Mental breakdown

Чонгук в этом тумане табака, искусственно созданном им же на пару с Хосоком, теряется. Откидывается на спинку дивана, массажирует виски, а потом отталкивает от себя бокал с вновь подлитым официантом виски, тянется ладонью к груди, комкает дорогой шёлк рубашки, потому что эта тоска, заселившаяся внутри ещё с момента приезда в клуб, только разрастается, встаёт поперёк горла, затрудняет дыхание. Чонгук чётко видит, как клубы дыма соединяются, вырисовывают профиль омеги, которого он оставил в особняке. Омега, который, вроде, должен был быть временным явлением, должен был пройти навылет, а застрял в самом сердце. Он оплетается вокруг сердца виноградной лозой, дальше разрастается, грозится Чонгуку собой всё заменить. Да чего грозиться-то, уже заменил. Чонгук только им дышать и хочет, даёт слабину, на пару секунд агонизирующий разум запирает за семью засовами и поддаётся. Альфа подзывает официанта и требует себе бутылку специально для него тут хранящегося DRC Romanee Conti 1934 года. Ждёт, пока ему передадут бокал, подносит его к носу, прикрывает веки и вдыхает. Да, это запах Юнги. Но в Юнги он настолько сложный, изысканный, что Чонгук его вдыхал слоями. После короткого поцелуя в лёгкие забивается лёгкий аромат вишни, если целоваться глубоко, засасывая его язык, испивая омегу, то этот восхитительный привкус вишни начинает переплетаться с запахом засахаренных слив, оседает на языке ароматом фиалок и малиной. Чонгук раскрывал Юнги слой за слоем, смаковал его на языке долго и томно, купался в его глубине и таинственности и, раз попробовав, не может теперь отказаться. Он конкретно подсел, отныне зависим, одержим им. Надо прекращать пить. До добра алкоголь не доведёт, а вот до Юнги может. Уже и так подушечки пальцев чешутся в желании прикоснуться, хочется затянуться им, уткнуться в его загривок и поиграть с выжженными пергидролем, но всё равно оставшимися шелковистыми волосами. И пусть пробитое насквозь самым сладким омегой вселенной сердце альфы изнывает и сгорает в муках, разум вновь занял свой трон, всем управляет, расставляет всё по местам. Чонгук отвлекается от внутренней борьбы на резко подскочившего с места и в удивлении смотрящего на экран своего мобильного Хосока. Альфа прикладывает телефон к уху и делает пару шагов в сторону, оставив не сводящего с него взгляда друга за столиком. — Что? — выкрикивает Хосок в трубку собеседнику, и Чонгук моментально подаётся вперёд, напрягается, пытается понять, что произошло. Хосок убирает телефон, зарывается ладонью в волосы и застывает на пару секунд на месте, только глаза лихорадочно бегают по сторонам. Потом альфа резко, словно проснувшись ото сна, быстрыми шагами идёт к столику друга. Набирает в лёгкие воздуха, собирается силой, сам себе команды раздаёт — Чонгук всё видит, чувствует. Что бы Хосок ни собирался сейчас сказать — это совсем нелегко, и альфа беспокоится, но не спрашивает, даёт другу возможность собраться. — Мне надо идти, — говорит обрывисто, исследует пояс на наличие оружия. — Тэхён в психбольнице. Его туда брат запихнул. Я найду в какой. Я заберу его оттуда, — у Хосока взгляд безумный, он продолжает лихорадочно бегать глазами по столику, по дивану, на Чонгука не смотрит. — И ты, — наконец-то останавливает взгляд, глаза в глаза, прокашливается. — Ты мне ничего не скажешь, не помешаешь, — хватает пиджак со спинки кресла и второпях натягивает. Чонгук только открывает рот, как Хосок вытягивает дрожащую от нервного напряжения руку вперёд. — Ни слова не хочу слышать. Мой омега в психушке. Мой омега, — рычит раненным зверем. Чонгук откидывается на спинку сиденья, продолжает следить за резкими, торопящимися движениями друга и, несмотря на слово, данное себе, снова тянется к бокалу. — Хосок. — Я же попросил, — хрустит шеей, цедит сквозь зубы, ногтями ладонь издирает. Чонгук видит, как тяжело Хосоку контролировать своего зверя, чувствует, как резко прокуренный воздух в помещении густеет, заполняется чужой болью и отчаянием. — Возьми с собой ребят. Хосок непонимающе смотрит на друга. — И побольше оружия. Хосок легонько кивает и, позвав двух альф, попивающих пиво у барной стойки, идёт на выход. Чонгук залпом опустошает бокал лучшего в мире вина и снова уходит в свои мысли. «Мой омега» — отливается из свинца и впечатывается прямо в грудь, туда, куда положив свою голову, покоится желтый дракон. Пусть кожа под ожогом шипит и пенится, пусть боль от неё ещё долго будет прошивать каждую клетку организма — Чонгук будет терпеть. Дракон так остро и молниеносно только на Юнги реагирует, только с ним себя живым чувствует. Омега в Чонгуке душу отыскал, и ему она даже нравится, чтобы с ней так быстро прощаться. Чонгук встаёт на ноги и, кивнув охране, идёт на выход. Хосок уехал спасать своего омегу, а Чонгуку просто жизненно необходимо прямо сейчас увидеть своего. И пусть Юнги снова закатит скандал и будет задавать вопросы, на которые у альфы пока нет ответов — Чонгук должен почувствовать его рядом. Потому что Чонгук словами не бросается, и на своё «мой» тогда на складе он получил твёрдое и уверенное «твой». Он хочет услышать это снова. И прямо сейчас. Чон опускается на заднее сиденье роллс-ройса и приказывает шофёру отвезти его в свой особняк.

***

Юнги убирает мобильный в карман и вновь начинает со всей силы пинать и молотить дверь, требуя Намджуна его выпустить. Альфа слышит глухие удары внизу, но только ближе притягивает к себе Чимина и, обняв омегу, пытается заснуть. — Думаешь, я плохой брат? — Намджун поглаживает волосы посапывающего на его груди Чимина. — Думаешь, я совершил ошибку тем, что положил Тэхёна в клинику? — Думаю, что ты лучший брат в мире, — омега приподнимается и смотрит в лицо любимого. — Ты испугался за Тэхёна, ты хочешь ему помочь. Я уверен, ему там помогут, а потом, конечно же, он вернётся сюда. Я обещаю, что глаз с него сводить не буду, может, даже смогу его понемногу начать выводить. — Юнги считает, что я поступил неправильно, что я сделал Тэхёну хуже, — севшим голосом говорит Ким. — И сейчас мне кажется, что он прав. — Юнги ни о ком, кроме себя, не думает, — фыркает Чимин. — Он сам и гуляет, и развлекается, живёт так, как хочет, а Тэхён сидит взаперти. Юнги думает, что, раз в три дня навещая брата, он спасает его. Облегчает его участь. Каким это образом? Он эгоист! Тэхёну нужно лечение, а потом он должен учиться жить нормальной жизнью. А Юнги только больше его в четырёх стенах запирал, дышать не давал. — В твоих словах есть правда, — вздыхает альфа. — Я поговорю завтра с врачами, посмотрим, что они скажут. До сих пор даже представить не могу, что было бы, если бы ты не успел, — Намджун целует омегу в макушку, вновь укладывает его голову на свою грудь и продолжает игнорировать глухие удары, доносящиеся снизу.

***

После трёх часов борьбы с дверью и терпением Намджуна Юнги понимает, что его не выпустят, да и руки болят уже от постоянных ударов о деревянное покрытие. Он подходит к кровати и тяжелым грузом опускается на неё. С Намджуном всегда так. Если он принимает какое-то решение, то его не отговорить, не переубедить и точно не обдурить. Он сказал Юнги, что тот из дома не выйдет, — значит, омега не выйдет. Обидно до слёз. Кажется, так, как сегодня, Юнги никогда не проёбывался. Он ушёл от Чонгука, чтобы прийти сюда и найти тепло и понимание, а в результате увидел, как один брат хладнокровно сдал другого в психушку. Юнги не знает, на кого он сейчас зол: на себя, что оставил брата в огромном дворце один на один с тем, кто никогда его и понять не пытался, или на Намджуна, который собственными руками лишил Тэхёна шанса на выздоровление. Вся надежда на Хосока. Юнги сказал ему, где Тэхён, а в какой больнице пусть альфа сам найдёт. Мин не знает, откуда у него эта стопроцентная уверенность, что Хосок Тэхёну не навредит, но она настолько отчётливо чувствуется, что Юнги не может ей не верить. Пока он посидит и подождёт, всё равно с этим разверзнувшимся внутри адом, где с одной стороны душу Юнги рвёт на куски Чонгук, а с другой Намджун, ему не уснуть.

***

Хосок не способен сейчас думать, чертить планы, прорабатывать в голове лучшие варианты. Нет времени выбирать оружие, оттягивать момент, предвкушать бойню, никаких обычных процедур, которые альфа проходил, когда выдвигался по заданию Чонгука. В том-то и дело, что сегодня он направляется рвать и метать не по заданию Чонгука, не по приказу, не потому, что это нужно клану. Хосока сегодня ведёт его сердце, которое держит в руках хрупкий и вечно напуганный омега. Хосока ведёт туда его зверь, готовящийся для прыжка, оттачивающий клыки и когти, всё ради него, только ради него. Того, кто одним секундным взглядом пару месяцев назад в коридоре особняка Мин поставил на колени, того, кто по своей воле никогда бы не прогнулся. А тут Хосок сам присягу принёс, и если ради Мин Тэхёна надо будет сегодня ночью умереть — Хосок умрёт. А пока надо добраться до омеги, надо найти его. Цель Хосока сейчас — вытащить Тэхёна из клиники, забрать к себе, возвести вокруг него толстые стены и не дать больше злу туда просочиться, и если он сам самое большое Зло вселенной, то он готов тоже остаться за стеной. Тэхёна нельзя беспокоить, нельзя тревожить, нельзя вытаскивать из его зоны комфорта. Хосок знает омегу всего пару месяцев, но ему этого времени обрывчатых разговоров, редких встреч и мимолётных взглядов хватило, чтобы понять, что омега боится, что то, что обычный человек переносит нормально, для Тэхёна огромный труд. На восемь лет запереть себя в собственными руками выстроенной тюрьме, только-только приоткрыть её дверцу и начать учиться жить по-новому, а тут тебя вырывают из неё и бросают на растерзание, не спрашивая твоего мнения, не думая о последствиях. В Хосоке злость бурлит, грозится раскрошить кости и вырваться наружу, испепелить чёртов город, если в нём между ним и Тэхёном больничные стены. Местоположение Тэхёна находят через час, который стоит Хосоку пары седых волос, убитых нервных клеток и сжатых до болезненных судорог кулаков. Небольшая частная клиника находится на западе от центра, Хосок долетает до неё ровно за семь минут. Он сходу въезжает в припаркованную у входа тойоту, достаёт оружие и без слов целится прямо в лоб подбежавшего охранника. Мужчина роняет рацию и молча отодвигается в сторону. Хосок достаёт второй пистолет, приказывает своим людям следовать за ним, вытягивает обе руки с пушками и, проигнорировав испуганно жавшийся по углам персонал, идёт прямо вперёд по белому коридору. — Мин Тэхён, омега, восемнадцать лет, — громко заявляет альфа, пинком открывает первую дверь и, убедившись, что там омеги нет, закрывает и идёт дальше. — Мне нужен Мин Тэхён, и никто не пострадает. Пинок во вторую дверь — безрезультатно. Хосок хватает прижавшегося к скамейке у стены омегу в белом халате за горло и притягивает к себе. — Мин Тэхён, омега, восемнадцать лет, — цедит он в лицо напуганного паренька. — Второй… второй этаж, — хрипит омега и, стоит Хосоку разжать пальцы, тяжелым мешком падает на пол. Второй этаж. Хосок останавливается напротив лестницы и делает глубокий вдох. Надо сперва немного успокоиться, заявиться к Тэхёну в апогей своего безумства — не лучшая идея. Сейчас альфа напряжён настолько, что если его хоть ножом проткнуть, ни капли крови не выйдет. Он сажает тигра на цепь, кивает своим людям и начинает подниматься наверх. Первый выстрел застаёт Хосока прямо на лестнице: пуля никого не ранит, но объявляет, что Намджун приставил к брату охрану, и того так просто не забрать. Люди Хосока открывают ответный огонь, начинается стрельба, благо персонал, поняв, что намечается разборка кланов, заперся кто где. Коридор второго этажа превращается в поле боя, где клан Мин не собирается отдавать омегу, а клан Чон не собирается покидать больницу без него. После взаимной безрезультатной стрельбы Хосок требует отдать Тэхёна и обещает, что в этом случае никто не пострадает. В ответ клан Чон принимает очередной град из пуль, и Хосок приказывает забросить дымовые шашки, потому что драгоценное время утекает, и пока Намджун не очухался и не прислал подмогу, надо забрать цель и уходить. Три выстрела и все три по ногам, и вот трое альф корчатся на полу от боли и даже не думают вновь поднимать своё оружие. Двое альф, приехавшие с Хосоком, занимаются оставшимися, а сам он подходит к заветной двери, которая стоит между ним и омегой. Тэхён слышит выстрелы за дверью, вздрагивает на каждый и продолжает испуганно коситься в сторону. Он одет в белые хлопчатобумажные штаны и белую заляпанную пятнами еды широкую рубашку, он не знает, от чего ему так резко холодно: от тонкой материи, из которой сшит его незамысловатый больничный наряд, или этот холод, просачивающийся под дверь, исходит от того, кто сейчас налево и направо палит по людям, не думает о том, что отнимает жизни, не знает, что такое сострадание. Тэхён пришёл в себя только сегодня. Видимо, после того, как его привезли в клинику, ему сразу стали колоть успокоительные, потому что омега всё время или спал, или пребывал в каком-то странном состоянии, где информация извне доходила заторможено. Придя в себя, первым делом Тэхён долго кричал и просил позвать к нему Юнги, потом он два часа, испугавшись выговаривающего ему медбрата, просидел в углу на холодном полу и только после угроз, что если он не вернётся в постель, его к ней привяжут, перешёл на кровать. Омега отказался от завтрака, разлил на себя обед, пытаясь отодвинуть от себя поднос и насильно заставляющего его поесть медбрата, и, продолжая трястись от страха и нервного напряжения, просидел, не двигаясь, на кровати ещё пару часов. Он услышал от приносящих ему еду омег, что он в клинике под наблюдением, и совсем не обижается на то, что они, пока застилают его постель, шушукаются, что он психопат и притом немой. Тэхён это и так знает. А ещё вчера он думал, что прошло. Думал, что больше слово «псих» в свой адрес не услышит. Он даже сам в это поверил. Поверил, что он меняется, что раны заживают, затягиваются. Лечил их любимым голосом и взглядами, делал примочки на душу его улыбками, принимал его прикосновения, как самое сильнодействующее лекарство, и шёл на поправку. Вот только оказалось, что всё это ложь, что Тэхён принимал плацебо, сам придумал — сам поверил. Буквально открыл все двери, подпустил к себе чудовище, а сейчас уже от него не избавиться, не прогнать. Он уйдёт только вместе с душой омеги, с его изодранным сердцем в своих руках. Потому что Тэхён с ним не может, а без него — подавно. Тэхён прекрасно знает, почему он здесь, знает, что привело к тому, что омега сорвался и чуть с ума не сошёл, но Тэхён не понимает, почему Намджун как и всегда, когда у него были приступы, когда картинки сотворённого отцом зла оживали, не позвал Юнги. В такие ночи брат просто оставался у Тэхёна и рассказывал разные истории о своих гулянках, всё, что угодно, лишь бы не спать. Почему Намджун привёз его в это странное место, выкрашенное в белый, оставил наедине с этими чужими и обозлёнными людьми, почему Юнги не ищет его. Слишком много почему и ни на один нет ответа. Тэхён уже готов сам просить у персонала таблетки и те уколы, которые ему кололи вчера, лишь бы перестать думать об этих «почему», перестать вспоминать оскал Хосока и вообще перестать вспоминать хоть что-либо. Оборвать все свои воспоминания там, на дороге домой после свадьбы Юнги. Оставить в памяти только это залечивающее все рубцы и по щелчку стирающие всё плохое «Я Хосок, я из клана Чон, и я в тебя влюблён. Окончательно и бесповоротно.» Тэхён прижимает коленки к груди, обхватывает их руками и мысленно шепчет единственную молитву, которую выучил за последние восемь лет и про которую за эти два месяца позабыл, думал, и вспоминать не придётся. «Можно, я умру. Пожалуйста, можно, я умру» — обращается он к потолку, потому что через крохотное окошко под ним даже кусочка неба не видно. «Нельзя», — по слогам чеканится в голове омеги до боли знакомым голосом, а в следующую секунду дверь резко отлетает к стене, отправленная туда метким ударом ноги. Он стоит в проходе. Тэхён видит клубы дыма и понемногу вырисовывающуюся из них чёрную фигуру, и пусть лица не различить, но омега не сомневается — это Демон из его последнего кошмара. Тэхён несколько раз моргает, и пусть страх и ужас парализуют горло, оседают на его внутренние стенки тонким слоем льда, он взгляда не уводит. Натягивает на пальцы рукава кофты, он бы с головой в ней спрятался, лишь бы перестать находиться под прицелом холодящих душу глаз. Хосок так и остаётся на пороге, больше и шага не делает, смотрит на омегу и понимает, что дико соскучился, что умирал все эти сутки без него, что наврал Чонгуку, что, пусть и мысленно, предал клан. Хосок Тэхёну больно не сделает, но и никому этого не позволит. — Пошли. Тэхён кладёт голову на прижатые к груди колени, скрещивает пальцы на лодыжках и не собирается двигаться. Хосок не понимает, почему в дорогущей частной клинике его омега одет в грязную одежду, сидит в какой-то крошечной конуре и выглядит так, будто не ест неделю. — Я сказал, пошли, — повторяет альфа и не скрывает стальные нотки в голосе. — Ты как мой отец, — еле слышно бормочет омега и утыкается лицом в коленные чашечки. — Я хуже. Пауза, после которой одному полегчало: не солгал, сказал правду — а груз второго увеличился вдвое: значит, и не отрицает, значит, то был не кошмарный сон, не подстроенная запись, не фикция. — Пошли. Омега ловит устрашающие нотки в голосе альфы, подбирается весь, ёжится, но вставать боится. Хосок добивает: — Это не просьба. Альфа прислоняется спиной к косяку и ждёт. Тэхён сперва медленно опускает правую ногу, потом так же левую, соскальзывает с кровати. В его действиях нет резкости, суеты — он медленно, путаясь в чересчур длинных штанах, собирающих пыль с пола, двигается к двери. Тэхён, проходя мимо Хосока, замирает на долю секунды, но голову к нему не поворачивает, чувствует, как альфа изучает его профиль, и снова двигается вперёд. Тэхён выходит в коридор, старается не смотреть по сторонам, но всё равно видит корчащихся на полу раненных, полосы крови на усыпанном стеклом полу. Он мягкой поступью босых ног ступает по полу, не обращает внимание на режущие его пятки осколки, оставляя за собой кровавый след, продолжает идти, смотря прямо вперёд, но ничего не видя. За ним тенью идёт тот, от кого отныне не спрятаться, не сбежать, не скрыться даже в самой охраняемой башне мира — Хосок всё пробьёт и всех положит, но до Тэхёна доберётся. Раз. И он уже на расстоянии вытянутой руки. Два. Его дыхание обжигает шею. Три. У Тэхёна следы его пальцев на коже отпечатываются. Четыре. И омега у него на руках. — Ты ходишь по стеклу, после тебя кровавые отпечатки на полу. Тэхён даже не вскрикивает, когда Хосок резко поднимает его на руки и, не сбавляя шага, идёт дальше. Белый потолок, белый потолок, белый потолок, небо. Тёмное, затянутое серыми тучами, недружелюбное, весеннее небо. Но Тэхён всегда любил пасмурную погоду. Поэтому и полюбил самого страшного человека в мире. Пять. Тэхён пристегнут к сиденью ламборгини и прикован к Хосоку. Навеки.

***

Чонгук стоит перед неразобранной постелью в их с Юнги спальне и пытается совладать с поглощающей его пустотой. Она везде, она во всём, больше всего — в самом альфе. Юнги ушёл, и по огромному особняку сквозняки гуляют, запястья альфы лижут, выше поднимаются. Он слышит их противный вой где-то под грудиной, ёжится от резко пробравшего холода и еле сдерживается, чтобы не завыть от тоски. Юнги всё-таки ушёл. Чонгук поставил ультиматум, сказал всё, что хотел, попробовал объяснить реальность его глазами, до последнего думал, что омега выберет его, но Юнги ушёл. Оставил после себя холодную постель, особняк с ледяными стенами и опустошенного Чонгука. Альфа опускается на край постели и пытается понять, как так вышло, как получилось так, что все желания, планы, цели Чонгука повязаны на одном человеке. Как так вышло, что он готов прямо сейчас сорваться за ним, что сам Чон Чонгук на грани того, чтобы просить вернуться. Альфу одна мысль об этом передёргивает, он резко встаёт на ноги и, ещё раз окинув спальню взглядом, идёт вниз к ламборгини. Чонгук не знает, чего он ждёт, почему так медленно и глупо убивает время, но вот уже час как сидит на капоте автомобиля, выкуривает шестую сигарету и вертит в руке любимую трость. Он гипнотизирует дорожку, идущую к особняку от ворот, убеждает себя, что омега вернётся, что ушёл, чтобы позлить Чонгука, что, зная его характер, не поставит его в такое положение, когда Чонгуку надо просить самому. Просить. Чонгук вообще знать не знает значение этого слова, он всегда требует, а в случае отказа отбирает. Но этот долбанный Мин Юнги с долбанным сводом правил, выбитых у себя на лбу. Тут ни угрозы, ни сила не помогут, он ещё больше ощетинится, а ломать это хрупкое, достаточно истрёпанное за эти дни доверие последнее, чего бы хотелось Чонгуку. С Юнги хорошо, правильно, тепло. Юнги тот, к кому хочется возвращаться. Чонгук никогда не искал дома, но нашёл его в каком-то мальчугане за тысячи километров от места, которое называл домом. Он поглаживает набалдашник трости, проводит пальцами по всей длине и усмехается. Если бы Чонгуку сейчас предложили вернуться в прошлое и никогда не знакомиться с Юнги, не заметить его у клуба, не услышать его грудной голос, не увидеть эту обнажающую десна улыбку — альфа бы согласился. Чонгук об одержимости не просил, она ему не нужна, а у него никто и не спросил разрешения — судьба поставила его перед фактом. Познакомила с самым красивым существом вселенной, а теперь напоминает о долге, работе, цели, а отказаться-то сложно, отказаться невозможно. Потому что когда-то чужой, далёкий омега сегодня превратился в носящего его метку и фамилию. Отказаться от Юнги — это как обрубить себе конечности: раны затянутся, со временем боль пройдёт, но новые руки и ноги не отрастут. Так и с Юнги. Пустота после него в Чонгуке навек останется. Альфа это уже сейчас знает: отказаться от него, порвать с ним, разойтись — ничего не изменит. Чонгук его всё равно не забудет, как калека на обрубленные конечности смотреть будет, в пустоту вглядываться. Надо хотя бы попробовать, надо увидеть его и прислушаться к себе, посмотреть ему в глаза и привести в порядок свои мысли. Жрать себя на капоте ламборгини в эту тёмную ночь никак не помогает. Всё равно никаких трезвых мыслей в голове. Только одна, которая долбится об черепную коробку, грозится её разнести. Чонгуку надо увидеть Юнги. Надо найти его и притащить обратно, надо вернуть то, что принадлежит ему, пусть это "то" само заблудилось. Он обходит машину и садится за руль.

***

Рассвет этим утром чудесный. Для Тэхёна он начался кроваво-красным небосводом на раскалённых руках, несущих его прочь от старой жизни. Для Юнги его нет вообще — его рассвет внутри, когда разбитая улыбка трогает губы свернувшегося калачиком на узкой кровати омеги, который радостно прижимает к груди мобильный, последнее оповещение на котором от Хосока. «Он у меня. Всё в порядке». Для Намджуна это утро начинается слишком рано, когда охрана докладывает о нападении на клинику и похищении Тэхёна, а сразу следом, пока только поднявшийся с постели альфа ищет, что бы на себя накинуть, прислуга докладывает о том, что его внизу ждёт Чон Чонгук. — Какая наглость! — заматываясь в халат, шипит Намджун и быстрыми шагами спускается с лестницы. — Я требую вернуть мне брата, а Чон Хосок должен быть наказан за своеволие! За нарушение всех правил! Ты несёшь ответственность за то, что этот зверь безнаказанно рыскает по городу! — возмущается Ким и останавливается напротив Чона. — Где мой омега? — Прости… — ошарашенно моргает Намджун. — Ты совсем свихнулся? Думаешь, ты можешь безнаказанно творить всё, что тебе вздумается? Я только собирался ехать к тебе, я уже доложил кланам о вашем поведении, а ты спрашиваешь «где мой омега»? — Где мой омега? — чётко, по словам повторяет Чонгук и становится вплотную. От его сверлящего взгляда Намджуну не по себе, но альфа секундную слабость выдавать не хочет, выше задирает подбородок и ядовито выговаривает: — Он ушёл от тебя, он не твой омега. — Я никуда его не отпускал. У него нервы сдали, с кем не бывает, — усмехается Чонгук и осматривается. — Так где он? Намджун кивает своему охраннику, и тот идёт в сторону кухни. Сперва к Юнги пришёл его запах, забрался в лёгкие, просочился в поры, и омега, широко раскрыв глаза, долго смотрел на серый потолок, думая, насколько же он тронулся умом. Но потом он услышал его голос, подскочил на постели и, подбежав к двери, начал вслушиваться. Сомнений не осталось — Чонгук в особняке. Чонгук пришёл. Он приехал за ним. Вся сущность омеги тянется туда, к своему альфе — Юнги уже видит, как повиснет на его шее, как обнимет, зароется носом в выемку между ключиц и наконец-то задышит. Но разум приказывает сохранять хладнокровие, напоминает о тех ядовитых, въевшихся под кожу словах, сказанных ночью, и требует не удариться лицом в грязь. Охранник отпирает дверь, и Юнги, мельком глянув на своё отражение в зеркальце на шкафчике и взлохматив волосы, идёт в гостиную. По пути он поправляет помявшуюся от тяжелого сна футболку и даже шлёпает себя по лицу, чтобы вернуть румянец. Пусть это высшей степени идиотизм в таких условиях, но для Чонгука хочется быть красивым всё равно. Чонгук на появление омеги реагирует мгновенно, резко поворачивается в его сторону и сразу мрачнеет. У Юнги под глазами круги, у него вид, будто он не спит уже пару суток, и он даже схуднул, хотя куда ещё больше. Но при всём этом он кокетливо зачёсывает волосы назад и даже не пытается скрыть озорные огоньки на дне зрачков. — Сахарочек, — тянет альфа и подходит к прислонившемуся плечом к шкафчику омеге. — Да, любимый, — моргает ресницами Мин и не может скрыть лёгкую улыбку, озарившую его лицо, стоило альфе подойти. — Ты заблудился? Перепутал особняки? — приподняв бровь, серьёзно спрашивает Чонгук. — Что ты! — театрально вздыхает Юнги и прикусывает нижнюю губу. — Твой особняк единственный в своём роде, я бы его не перепутал. — Тогда почему я нашёл нашу постель пустой, а эта очаровательная попка вместо того, чтобы греть её и ждать меня, торчит тут? — Чонгук вплотную, Юнги заламывает пальцы, чтобы не прильнуть. — Потому что, — скрещивает руки на груди омега, лишь бы спрятать предательские пальцы. — Я ушёл от тебя. — Чон Чонгук! — восклицает стоящий позади Намджун, но Чон только отмахивается и вновь впивается взглядом в Юнги. — Дуй в ламбо, сахарочек, — с нотками стали в голосе говорит альфа. — Я тут обсужу кое-что с твоим братцем и тоже приду. — Думаешь, я шучу? — вдруг серьёзно заявляет Юнги. — Зачем мне туда возвращаться? — Затем, что ты — мой омега, — раздражённо отвечает альфа. — Затем, что ты мой, — Чонгук протягивает руку и дёргает ворот футболки омеги вниз. — Если забываешь об этом, просто смотри в зеркало, — он подушечками пальцев легонько проводит по следам своих зубов, не удерживается, поднимается выше, цепляет его подбородок, уже опаляет горячим дыханием его губы, но Юнги убирает его руку и делает шаг назад. — Чонгук, перестань, — устало говорит омега. — Я своё слово сказал, ты своё тоже. Зачем снова об этом? Меня оскорбляют такие отношения. Раньше мне было бы плевать. Раньше меня интересовала только твоя фамилия, твои деньги, власть. Я думал, быть омегой Чон Чонгука — самое важное, что могло бы со мной произойти. Богатый, красивый, успешный альфа — мечта. И я эту мечту реализовал, я получил то, чего хотел. Но оказалось, что это было не главное, — горько улыбается Мин. — Оказалось, что есть вещи поважнее. Я изменился, Чонгук. Сам не ожидал этого, но так получилось. Больше меня это всё не интересует. А тебя интересовал клан моего отца и выполнение долга. Традиции ты не нарушил, ты сдержал слово, мы поженились, глава клана погиб, у тебя, вроде бы, нет больше никаких причин хотеть меня обратно. Так ведь? Причин больше нет? — спрашивает, а у самого голос дрожит. Потому что по факту причин нет, омега это знает, но он так хочет, чтобы была одна самая главная причина, чтобы Чонгук назвал её. Ведь он проделал этот путь, он приехал сюда, хотя в особняке заявил, что Юнги в дом больше не вернётся. Значит, Чонгуку это важно, значит, есть шанс услышать то, чего хочется, и пусть альфа скажет это в любой форме. Пусть хоть скажет пресловутое «ты нужен мне», «я не хочу тебя терять» или хотя бы «мы решим наши недомолвки с кланом Мин», и Юнги вложит свою руку в его ладонь. Чонгук припёрт к стене, а в грудь ему тычется дуло винтовки — неверный ответ и дыра. Только Чонгук по натуре хищник, он скорее нападающий, он тот, кто в чужое горло вгрызается, а не тот, кто вечно только защищается или в тылу стоит, он всегда на передней линии, и благодаря опыту знает, как всё равно под удар не попасть, как пулю не словить. Он направленные на него удары обратно вернёт, долетевшую до него пулю противнику скормит. Альфа задумывается, пару секунд смотрит словно сквозь, понимает, что Юнги прав, — он только сейчас осознаёт, что приехал сюда непонятно зачем, осознаёт, что Юнги его на лопатки своим вопросом уложил. Какого чёрта, Чон Чонгук? Ты, заключив этот брак, получил всё, чего ты хотел, теперь самое время от него избавиться, вернуться к планам, сделать всё именно в соответствии с ними. Зачем ты приехал, так ужасно себя подставил? Стоит истуканом и сказать нечего, а сердце в груди бешенными ударами заходится, зверь внутри кричит, орёт, всё донести пытается, что причина есть и причина эта одна: что в постели Чонгука должен спать Мин Юнги, что он же должен встречать его внизу в гостиной, должен изводить своими истериками, а потом одаривать своей лаской и самой сладкой из всех улыбок. Чонгук шумно сглатывает, пару раз силится открыть рот, но понимает, что не сможет, что не вот так вот, стоя посередине гостиной спиной к своему врагу, нельзя так себя в грязь втаптывать. Он к такому не привык, он не знает, что делать, а Юнги смотрит прямо в душу, времени на обдумывания не оставляет, ждёт. Чонгуку не остаётся ничего, кроме как перевернуть винтовку, приставить дуло к груди омеги и выстрелить. — Ты прав, у меня нет больше причин. Юнги чувствует, как по одной лопаются последние капроновые нити, удерживающие его сердце, а потом отчётливо слышит его звон, когда оно вдребезги разбивается под ногами альфы. — Найди себе адвоката, — Чонгук сразу уводит взгляд и, повернувшись, прямо по осколкам чужого-родного сердца идёт к Намджуну. Сбегает. Чонгук почти доходит до пытающегося до этой самой секунды обратить на себя внимание Намджуна, когда замечает обеспокоенный взгляд последнего, направленный туда, где стоит Юнги. Альфа инстинктивно поворачивается обратно к омеге и видит, как тот, качнувшись, пытается ухватиться за шкаф, спинку кресла, а потом резко оседает на колени и падает лицом на пол. Чонгук чётко слышит глухой стук, когда голова омеги соприкасается с полом. Он срывается с места и в мгновение ока оказывается рядом. — Юнги, — альфа переворачивает омегу и приподнимает его голову. — Юнги, очнись, — он поглаживает щёки парня и продолжает звать. Омега не реагирует. Чонгук поднимает его на руки, переносит на диван и требует у Намджуна срочно вызвать скорую помощь. — Сам довёл его до срыва, и сам спасаешь, — бесится Намджун, но всё равно тянется за телефоном. Чимин подбегает к омеге и, стараясь не прикасаться и не смотреть на нависшего над ним Чонгука, мочит салфетку в стакане в руке и прикладывает к его лбу. — Где твоя долбанная скорая? — рычит Чонгук и встаёт с дивана, оставив Юнги на попечение Чимина, сам достаёт мобильный. — Я уже вызвал! — кричит на него Намджун. — Он не ел, да? — подлетает к нему Чонгук. — Ты не кормишь его? Что за хуйня? Одного в психушку сдал, второго голодом уморить хочешь? — Не смеши меня, — отталкивает его Ким. — Это ты сделал! Наговорил ему чёрти что, вот он и не выдержал! — Он просто потерял сознание и уже приходит в себя, — бурчит с дивана Чимин. — Перестаньте кричать и отмените скорую. — Ничего подобного, — заявляет Чонгук и подходит к дивану. — Пусть приедут, проверят, что с ним. Просто так люди в обморок не падают. — Не надо скорую, — морщится Юнги и с трудом разлепляет веки. — Я в порядке, — омега с помощью Чимина присаживается на диван и смотрит на двух альф, стоящих напротив. — Не надо было отказываться от ужина. — Ты напугал меня, Юнги, — обеспокоенно говорит Намджун и не реагирует на испепеляющий взгляд Чонгука. — Не изображай заботу, пожалуйста, — горько усмехается омега. — И ты тоже, — поднимает он глаза на Чонгука. — Мне ваша забота, жалость, якобы желание меня защитить нахуй больше не нужны. — Юнги! — возмущается Намджун. — Как скажешь, сахарочек, — цокает языком Чонгук. — Только всё равно старайся кушать вовремя, — альфа поворачивается и идёт к двери. — Чон Чонгук! — пытается догнать его Намджун. — Мы не закончили! Верни мне моего брата. — Можешь? Иди, забери его. — Чонгук резко поворачивается к Намджуну прямо на пороге. — Он у Хосока. Могу адрес дать. Валяй, бери стволы, парней, пойдите на таран. Но сперва учти один момент, — Чонгук приближается максимально близко к лицу альфы. — Хосок пёс, и он нашёл свою кость. Её у него теперь не забрать никому. А если ты всё-таки пойдёшь на таран, я выстрою перед его домом свою армию, потому что он мой брат, а мы братьев защищаем, а не сдаём в психушки и не оставляем без ужина, — подмигивает ему Чон и, оставив разъярённого Намджуна, выходит за дверь.