги уже трескается от одного взгляда бездонных глаз, сам себя уговаривает не пойти на попятную, не показывать слабость, хотя это тяжко невыносимо. Альфа перед ним подавляюще сильный, он волю на раз ломает, смотрит так, будто вскрытие проводит, — Юнги по кускам раскладывает и изучает, щурится даже, издевательски улыбается. Ни во что омегу не ставит и только бензина в его огонь злости и ненависти подливает. — Мой отец тебя в пух и прах разнесёт, ты дорого за это заплатишь, — выплёвывает слова ему в лицо Юнги. — Ты напал на мой клуб, — Чонгук становится ближе, но Юнги шага назад не делает. Если это бой, то омега выиграет, и плевать, что альфа сильнее, выше и вообще у него руки не связаны. Юнги свои слова не ест и шаги он только вперёд делает. — Ты покалечил моих людей. — Я? — издевательски тянет Мин. — Ни в коем случае. Я бы свой чудесный маникюр ради твоих обезьян не подпортил бы. Я приказал на него напасть, — Юнги приближает лицо вплотную и делает паузу через каждое слово. — Я приказал наказать того сукиного сына, который меня не впустил. И если ты хозяин клуба, то тебе бы следовало отличать обычных посетителей от ВИП-гостей. Хотя откуда тебе знать, что такое ВИП. Патек Филипп на твоём запястье тебя элитой не делает, — фыркает омега в лицо Чонгуку. — Я твой язык вырву и заставлю тебя его проглотить, поэтому притормози, не буди во мне зверя, — угрожающе говорит Чонгук, и под его взглядом Юнги себя мизерным чувствует, радуется, что альфе парализующий его страх не заметить. Юнги страшно. Нет, он уверен, что его не тронут, никто не захочет переходить дорогу клану Мин, но этот альфа уже его похитил, уже бросил вызов, и омега боится. Потому что у этого мужчины, кажется, никаких компасов и тормозов нет — слишком он уверен в себе, и явно не из тех, кто просто словами бросается. А ещё он потрясающе красив и притягателен, и это выбешивает на раз. Юнги не привык вот так вот теряться перед кем-то, будь то альфа или омега — а этот весь дух одними словами выбивает. — Я придумал, как тебя наказать, — продолжает Чонгук. — Развяжи меня и выпусти — может, я сжалюсь, и тебя быстро убьют, — топает ногой омега. — Ты пять минут в моём кабинете, а я столько угроз услышал, сколько за всю жизнь не слышал, а врагов у меня много. У тебя, кроме мелющего чепуху языка, вообще что-то есть? — Чонгук смеряет омегу с ног до головы презрительным взглядом. — Нет. Ничего нет. Я тебя отпущу, но сперва накажу, потому что считаю, что за всё надо платить. — Ты серьёзно или тупой? Ты не понимаешь, с кем связался? — истерически смеётся Юнги, старательно пропуская мимо ушей подкол альфы про свою якобы невзрачную внешность, но Чонгук просто хватает его поперёк и, подтащив к дивану, опрокидывает через его спинку. Юнги брыкается, не понимает, что делает альфа, и продолжает истошно кричать и материться. Чонгук тем временем расстёгивает ремень омеги, попутно пытаясь удержать его на месте, и рывком вытаскивает его из петель. — Ты ахуел! Ты больной ублюдок, не смей меня трогать, не смей прикасаться, мой брат из тебя внутренности живьём вытащит! — орёт благим матом омега. У Юнги уже почти истерика, альфа, кажется, собирается его изнасиловать прямо здесь и сейчас, и он понимает, что ничего не может сделать. Чонгук спокойно его одной рукой на месте удерживает — Юнги уже готов выть и звать на помощь. Если до этого момента он был уверен, что его попугают и отпустят, то сейчас Юнги очень страшно, и он даже торговаться готов, лишь бы альфа его не тронул. — Не смей, — Юнги уже не может нотки истерики в своём голосе спрятать, еле сдерживается, чтобы позорно не разрыдаться. — Мой жених тебя за такое на лоскутки порвёт! — Угрозы братом не помогли, ты на жениха перешёл? — смеётся Чонгук, представляя, что будет с Юнги, когда он узнает, кто его жених. — Ты скотина, ты пытаешься изнасиловать омегу Чон Чонгука, он тебя закопает! — уже скулит от безнадёжности омега. — Изнасиловать? — Чонгук рывком спускает брюки омеги до колен и примеряет ладонь к округлой ягодице. — Не собираюсь. Ты не в моём вкусе, так что расслабься. Юнги умолкает вмиг, весь подбирается и душит внутри зарождающуюся обиду. Обидно чуть ли не до слёз, но слёзы Мин Юнги никто из живых не увидит, поэтому он глотает ком в горле и снова пытается вырваться. Чонгук ладонь убирать от такой аппетитной попки не хочет, слишком соблазнительно, слишком притягательно — альфе в брюках уже тесно. "Может, плюнуть на этот театр и трахнуть его?" — думает Чонгук и даже трётся пахом о голую задницу. Чёртов омега идеальный для Чонгука, будто по его заказу создан и собран. Вот только не пахнет, и как это ни странно, несмотря даже на это, его хочется. Он такой дикий, такой непослушный — Чонгук таких не встречал. Любой омега мира, приблизившись к нему, на колени сам встаёт, а этот и двух секунд в унизительной позе не просидел. Так и хочется его усмирить, объездить, нацепить ошейник и показать, кто здесь хозяин, раз уж сам не понимает. Но Чонгук планировал просто поиграть, поэтому он нехотя убирает руку и, сложив ремень вдвое, не сильно бьёт парня по попке. Юнги визжит, сползает со спинки, но Чонгук его ловит, снова перекидывает через неё и снова бьёт. Это унизительно и ужасно. Юнги с этим чувством доселе знаком не был, а сейчас оно его режет поперёк, на части раскидывает. Будто показывает вон тебе «до», а дальше будет только «после». Этот день отныне огромный отпечаток оставит. Никто так нагло по его телу руками не шарил, так хамски его не затыкал и в грязь не втаптывал. Самого короля, как куклу, через диван перекинуть и своим же ремнём пороть — Юнги бы для полноты картины ещё кляп бы в рот запихать, мол, заткнись, ничтожество, это за пределами этой комнаты ты король и других на колени ставишь, а здесь перед этим Дьяволом сам ползать будешь, и пора перестать бы уже кричать и сопротивляться. Может, тон на просящий сменить, лебезить начать, свободу вымолить — хоть так шанс себя сохранить, свою гордость уберечь, но Юнги не может. Не привык он и не знает даже как. Просить не в его правилах, «пожалуйста» в его лексиконе нет, но в то же время внутри у него ад разгорается. От прикосновений альфы этот огонь уже к горлу поднимается — от него больно невыносимо, чудовищно — Юнги будто распят здесь под ним, позволяет над собой издеваться, глотает собственные слёзы, что кислотой горло обжигают, и всё равно сопротивляется, всё повторяет, что альфа пожалеет, но, кажется, нет, кажется, жалеть будет только сам Мин. Только не плакать. Он зубами в собственную губу цепляется и, пока вкус железа во рту не чувствует, их не размыкает. Только после этого обратно себя во что-то цельное собирает и окончательно притихает. Чонгук этому мальчишке поражается — восхищается его стойкости, его упёртости, даже аплодирует мысленно. Альфа заканчивает порку, натягивает брюки омеги обратно и развязывает его руки. Юнги разворачивается и сразу бьёт — сперва в челюсть, потом в солнечное сплетение, вновь замахивается в челюсть, но Чонгук скручивает его и прижимает к себе. Юнги кажется, он слышит, как хрустят его кости, — так сильно альфа его в кольце рук удерживает. — Не испытывай моё терпение, — шепчет ему в губы Чонгук и шумно сглатывает — его от этих губ кроет, он даже их не пробовал, но, кажется, раз прикоснувшись — больше не оторвётся. Зарывается носом в его волосы, спускается к щеке, всё пытается унюхать, хоть лёгкий аромат почувствовать, но пахнет только парфюмом. И кровью. Чонгук большим пальцем на нижнюю губу парня давит, смотрит на следы зубов и укоризненно головой качает. — Почему ты не пахнешь? — Чонгук заставляет омегу смотреть на себя. — Тебе конец, — шипит омега. — Заказывай гроб. — Я задал тебе вопрос. — Мне похуй на твои вопросы. — Хорошо, — улыбается Чонгук и не сдерживается, притягивает его к себе, слизывает с его губ кровь, смакует на языке, резко отшатнувшись, зовёт охрану. Толкает парня в их руки и на ватных проходит за свой стол. Чонгук долго ещё слушает мат даже из коридора, пока омегу пихают в кабинку лифта. Альфа откидывается на кресле, продолжает вкус во рту смаковать и задумывается. У него кровь сладкая, тягучая, она будто яд и в Чонгука просочилась, отравляет. Альфа вспоминает все свои увлечения, пытается сравнить хоть с кем-то — не выходит. Мин Юнги оказался вовсе не таким, каким он ожидал. Это избалованный, высокомерный, безрассудный и дико красивый паренёк. Чонгук его перевоспитает, возможно, даже поиграет ещё. Есть в этом странном, не пахнущем пареньке что-то, что пробуждает азарт, что заставляет ладони чесаться. Чонгук снова начинает возбуждаться, просто вспомнив его вкус на губах и очаровательную попку, которая совсем скоро официально будет принадлежать ему. Чонгуку надо подумать, надо разобраться — у него в планах супруга нет. Этот омега — временное явление, и таким и должен остаться.

***

Юнги влетает в особняк разъярённым и сразу бежит в кабинет отца. Инсу молча выслушивает истерику сына, обещает наказать и хозяина клуба, и своих людей, что не уберегли Мина, и просит того уже идти к себе. Но Юнги не может успокоиться, такое с ним впервые, обидно до слёз, да и отец, который должен был рвать и метать ради сына, которого почти обесчестили, — молчит. Юнги понимает, что эмоции его разорвут, и запирается у себя в комнате, где решает попробовать успокоиться, выплакавшись. Когда Мин спускается на ужин, то он очень радуется, заметив за столом и Намджуна. Весь ужин омега следит за братом и всё ждёт, когда тот уже встанет из-за стола и выйдет на террасу курить. Стоит Намджуну подняться, как Юнги тоже извиняется перед родителями и, сославшись на необходимость подышать воздухом, идёт за ним. Он подходит к стоящему на террасе альфе и сразу обнимает его со спины. Намджун дёргается и, повернувшись, отодвигает от себя омегу. — Ты с ума сошёл? — зло спрашивает его альфа. — Во-первых, мы дома, во-вторых, я думал, что ты всё понял. — Но, Намджун, — треснуто говорит Мин. — Мне надо. Просто обними меня, хотя бы как брат. Ты ведь знаешь, что произошло. — Я знаю, что ты самовлюблённый и уверенный в себе истеричка, который без разрешения клана посмел напасть на клуб, а как дело дошло до ответственности за свои поступки — то тут тебе нужна поддержка. Я понятия не имею, что детально там произошло, отец запретил мне вмешиваться, но я всё равно уверен, что виноват ты. — Мне нужно тепло, просто немного человеческого тепла, я не хочу слушать про то, кто виноват, а кто нет, — Юнги снова тянет к нему руки, но альфа отворачивается. — А я не хочу успокаивать того, кто сам всю кашу и заварил, — холодно говорит Ким. — Ну и пошёл ты нахуй, — взрывается Мин и идёт обратно в гостиную. Сохён сидит на диване и листает очередной каталог, Инсу с кем-то говорит по телефону у окна. Юнги идёт к папе и садится рядом. Просидев так пару минут, он двигается ближе к мужчине и кладёт голову на его плечо. — Чего тебе? — недовольно спрашивает сына омега. — Ничего, — обиженно бурчит Мин. — Просто хочу так посидеть. — Тебе что, пять лет? — нахмурив брови, смотрит на него Сохён. — Ты прав, — Юнги вскакивает на ноги. — Мне уже давно не пять, но я не помню, чтобы ты хотя бы в пять меня обнимал, — голосом полным обиды заявляет Мин и идёт к лестницам наверх. В этом доме есть только один человек, который не оттолкнёт и не прогонит, хотя Юнги уже сомневается, что это потому, что брат его любит. Может, Тэхён не выгоняет только потому, что он не говорит почти. Юнги проскальзывает в комнату сидящего на постели омеги и, прикрыв за собой дверь, взбирается на его постель. Мин кладёт голову на его колени и, пока Тэхён пальцами расчесывает его волосы, рассказывает ему про инцидент с хозяином клуба. — Отец так холодно воспринял издевательства надо мной, он будто даже не слушал, — грустно говорит Юнги. — Он сказал, что завтра знакомство с Чонами, они приедут на ужин. Он — моя последняя надежда. Он же альфа, он должен сделать красивый жест, должен защитить своего омегу, постоять за его честь. Я хочу, чтобы тот ублюдок кровью харкал за то, как со мной поступил, — Юнги не сдерживается и обжигает колени Тэхёна горькими слезами. — Это было унизительно, — всхлипывая, продолжает он. — Меня никогда ещё так не унижали, а всем насрать. — Тебе надо перестать пить подавители, — тихо говорит Тэхён. — Надо найти своего альфу и сбежать отсюда. — Ты такой ребёнок, — сквозь слёзы улыбается брату Юнги и присаживается на постели. — Я не хочу его находить, не хочу его никогда встречать, не хочу, чтобы он меня учуял, потому что я с ним никогда не буду, потому что нам не позволено. Лучше прожить в неведении, принимать то, что дают, и изображать счастливую жизнь, чем узнать того самого своего альфу и знать, что вам не судьба быть вместе. Я не настолько сильный, как ты. Я не смогу жить, зная, что у меня есть истинный, и он, может даже, живёт со мной в одном городе, но нам не быть вместе. Я такого не вынесу. Тэхён кутает Юнги в одеяло, укладывается рядом и, легонько щелкнув его по носу, тихо говорит: — Ты очень сильный, ты сильнее нас всех, не сомневайся в этом, потому что тогда мне не во что будет верить. Потому что у меня, кроме тебя, никого нет. Потому что я знаю, что ты запрещаешь приносить мне колюще-режущие предметы, знаю, что только моё окно не из стекла, знаю, сколько раз за ночь ты заходишь, и знаю, как сильно ты меня любишь. Будь сильным ради меня, и мы когда-то сбежим из этого ада, пусть эти монстры сами себя сожрут. — Впервые ты сказал столько слов подряд, — улыбается брату Юнги. — Впервые тебе так сильно понадобилась поддержка, — возвращает ему улыбку Тэхён и подтягивается ближе.