Mental breakdown

За четвёртой сигаретой Чонгук не тянется. Вертит между пальцами пачку любимого Мальборо, подбрасывает, ловит, повторяет. Прищурив глаза, осматривает людей Джина, подсчитывает, думает окрасить серый бетон перед больницей в красный. Делает глубокий вдох, отшвыривает пачку через спущенное стекло на сиденье ламбо и облокачивается на крышу автомобиля. В Чонгуке ураган бушует, он слышит, как Дракон прибитые к стене оковы срывает, как чугунные прутья своей клетки гнёт, как к омеге рвётся, но Чонгук ладони к ушам прикладывает, умолкнуть приказывает. Как бы всё нутро альфы сейчас ни рвалось к омеге, он на это не пойдёт, не в этот раз. Чонгук — Желтый Дракон, он не личная собачка Мин Юнги. Он обещал омеге, что вернёт его, но не как супруга, не как своего омегу, а того, кто будет долгими ночами его постель греть. Изменять себе, прощать Юнги альфа не станет. Слишком свежа рана о ребёнке, слишком сильно ноет покалеченное изменой омеги сердце.

***

Джин даже не слушает врача, он находит Юнги уже в сознании и сидящим на кушетке и сразу срывается к нему. — Сможешь идти? — аккуратно спрашивает у него Ким. — Могу, но они сказали, что надо сдать анализы, посмотреть… — слабым голосом говорит Мин и смотрит на дверь, в которую входит отлучившийся в туалет Тэхён. Младший замирает прямо на пороге, злым взглядом буравит альфу, разрывается между желанием вцепиться в горло того, по чьему приказу чуть не был убит Хосок, или подойти к уже сливающемуся со стенами в больнице брату. — Сдадим анализы в нашей клинике, — Джин нарочно игнорирует испепеляющий его взгляд Тэхёна и подаёт руку Мину. — Прямо сейчас поедем к твоему врачу. — Я не особо хочу куда-то с тобой ехать, — Юнги соскальзывает с кушетки, и, стоит ступням коснуться пола обеими руками хватается за альфу. Он часто моргает, глубоко вдыхает и, убедившись, что волна слабости прошла, позволяет Джину приобнять себя за талию. — Проверим твоё состояние, потом разберёмся в наших отношениях, — шепчет ему в ухо Джин и ведёт его к выходу. — Я приду завтра, — говорит остановившийся напротив брата Мин. — Надеюсь, без него, — холодно отвечает Тэхён. — Иначе, на моём счету будет три убийства. — Не вырос ещё, — криво улыбается ему Джин. — Я слишком уважаю своего альфу и поэтому именно ему позволю забрать твой последний вдох, — цедит в ответ Тэхён. — Позвони мне после обследования, я хочу знать, что с тобой, — обращается он к брату и пропускает их в коридор. — Мне слишком плохо сейчас, я еле на ногах стою, иначе я бы закатил скандал и послал тебя к чертовой матери, — сквозь зубы выговаривает Джину омега и, цепляясь за него и позволяя ему себя придерживать, идёт к выходу из здания. — Обязательно со всем разберёмся. И в покушении на Хосока тоже, но сейчас есть проблема куда поважнее, — тихо говорит ему альфа, и парни выходят на улицу. — Чон Чонгук, — выпаливает Юнги, увидев стоящего у машин бывшего мужа. — Нет, в этот раз не он, а твоё здоровье, — не меняя выражения лица, говорит ему альфа. — Я знаю, что тебе нехорошо, но улыбайся и веди себя так, будто всё в порядке. Он не должен ничего заподозрить. — Поверь мне, ему плевать, — грустно отвечает ему Юнги, но всё равно цепляет вымученную улыбку и, стараясь не поднимать больше глаз на того, кто его буквально буравит взглядом, идёт к бентли. Только Чонгук не сдерживается, делает пару шагов и оказывается напротив, отсекает парням путь к их автомобилю. Альфа смеряет Юнги презрительным взглядом, точнее, руку Джина на его талии и спрашивает: — Не сдох всё-таки? Юнги прикрывает на мгновенье веки, пытается совладать с собой, с этим бьющим по вискам «сдох», с презрением в чужом голосе, холодом, который из самого дна чёрной бездны исходит. Напоминает себе, что главное — дети, что Чонгук, если узнает или вновь оскорбит, или, что ещё хуже, их у него заберёт. Юнги дошёл до этого дня, сдаваться нельзя. — Как видишь, я вообще тебя не радую, — говорит спокойно, чётко, даже ухмыляется, а у самого земля под ногами шестью баллами потряхивает, он сам не замечает, но чуть ли не до крови в ладонь Джина впивается, не развалиться пытается. — Пока не радуешь, — цокает языком Чон, отмечает про себя болезненный вид омеги, злится на Джина, не удерживается: — За одним омегой приглядеть не можешь? Чего он выглядит так, будто в любую секунду в обморок грохнется, хотя, так и есть, он у тебя сейчас чуть что сознание теряет. — Тебя это интересовать не должно, — зло отвечает Джин. — И не интересует, — пожимает плечами Чон. — Я просто констатирую факты. Увидимся, Сахарочек. Я за тобой хорошо присматривать буду, обещаю, — подмигивает он омеге и, развернувшись, идёт к машине.

***

Юнги кладут в больницу сразу же по приезде. Результаты взятых на следующее утро анализов не радуют. По словам врача, в кровь омеги какое-то время поступает яд, который полностью вымывает жизненно необходимые для беременных калий, кальций, сажает почки и сердце, и омега даже находится под угрозой прерывания беременности. Юнги до полного выздоровления будет лежать в клинике под капельницами. Мину Джин причину ухудшения его здоровья пока не говорит, просит не переживать, убеждает, что всё поправимо, и он скоро выпишется. Юнги с собой ничего поделать не может, нервничает, достаёт весь медицинский персонал вопросами о своих малышах и во благо их же терпит больничный режим. Оставив Юнги на попечение врачей и выставив свою охрану круглосуточно сторожить его палату, Джин зовёт своего помощника наружу покурить. — Мне нужно, чтобы вы выследили Пак Чимина и убили. Было бы идеально подстроить всё, как несчастный случай, но можно и без этого. Я просто хочу знать, что этот гадёныш сдох. Чем быстрее, тем лучше.

***

Чимин знает это давно. Это, как уголёк, на дне души тлело, всё ноющей, постоянной болью о себе напоминало. Это в каждом его взгляде на него, в каждом вздохе, в интонации, это в самом воздухе, который между ними витает. Чимин просто наблюдатель, стоит в стороне и смотрит. Он тут бессилен. Чужая одержимость его бетонными плитками к полу придавливает, отравленными копьями в плоть вонзается, пламенем нежную кожу лижет, самому изнутри гореть и пеплом на пол оседать заставляет. Чимин будто умирает, каждый новый день себя в неправильности своих выводов убеждает, каждую минуту молчаливую борьбу со жрущими его изнутри червями сомнения, ревности, злости ведёт и проигрывает. Раз за разом. Когда Юнги в их гостиной, она для Чимина до микроскопических размеров скукоживается, воздуха для троих становится слишком мало, а кто третий лишний — омега и без слов знает. Сегодня утром этот уголёк адским пламенем разжёгся, все органы сплавил, дыры проел. Чимин с утра весь сплошная пенящаяся от ожога рана — не подходи, тоже сгоришь. Никто и не подходит, Чимин горел и горит в одиночестве. Тот, кто должен был, теперь даже пальцем не пошевелит. Чимин это сегодня и узнал. Намджун опять злой и раздражённый, почти не разговаривает с омегой, приходит поздно, уходит рано, на всё огрызается, а Чимин молча терпит, не спрашивает, потому что знает. Потому что Чимин мог бы быть каким угодно: слабым и ни на что не способным — но глупым никогда не был. Как в подтверждение его мыслей, утренний разговор альфы со своим человеком, где он обсуждает пути возвращения брата назад. Чимин, конечно же, подслушивает, голыми руками все поднявшиеся на душе эмоции душит и идёт наверх. «Ты умрёшь, Мин Юнги», — сидит на середине постели и сам себе шепчет. Должен умереть. Он убивал Чимина сотню раз, Чимин убьёт один. Юнги словно раковая опухоль, от него иначе не избавиться, только бы вырвать, вырезать, пусть метастазы и останутся — Намджуну с ними век доживать, но Чимин главную угрозу уберёт. Потому что сегодня утром Чимин знакомится с новой болью. Пусть на подсознательном уровне он о ней и подозревал, и даже готовился — знакомство оказалось чудовищно невыносимым. Чимин от неё внутри погибает, всё вспомнить, как обычно с подобным справлялся, пытается. Безуспешно. Он привык к той, которую дарил Юнги, начиная с первого курса, привык к этому невидимому человеческому глазу грузу, который тащил на себе домой после уроков, привык, что, прорыдав в ванной пару часов, его отпустит. Он даже привык, что он ничтожество, а Юнги — король, и даже боль от этого осознания глубоко внутрь не пропускал. Но теперь речь о Намджуне. Этот альфа для Чимина отец, брат, муж, любовник — всё в одном лице. Чимин Намджуна боготворит. В глубине души даже считает себя недостойным его любви, но и Юнги её не достоин. Намджун подал Чимину руку тогда во дворе университета, спас его на мосту — для омеги он ангел, пусть и крылья у него чёрного цвета. Делить Намджуна с Юнги Чимин не будет. Это его альфа. Юнги скоро умрёт, Чимин не экономил на лекарствах, щедро ими с омегой делился, даже двойную дозу подсыпал, сколько ещё подсыпет. Намджун погорюет денёк-другой, а потом Чимин его приласкает, боль его заберёт, собой для альфы всё остальное закроет. Чимин уверен, что он заслуживает счастья, и если оно само в руки не идёт, то омега его заставит, пусть даже ради него пришлось пойти на убийство. Он понял, что просто так в этой жизни ничего не бывает, никто награду на блюдечке не принесёт и счастливые концы не обещает. Чимин свой «счастливый» конец построит сам, собственными руками. Дверь в спальню открывается, отвлекает омегу от своих мыслей. Намджун проходит прямо в гардеробную, переодевается и возвращается в комнату. — Почему ты дома? — удивлённо спрашивает альфа. — Тебе на занятия не надо? — Я не хочу, — бесцветным голосом отвечает Пак, продолжает стену напротив взглядом буравить. — С чего это? — Намджун подходит к изножью кровати. — Что случилось? — А тебе и вправду интересно? — поднимает глаза на него парень. — Я Пак Чимин, я не Мин Юнги. Тебе не должно быть интересно. — Что ты несёшь? — раздражённо спрашивает альфа, жалея, что вообще начал диалог. — Ты любишь его? — пристально смотрит в глаза Пак. — И я не о твоих братских чувствах сейчас. Намджун молчит. Он знал, что рано или поздно такой разговор будет, но думал, что это будет скорее «поздно». Альфа не придумал ответа заранее, а из всей информации, сейчас кипящей в его мозгу, нужную достать просто не в состоянии. — Ты любишь его, — уже утверждает омега с горькой улыбкой на губах. — Ты признался. — Кончай на нервы мне действовать, — лучшая защита — нападение. — Я не в состоянии терпеть истерики омеги. Я с тобой, значит, я тебя… значит, мне так хорошо! — Я на нервы действую? — срывается Чимин и, спустившись с кровати, подходит к Намджуну. — Ты мой альфа, тот, кто привёл меня в этот дом, обещал мне любовь и защиту, а ты мало того, что трахал своего брата, так ещё перед моими глазами продолжаешь на него слюни пускать… — Не провоцируй меня, — ледяным тоном перебивает его Ким. — Не вынуждай меня быть грубым. — Ты ещё мне угрожаешь? — кричит омега и цепляется пальцами за его рубашку. — Ты лжец! Ты тот, кто кормил меня пустыми надеждами, тот, ради которого я был готов на всё, а взамен получал только то, что Юнги всё равно ближе, важнее, глубже! Чтоб он сдох! Чтоб его стёрло с лица земли. Я ненавижу его, ненавижу тебя, ненавижу весь ваш долбанный род! — Не вмешивай в наши отношения Юнги, — рычит альфа и перехватывает его руки за запястья. — Юнги здесь не причём. — Ты и сейчас его защищаешь! Ты, смотря мне в глаза, пытаешься его сделать невиновным! — истерично смеётся омега. — Я думал, он мне жизнь в университете разбил, оказалось, главное впереди, оказалось, мой альфа будет любить эту тварь, — брызжет ядом Чимин. — Я ухожу, — Намджун отталкивает омегу от себя и идёт к двери. — Я не намерен терпеть твою истерику. Придёшь в себя и извинишься. — Мне не за что извиняться! — кричит ему в спину Пак. — Извиниться должен ты, что спас меня тогда на мосту! Зачем? — он подбегает к альфе и преграждает ему путь. — Зачем ты не дал мне тогда умереть? Чтобы сделать больнее? У вас, Минов, это в крови? — Ты бы не бросился, — ядовито усмехается Ким. — Духа бы не хватило. И я не Мин, я Ким. Отойди. — Ты дал мне ложную надежду, ты за это в ответе! — Перестань меня доставать! — взрывается альфа. — Мы вместе, у тебя есть всё, чего можно пожелать, чего ты хочешь? — Твоё сердце, я хочу твоё сердце! — в слезах вскрикивает Пак. — Хочу, чтобы ты хотя бы немного любил меня. — Я и люблю, — спокойно говорит альфа, утирает костяшками пальцев слёзы на чужом лице. — О любви не просят, малыш. Её отвоёвывают. Тебе этого делать не надо, я и так с тобой. — Лжёшь, ты опять мне лжёшь, — отталкивает его от себя Чимин. — Ты спас меня и пообещал мне новую жизнь, в итоге я проживаю старую, где я никому не нужен и вечно последний! Всё то же самое, просто декорации поменялись! — Хорошо, — убирает руку с ручки дверцы альфа. — Ты прав, я поступил опрометчиво, я тебе лгал, мысленно изменял, хотя всё это неправда. Но я исправлюсь, а ты должен будешь поумнеть, — он хватает омегу за руку и вытаскивает в коридор. — Куда ты меня тащишь? — пытается освободить руку омега, но безуспешно. — Покататься, — зло отвечает Намджун и, выйдя во двор, толкает его к бентли. Альфа заводит автомобиль и выезжает со двора. — За что? — севшим от недавней истерики голосом спрашивает Пак, пока Намджун ловко маневрирует между заполонившими улицы автомобилями. — За что ты его любишь? За что вы все его любите? — Не начинай, — огрызается альфа. — Я всё время об этом думаю, — с горечью в голосе продолжает Пак, одновременно наблюдая за сменяющимися картинками за окном. — Даже внешне я красивее, я ярче, не говоря уже о том, что, как человек, он полная мразь. Так за что вы его любите… — Я смотрю, у тебя твой любимый этап жалеть себя: найти любую причину и придумать себе трагедию, — злится альфа. — Юнги не мразь, он может ей казаться, но он должен сам показать тебе настоящего себя, это кардинально различающиеся картины. Все, кто видел его настоящим, все влюб… все понимают, что он другой, а не вот эта вся мишура и взгляд «я всех нагну». Я не знаю, учитывая, что столько лет вы знакомы и даже вашу нынешнюю связь, почему он тебе не открылся, почему не показал тебе, что он другой, намного лучше. Хотя, может, это ты слепой. — Ненавижу, — шипит Чимин и цепляется пальцами в свои коленки. — Ненавижу его, что он родился, тебя, что даже, когда ты говоришь о нём, твой голос меняется. — У меня огромное терпение, — ледяным тоном заявляет Намджун. — И сейчас я терплю, жду, что ты уже поумнеешь, закончишь разговор, извинишься, но ты, сука, давишь и давишь. Я очень не хочу тебе грубить, — альфа поворачивает машину влево и паркуется. — Поэтому ты сейчас выйдешь из автомобиля, обдумаешь своё поведение, а потом приедешь домой, извинишься, и мы больше на эту тему говорить не будем. Я пустых обещаний не даю, я обещал тебе благополучие и безопасность, я тебя ими обеспечу. Моё сердце принадлежит только мне. — Мост… — глазами полными ужаса смотрит в окно Чимин. — Зачем ты привёз меня на мост? — Здесь всё началось, здесь всё и закончится, — отвечает ему Ким. — Ты или поумнеешь и вернёшься ко мне, или сделаешь то, чему якобы я помешал и твою жизнь испортил. Выходи из автомобиля. — Ты чудовище… — одними губами шепчет омега. — Нет, я просто привык выживать, как могу. Пытаюсь и тебя научить, только ты настолько погряз в своей ненависти к моему брату, что вместо того, чтобы развиваться и идти дальше со всеми этими возможностями, которые я тебе даю, твой мир сузился до одного омеги. Ты сконцентрирован только на конкуренции с тем, кому на тебя плевать. Научись жить своей жизнью, а потом приходи. — Так в этом мы и похожи, — треснуто улыбается омега и тянется к ручке дверцы. — Я погряз в ненависти к нему, а ты одержим им. Чимин под пристальным взглядом Намджуна плетётся к так хорошо знакомым перилам и, взобравшись на них, свешивает ноги вниз. Намджун уверен, что омега сделает правильный выбор, и, достав мобильный, приказывает секретарю заказать им столик в лучшем ресторане. Чимин вернётся домой через час или два. Он слишком слаб, чтобы добровольно покончить с собой, он слишком любит Намджуна, чтобы не вернуться. Альфа разворачивает бентли и, оставив позади клубы пыли, уносится прочь. Намджун уже подъезжает к офису, когда на мобильный поступает звонок от Джина. Альфа включает громкоговоритель и здоровается. — Твоя сука всё это время отравляла Юнги, — доносится из колонок, и Намджун давит на тормоза. — Он столько времени травил его ядом, который посадил его сердце. Юнги в больнице под наблюдением и капельницами, но твой омега за это ответит. Я покушение на моё не прощаю. Я должен был предупредить. Око за око. — Джин, о чём ты… Намджун слышит в ответ частые гудки и судорожно глотает застрявший в глотке комьями воздух. Информации слишком много, она навалена резко, он продолжает набирать Джина, но тот не отвечает. Альфа начинает набирать Юнги — тоже тишина. Картина понемногу складывается, и у Намджуна по мере собирания этого пазла волосы дыбом встают. Чёртов Пак Чимин. Идиот. Намджун несколько раз с силой бьёт по рулю, а потом разворачивает автомобиль и на всей скорости мчится обратно к мосту. Надо успеть.

***

Чимин подставляет лицо лучам утреннего тёплого солнца, надеется, что оно облегчит душевные муки, заберёт хоть часть этого расползающегося внутри зуда — растереть бы в кровь, пальцами, ногтями вырвать бы, очистить, себе жизнь облегчить, у других хоть толику восхищения вызвать. Но не в этой жизни. Слишком вся эта тьма с ним срослась, вторым домом стала, под кожу въелась, в крови течёт. Пак знает, как от неё избавиться, но не будет, не попробует даже, цена слишком высока, отказывать себе, сдаваться и сворачивать с пути — он устал. Это всё пройденный этап, для него назад дороги нет, а вторыми шансами судьба с ним не щедра. Она никогда его не любила, всё твердила «успел — бери, пользуйся, не смог — вот и торчи на самом дне, мхом покрывайся». Чимину отныне только первое, пусть и ногти пообломанные, и зубы в порошок, и в сердце дыра, что весь мир в себя уместит. Чимин не дурак ведь, всё прекрасно знает и понимает. Между ним и Юнги огромная пропасть, бесконечная трасса, бездонный океан. Омега усмехается только, пыль с поручней ладонями стряхивает, в мутную воду вглядывается. Он всегда это знал, с каждой новой встречи с Юнги это чувствовал, но даже себе не признавался, кутался в шелка, бриллианты, всё думал, что переплюнет, что подвинет, но Юнги в каждом зеркале в доме, тенью в их спальне проскальзывает, невидимкой за обеденным столом сидит. Чимин не справился, проиграл, в очередной раз на колени перед омегой встал, пусть в этот раз и не буквально, для Пака разницы нет уже. Раньше Чимин думал, что Юнги король только потому, что у него есть возможность им быть, но потом понял, что это не так. Понимание этого только хуже сделало, так и до конца не затянувшиеся раны вскрыло, себя вдвойне возненавидеть заставило. У Чимина теперь возможности такие же, если не больше, учитывая, что Юнги официально даже без наследства, но при всём при этом Мин всё равно на вершине, а Пак даже не у подножья, он под двумя метрами земли, она в глотку его забита, кто он и откуда, забыть не позволяет. Потому что не заслужил. Потому что жалкий. И это единственное правильное слово, которое омега может подобрать к себе. Человека королём не костюмы от Версаче делают, как жаль, что Чимин этого не знал, может, никогда бы сюда и не полез. Паку казалось, сильный альфа, огромный дом и безлимитная карта — это всё, что сделает его королём города, на пьедестал возведёт, но Мин Юнги в дешёвых тряпках, одинокий да ещё и беременный от того, кому по факту плевать, всё равно носит эту невидимую корону, сплетённую из чиминовой боли. Он говорит всем всё в лицо, он не боится осуждения или укоризненных взглядов, он тот, кем Чимину никогда не быть. Юнги сильный, Чимин жалкий. Жалкий настолько, что Намджун прав — он бы не спрыгнул тогда, он и сейчас не спрыгнет. Паку только на перилах посидеть и себя пожалеть, поплакать о своей судьбе и тешить себя надеждой, что враг умрёт. Чимин всегда любил только себя, понимает это только сейчас. Все построенные им пирамиды планов и целей венчало его лицо. Чужие чувства, эмоции, боль — не его дело. Чимин настолько в жалости к себе погряз, что ту грань человечности даже потерял. Омега считает, что раз уж он тот, кто вечно страдает и остаётся позади, то его счастье особенное. Ради его счастья можно ни перед чем не останавливаться, можно напролом идти — потому что Чимину всё простят: как на земле, так и на небесах. Пора признать, что ему Юнги не стать, что лучше терпеть это всё, но быть рядом со своим альфой, потому что никому больше Чимин и не нужен. Потому что и идти больше некуда. Потому что пусть его любовь к Намджуну и эгоистичная, взращенная на попытке скрыться за его спиной, она хотя бы есть. Жаль, что у Намджуна к нему только жалость. Чимин её признал, ему больше нечего стыдиться. Он вернётся домой, побудет на похоронах Юнги, подержит траур, и тем, кто жив и кто в конце дня будет засыпать с Намджуном, всё равно будет он. Чимин смерти боится, никогда бы на свою жизнь не покусился, и пусть даже "жизнью" его жалкое существование назвать язык не поворачивается. Умирать всё равно страшно, Чимин к смерти не готов, но омега забывает, что смерть никогда разрешений не спрашивает, о своём визите не предупреждает, сама решает какое своё дитя забрать и когда. Чимин слышит скрежет шин по асфальту прямо позади себя, радуется, что Намджун всё-таки за ним вернулся, но повернуться не успевает. Лёгкий укол в правую лопатку, невозможность сделать вдох и невесомость. Пак даже не кричит, захотел бы — не смог, его лёгкие жижей страха заполнены, она булькает внутри, расползается, и омега думает, что не от пули в спине умрёт, а от страха. Но страх вмиг испаряется, стоит реке его в холодные объятия принять, приласкать. Пак не сразу понимает, что произошло и как, и, только коснувшись зеркальной глади воды, осознает, что умирает. Тонет сейчас в реке так же, как и всю свою жизнь в жалости к себе. Ледяная вода стягивает кожу, и надо бы попробовать кричать, хотя бы барахтаться, попробовать поплыть, но Чимин не хочет. Впервые в жизни он решает не бороться, не выживать, отпускает себя. Потому что жил он всю свою жизнь не потому, что ему жизнь нравилась, а потому что умереть боялся. Он так долго задержался на этом перекрёстке, застрял там, где, куда не двинешься, образ Юнги, что в итоге на перекрёстке всю жизнь и растратил, нормально жить так и не начал. Всё, что у Чимина было, — это его жизнь, пусть река её забирает. Он там, наверху, никого и ничего не оставил, даже прощаться не с кем. Омега вздохнул бы облегчённо от этой мысли, что особо никто страдать не будет, что никого о себе скорбеть не оставил, но дышать уже нечем. Так вот она какая смерть, обнимает его сейчас, обволакивает, колыбельную нашёптывает, и омега больше не боится. Даже улыбается, последний раз лицо поднимает, радуется, что над ним небо огромное, а не разноцветные осточертевшие потолки. Оно сегодня голубое, открытое, без единой тучки, будто руки протягивает, манит, и Чимин идёт. Потому что он точно в рай попадёт. Он бедный, несчастный, безгрешный, у Бога таких любят, лелеют, дарят всё то, чего при жизни недодали. Чимин в это верит. Он не сейчас ко дну, над головой пятно крови оставив, идёт, он умер ещё тогда, полгода назад, здесь же. Спрыгнул, не успел встретить Намджуна. Чимин не ел с ним японские панкейки, не чувствовал теплоту его рук и ледяную пустыню в его сердце, он не делал больно Тэхёну, не обматывал своими руками простыню вокруг его шеи, и Чимин точно не добавлял яд в напитки Юнги, не убивал его ребёнка и самого омегу. Он ничего этого не делал, не смог бы, он мёртв уже как полгода. Это не его грехи, они его в Ад не утащат. Чимин бы никогда не опустился ниже того, кого презирает. Он чистый, как ангел, он светлый, как это утро, и плевать, что для Чимина оно уже чёрное, как и толща воды над головой. Он точно в рай попадёт. Потому что он не спрыгнул, а тех, кого пулей в спину на тот свет отправляют, в раю с распростёртыми объятиями встречают, а на земле чтят и скорбят. Чимин верит, что Намджун будет скорбеть. И отец будет скорбеть — на секунду уже почти что остановившееся сердце глухо бьётся, вспомнив о нём. Отец, наверное, окончательно сопьётся, решает омега и продолжает опускаться на дно, туда, откуда он и вышел. Побывал снаружи, погулял, понежился в свете софитов, разноцветных потолков, яркого утра. Теперь пора домой, пора в этот ил и песок, потому что там притворяться не надо, там Чимин будет настоящим. Настоящих любят. Чимин себя настоящего показать не смог, потому что там, наверху, его настоящего и не было. Вся его жизнь была плохим сном, наконец-то Чимин очнётся. Больше никакого страха, переживаний, вечной борьбы с собой, а главное, жалости. У Чимина внутри жизни никогда и не было, вот и прощаться с ней оказалось легко, жалеть почти не о чём. Ну, разве что только об утрах в его объятиях, о совместных ужинах, когда Намджун заказывал на десерт всё, что было в меню, о получасовых посиделках на его коленях. Чимин помнит только хорошее, он не помнит его грубости, пощёчин, оскорблений, безразличности. Этого всего не было. Там, наверху, Намджун любил его, а Юнги не существовало. Он уже почти ничего не чувствует, прикрывает веки, опускается на самое дно и застывает навеки с улыбкой на лице. Чимин последний вздох испускает с мыслями о завтраке с Намджуном в то роковое утро после попытки самоубийства. В этот раз альфа не успел. Чимин умер с мыслью, что успеть Намджун бы очень хотел. Наверху, на мосту, сейчас ездят машины, солнце плавит асфальт, люди торопятся по делам, и никто не подозревает, что там, внизу, на дне реки нашёл своё последнее пристанище Пак Чимин. Не любимый сын, не брат, не муж. Просто Пак Чимин — омега, который мог бы полюбить весь мир, но, поняв, что его любви этому миру не надо, выбрал его ненавидеть.

***

Намджун вылетает из автомобиля, осматривается, даже к перилам подходит, почему-то вниз смотрит, но Чимина нигде нет. Чудесное, солнечное утро, вокруг гул проезжающих мимо автомобилей, птички, поющие на линиях электропередач, и ядерным грибом разрастающееся в альфе беспокойство. Намджун уже идёт обратно к машине, решив, что омега поехал в особняк, как замирает на полпути. Внезапно наступает полная тишина: на самом оживлённом мосту Сеула ни машины, птицы разлетаются прочь, непонятно откуда взявшаяся чёрная туча закрывает солнце — альфа ёжится от резкой перемены картины, а самое главное, от этой угнетающей тишины, в салоне бентли скрывается, отчего-то блокировку двери проверяет. Зябко, сыро, нежило, страшно, не по себе — он машину заводит, на полную громкость музыку врубает, разрывает плотным кольцом вокруг сжавшуюся тишину и выезжает. И пусть сознание мигает вспышками о потере, о том, что резкий мрак вокруг неспроста, альфа его игнорирует — не видит и не чувствует, что природа своё заблудившееся дитя в последний путь провожает, тишиной оплакивает. Природа чтит память омеги минутой молчания, у Намджуна на это вся его длинная-короткая жизнь. Те, кто сегодня остался жив, видели ясное небо, чувствовали тёплые лучи солнца, грелись под ним, но Чимин забрал с собой и свет, и тепло. Такого утра больше в этом городе не будет. Самый потерянный, самый слабый оказался в конце тем, кто на дне реки похоронил не только себя, но и всё самое лучшее, что могло ждать оставшихся в живых. Чимин оказался сильным после смерти, и пусть среди людей он не выжил, там, где он сейчас, он будет самым любимым и важным — земля своих детей любит. Потерявшихся — сильнее всех остальных. Минута молчания о Пак Чимине. Не сыне, не отце, не брате, а самое горькое для омеги при жизни — не о любимом.