Mental breakdown

Трёхлетний омега вовсю носится с пластмассовым жёлтым ведерком по саду особняка, отбивается от пытающегося отобрать его у него братика-альфы и угрожает, что пожалуется отцу. Чонгук, который вот уже несколько минут, прислонившись к беседке, наблюдает за детьми, с трудом оторвавшись от терзающих его мыслей и опираясь на трость, направляется к ним. — Что вы опять не поделили? — с улыбкой спрашивает Чон и, отбросив трость, опускается на корточки, чтобы обнять подбежавшего к нему омегу. — Я собрал самые красивые цветы в подарок! Я увидел их первым! А он хочет их отобрать! — без остановки трезвонит малыш и, уткнувшись носиком в шею отца, просит наказать братика. — Я хотел помочь, я не отбирал цветы, — оправдывается маленький альфа и обиженно дует губки. — Собирайте цветы вместе, не ругайтесь. У вас ближе друг друга никого нет. Ты, — отлепляет от себя омегу Чон. — Должен заботиться о нём, а ты, — подтаскивает свободной рукой второго малыша. — Должен его защищать. А вы только и делаете, что грызётесь, — расстроенно добавляет Чонгук и облегчённо вздыхает, заметив идущего к ним брата. — Опять поругались? — участливо спрашивает Хосок и ловит прыгнувшего на него маленького альфу. — Весь день грызутся, — жалуется ему Чонгук. — Порой мне кажется, что разборки кланов перед разборками этих двух отдыхают. — Ну что, хулиганы, кто хочет на дяде покататься? — спрашивает Хосок и через секунду лежит на траве, придавленный двумя малышами. Чонгук идёт обратно к беседке и, опустившись на скамейку, прикрывает веки, вспоминая события ночи трехлетней давности. Как бы Чонгук ни пытался — её из памяти не вырезать, не стереть. Она изнутри в височную долю долбится, ни на мгновение о себе забыть не позволяет — Чонгук эту ночь каждый день, смотря на своих детей, проживает.

***

Всё началось со взрыва во дворе. Все стёкла на первом этаже выбило его мощностью, и в дом повалил отвратительно едкий дым, моментально окутавший всю гостиную и заставивший находящихся в ней ослепнуть на пару минут. Минут, которые потом будут стоить жизней. Джин приехал на ужин ровно в восемь. Он зашёл в особняк буквально через десять минут после Чонгука и, передав бутылку вина и маленькую коробочку партнёру, учтиво поздоровался с Юнги, и, с трудом контролируя бьющееся в груди птицей сердце, прошёл к столу. Юнги выглядит прекрасно, и пусть мысль, что он так светится только потому, что находится рядом с Чонгуком, и сидит червоточиной в сердце, Джин ей расплыться внутри не даёт, прижигает, с корнем выдирает. Альфа не позволит зависти чужому счастью гноить своё сердце. Он впервые полюбил, и пусть эта любовь не взаимна, она останется в его памяти светлым пятном, а не чёрной дырой, которая со временем рискует превратиться в бездну. Главное, что омеге хорошо. Совместная жизнь с истинным пошла только на пользу — у Юнги искрятся глаза, и даже кожа будто светится изнутри. Если Джин пока и побеждает внутреннюю борьбу, он проигрывает внешнюю — как бы альфа с собой ни боролся, приклеенный к омеге взгляд оторвать не может. Чонгук это прекрасно видит, недовольно хмурится, тоже свою борьбу ведёт, только у него она с отравляющей кровь ревностью. Как бы тяжело не было, особенно учитывая, насколько Чон вспыльчив и собственник, он всё равно старается виду не подавать — портить настроение любимому не хочется. Джин с удовольствием всё пробует, много общается, запивает разговоры лучшим вином, которое разливается внутри так же сладко и тягуче, как и осознание того, что Юнги распорядился приготовить и его любимые блюда. Крохотный знак внимания со стороны омеги в альфе раздувается в огромный ком счастья, распирает изнутри. Джин уверен, приложи он палец к пульсу, он почувствует бешеные биты своего сердца, согретого одной мыслью, что Юнги не всё равно. После ужина, в ходе которого Джин с Чонгуком обсуждают последние детали договора, а Юнги только следит за тем, чтобы вовремя меняли тарелки и блюда, все трое проходят к диванам: альфы выпить коньяка, а Юнги поесть любимый «Исфахан», который Джин захватил специально для него. Мин пьёт чай, следит за внимательно изучающим бумаги в руках Чонгуком и в душе радуется тому, что ужин прошёл так хорошо и ему удалось создать домашнюю и уютную обстановку. Чон чувствует пристальный взгляд омеги и, подняв глаза, ловит светящуюся улыбку. Альфа на пару секунд выпадает из реальности, глаз отвести не может, будто Юнги его одной улыбкой зарядил, новую жизнь вдохнул. Чонгук эту улыбку сквозь года пронесёт, в самом укромном уголке памяти хранить будет — быть может, потому что она ему показалась невероятно чистой на фоне всего этого безумия, что он зовёт жизнью. Быть может, потому что больше никогда он не увидит на губах омеги такую улыбку. Юнги от взгляда своего альфы смущается, как подросток, краской заливается и, не желая задевать Джина их совместным счастьем, первым отводит взгляд. Чонгук тем временем встаёт на ноги и идёт к бару, чтобы налить алкоголя, а Юнги опускается на диван рядом с Джином и улыбается уже ему: — Ты помнишь мою любовь к пирожным. — Ты помнишь мои любимые блюда, — возвращает ему улыбку альфа. — Ещё я помню, что ты замешан в смерти моих родителей, — уже грустно говорит омега и откладывает тарелочку, которую держал до этого на коленях. — Я бы пытался оправдаться тем, что тогда всё было по-другому, что твоя семья и ты были для меня не больше, чем средство достижения целей, но ты всё равно не поймёшь. И будешь прав. — Я благодарен тебе за всё, что ты сделал. Мои неродившиеся дети обязаны тебе жизнью, ведь не протяни ты мне тогда руку, чёрт знает, какую бы глупость я совершил… — Благодарить тебе стоит только себя самого, — перебивает его Джин. — Ты сильный омега. Самый сильный из всех, кого я встречал. Ты бы родил и вырастил достойных дракончиков, со мной или без меня. Так же, как и с Чонгуком или без него. Впрочем, ты сам это знаешь, — тепло улыбается ему мужчина и поворачивается к бару. — Твой альфа так откручивает бутылку, что мне кажется, он представляет вместо крышки мою голову, — громко смеётся Джин, к которому следом присоединятся и Мин, не отрывающий глаз от тёмного, как ночь, взгляда Чонгука. — Он у меня ревнивый, — посылает воздушный поцелуй своему любимому омега. — Я бы тоже ревновал, — усмехается Джин и принимает бокал из рук подошедшего Чона. — Любимый, — опускается в кресло напротив Чон. — Тебе не надо подняться наверх и немного полежать? — Ты не избавишься от меня, Чон Чонгук, — заливается смехом омега и пересаживается к нему на подлокотник кресла. Омега кладёт голову на его плечо, шепчет, что любит, получает в ответ «я сильнее люблю» и улыбается. Эта улыбка застывает маской на его лице, когда комнату оглушает грохот от взрыва, и вокруг расползается густая, как мазут, тьма, хоть глаз выколи. Юнги не успевает опомниться, как снова взрыв где-то совсем рядом с домом, битое стекло от лопнувших от его мощности окон на полу, валящий внутрь клубами дым, и Чонгук, прижимающий его к полу. — Ползи к кухне, а оттуда в сад, — старается перекричать шум, свист пуль и крики людей альфа. — Без тебя никуда не пойду, — цепляется за воротник его рубашки омега. — Я умру, если с тобой что-то случится. Он отчаянно мотает головой, предупреждает все следующие слова альфы, в кожу ногтями вонзается, отказывается от него отлипать. Для Юнги Чонгук сейчас единственная связь с реальностью, островок стабильности, пусть хоть земля разверзнется и всё вокруг поглотит, пока он чувствует его под своими ладонями — он выплывет из самого мрака, из самой глубокой бездны, из Ада выползет, пусть только не прогоняет, но Чонгук непреклонен: — Пойдёшь! Ползи к кухне! Юнги бы поспорил, залился бы слезами и закатил истерику, грозясь даже с места не двинуться, но это прямой приказ, сказанный таким тоном, что всё нутро омеги подчиняется. Спорить с альфой сейчас не вариант. У Юнги от его взгляда и тона волосы дыбом становятся, а внутри просыпается трусливый омежка, который готов и пищать, и слушаться, лишь бы Чонгук больше так с ним не разговаривал. Мин никуда не убежит, своего альфу не бросит, но Чонгуку нужно ответить врагу, а наличие в комнате его омеги будет только мешать. Юнги всхлипывает еле слышно, молча сжимает в руке чужую ладонь, тут и слов не надо, Чонгук всё равно всё знает, и, кивнув ему, начинает ползти. До цели он доползти не успевает, потому что третий взрыв доносится именно со второго входа, который ведёт на кухню. Юнги заползает за одно из трёх кресел по центру и, поглаживая живот с разбушевавшимися малышами, затихает. Чонгук видит, где спрятался Юнги, достаёт своё оружие, параллельно отдаёт приказы влетевшей в дом охране и звонит Хосоку.

***

— А как тебе этот макарон? — Тэхён пихает в рот альфы розовое пирожное и в нетерпении ждёт реакции. Хосок полулежит на диване в гостиной, на нём, оседлав его, с тарелкой в руках сидит омега. — Малыш, это уже седьмой, — полным ртом бурчит альфа. — Я лопну. И вообще, они только цветами отличаются, — не успевает договорить он, как получает полный недовольства взгляд. — Это малиновый! — обиженно бурчит Тэхён. — До этого ты пробовал фисташковый, лимонный, с соленой карамелью… Омега умолкает, когда альфа тянется за трезвонящим мобильным, и ждёт, когда он договорит, чтобы продолжить выговаривать. — Не слышу! — кричит Хосок в трубку. — Что? — он подскакивает с дивана, в последний момент ловя падающего на пол омегу. — На Чонгука напали, — Хосок убирает мобильный и второпях ищет припрятанное в доме оружие. — Как напали? — обеспокоено бегает за ним и помогает найти танто Тэхён. — На особняк, — Хосок быстрыми шагами идёт в коридор и, распахнув дверь, приказывает охране собирать людей. — Я пойду с тобой, — в последний момент ловит за руку выбежавшего из квартиры альфу Тэхён. — Ты будешь сидеть дома, — спокойно, делая паузу после каждого слова, заявляет Хосок, и омега ёжится от этого взгляда, тонким слоем инея, покрывшего кожу. — Там мой брат, — давясь вмиг заледеневшим воздухом, всё равно отвечает Тэхён. — И мой тоже, — наступает на него Хосок, заставляя пятиться назад в квартиру. — Поэтому ты будешь сидеть и ждать, — альфа легонько толкает Тэхёна в грудь и, захлопнув перед его носом дверь, приказывает охране её запереть. — Там мой брат! — продолжает кричать омега и отчаянно молотить тяжелую дверь. Он скребётся об нее, заходится в рыданиях, требует его выпустить, грозится никогда не простить Хосока. Хосок не слушает, не реагирует, для него сейчас только одна истина важна — Тэхён должен остаться здесь, под защитой, а ему надо спешить на помощь брату. Он быстрыми шагами заходит в лифт, сжимает в руке оружие, отсчитывает, сколько времени уйдёт на то, чтобы добраться до особняка, и молит всех богов не дать ему опоздать. Кто бы это не провернул — он пойдёт до конца. Нападающие на дом знают, на что идут — или оставляют там свою жизнь, или забирают жизнь его обитателей. Время сейчас исчисляется секундами, где каждая из них чья-то жизнь. Хосок готов поставить свою, но Чонгука вытащит.

***

Юнги с трудом различает картины в этом мареве дыма, который всё обволакивает, трёт слезящиеся от него глаза, пытается привыкнуть и всё ищет взглядом своего альфу. Находит и, кажется, за последнюю минуту впервые делает вдох. Ни на секунду глаз от носящегося по гостиной, раздающего приказы Чонгука не сводит, боится даже моргнуть, будто стоит Юнги отвести взгляд, и Чонгук испарится, исчезнет. Он одними губами молится высшим силам уберечь альфу, забрать взамен его, потому что Юнги без Чонгука уже в этом мире пожить попробовал и у него это не получилось, второго раза не выдержит. Омега забывает, что сам в эпицентре событий, что если его найдёт пуля, то погибнет не только он, но и малыши. Вспоминает об этом от резкого толчка в животе, мысленно извиняется перед детьми и продолжает держать альфу в поле своего зрения. — Это ты за собой хвост принёс! — вцепляется в только поднявшегося на ноги Джина Чон. — Что за чушь ты несёшь! — отталкивает его от себя Джин. — Я бы не сделал ничего, что бы поставило под риск его жизнь, — кивает он на кресло, за которым сидит омега. Чонгук верит. Джин ни взглядом, ни тоном не даёт в этом усомниться. Чон сжимает губы в тонкую линию, ничего не отвечает и, повернувшись к одному из своих людей, требует доложить, что происходит снаружи. Новости не радуют. Напавшие представители одной из могущественных в Азии триад. Чонгук сразу понимает, что к чему и кто привёл их к его порогу. Снаружи идёт кровавый бой, пальба не останавливается ни на секунду, люди клана Дракона отбиваются из последних сил. Основные силы Чонгука обычно охраняют склады и сам офис — практика нападать на дом противника уже давно не применяется среди кланов и, более того, считается нарушением правил, установленных основными кланами Азии, поэтому особняк охраняют около десяти человек и двое снайперов на крыше. Чонгук знает, что в дом прорвутся, — нападающих в разы больше. Альфа надеется на скорейшее прибытие Хосока, который ведёт основную силу клана. Юнги кажется, что этот кошмар никогда не закончится. Хочется приложить ладони к ушам и истошно кричать, что всё это неправда, что это мираж. Потому что вот оно счастье, оно у него в руках только что было, ладони всё ещё греет его тепло, а теперь оно, как песок, на пол между пальцами струится, уходит. Юнги его только что нашёл, ещё даже не насытился, не опробовал по-настоящему. Кто эта сила, что это за сила, что так подло, подразнив его, у него его отбирает? Юнги не заслужил. Он уже отплатил за всё, прошёл свои личные круги ада, на финишной прямой только полной грудью воздух вдохнул, а тот оказался таким горьким на вкус, лёгкие изнутри дырявит, в сито превращает. Только бы не завыть, не долбиться бы головой о кожаную обивку кресла, не пытаться ухватиться за воздух и спрашивать: «За что?». Юнги и спрашивает, колени под себя подбирает, трясется от страха и ужаса и всё повторяет в пустоту: «За что?». А просто так. Потому что негоже ему семью заводить, малышей ждать и в руках Чонгука нежиться, не заслужил. Но как такое заслуживают? Что ради этого делают? Пусть ему покажут, пусть научат, и омега попробует. Он не из тех, кто на полпути остановится, он до конца пойдёт, потому что если Чонгук уйдёт — у Юнги ничего не останется. Это не то громкое «ничего», которое в порыве отчаяния называет почти каждый человек на земле, это то самое «ничего», после которого трава не вырастает, не выживают, и ни укол адреналина в сердце, ни электрошок не помогут. То самое, которое в голове с каждой секундой грохотать будет, то самое, что двигаться больше не позволит… Зачем? Для чего? Главное — куда? К кому? Юнги к Чонгуку так долго шёл, и лучше бы никогда не доходил, потому что после Чонгука идти больше некуда. Потому что единственная сила, которая его сейчас остановить может — это смерть, и она нависает над его альфой чёрной тучей, обещает омеге, что чёрный его любимым цветом до конца жизни станет. Вот только Юнги жизнь не выберет. Он выберет Чонгука и всегда будет выбирать только его. Юнги на всё готов, пусть только эта ночь сном окажется, пусть его Чонгук за плечи потрясёт и разбудит, из этого отчаяния, плотным кольцом его окружившего, вырвет. Но его никто не будит. «Всё хорошо» — не повторяет, не лжёт. Юнги слышит странный звук, видит, как Чонгук отталкивает на пол замешкавшегося Джина и сам ложится, как комнату оглушает пулемётная очередь, как подкошенные пулей, не успевшие лечь на пол люди клана Чон в агонии погибают. Смотрит и взгляда отвести не может. Смерть, она повсюду, Юнги с ней обручён. Она в крови, лужами под людьми расплывающейся, она в воздухе, чужой болью пропитанном, она во взгляде того, кто в комнату входит. Посередине гостиной окутанный летающим по воздуху пухом от мебели и дымом стоит бывший любовник, брат, теперь уже враг Ким Намджун. Юнги прикладывает ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть, и с ужасом наблюдает за тем, как вслед за ним комнату заполняют ещё несколько альф когда-то его собственного клана и держат под прицелом двух глав кланов и корчащегося на полу единственного раненого из людей Чонгука. Все остальные, кто находился в гостиной, погибли при штурме. Это конец. Намджун дошёл до той точки, с которой повернуть невозможно, кто-то должен оставить жизнь в этой комнате, и Юнги почему-то думает, что этот кто-то будет он. Он даже почти не боится, усмиряет бьющуюся барабанной трелью тревогу в голове, убеждает себя, что всё это неважно. Только бы удостовериться, что Чонгук выживет. Эта мысль — самый сильный анестетик и лучшая колыбельная перед вечным сном. — Ты разнёс мой дом, — Чонгук поднимается на ноги и брезгливо стряхивает пыль с брюк от посыпавшейся со стен штукатурки. — Ты поставил под угрозу жизнь моего омеги, — альфа наступает на Намджуна и зло смотрит на закрывших грудью Кима двух мужчин. — Ты серьёзно думаешь покинуть мой дом живым? Альфа с оружием в руках подходит к «гостям», и пусть Чону и удаётся уложить одного из прикрывающих Намджуна, пистолет из его рук выбивают. Так же, как и у Джина. — Я уверен, что так и сделаю, — доносится смешок из-за оставшегося на ногах «шкафа». — Трусливее поступка я не видал, — вздыхает усевшийся на диван Джин и массирует задетое при падении на пол плечо. — Хотя, чему я удивляюсь, ты даже разговариваешь сейчас, прячась за спиной своих камикадзе. — Я убью вас обоих, — цедит сквозь зубы Намджун и, хлопнув по плечу телохранителя, отодвигает его в сторону. — И если ты, — обращается он к Чонгуку. — Ждёшь своего спасителя, то есть драгоценного братца, смею тебя огорчить, он не доедет. Ему я тоже устроил сюрприз. — Я точно тебя убью, — цокает языком Чонгук и бьёт его лбом прямо по носу, фактически его расплющив. — Это было больно, — охает Джин и неосознанно поглаживает свой нос. Второй удар нанести Чонгуку не дают, двое альф скручивают его и блокируют все движения. Ещё двое подходят к дивану, загнав Джина в ловушку. Джин продолжает сидеть и не двигается, периодически нервно поглядывает в сторону укрытия омеги и лихорадочно придумывает, как оттянуть время, когда люди хоть одного из двух кланов подоспеют. — Чего ты хочешь? — всё пытается вырваться Чонгук, но безуспешно. — Абсолютной власти? Не выйдет! Мой клан с моей смертью не падёт. Или ты думаешь, твои новые китайские друзья будут делить с тобой власть, даже если твой план сработает? Думаешь, ты выживешь? Ты столько лет в этом говне варишься и допускаешь такие элементарные ошибки! — Я всё прекрасно и без твоих нравоучений знаю, — шипит Намджун, пытаясь остановить хлещущую из носа кровь. — Я разделю свою власть с моими китайскими друзьями, возможно, даже с Бао, — гадко ухмыляется Ким и оглядывается на Джина. — Потому что твой отец будет думать, что его любимого сыночка убил Чон Чонгук. Я предоставлю ему доказательства, вы уж поверьте. А потом я ему посочувствую и предложу свою помощь в полном уничтожении клана Чон. Дракона, конечно же, убью я, и это очередной мой плюс в глазах великого и тупого Бао, — громко смеётся альфа. Чонгук почти не слушает, он обдумывает, какой шаг ему предпринять. Двор полон людей Намджуна. Внутри, кроме самого альфы, пятеро вооружённых до зубов громил. Даже если убрать их, из дома не выбраться — снаружи ждёт пулемётная очередь. Чонгуку выбираться и не обязательно, главное, вытащить Юнги и обезопасить, но как — он не знает. Если Ким прав, и у Хосока на пути препятствия, помощи Чону ждать неоткуда. Придётся действовать самому. Как бы тяжело не было об этом думать, но Чонгук очень хочет оказаться прав в чувствах Намджуна к брату. Это единственный шанс для Юнги выжить, и Чонгук готов их принять. Юнги и малыши не должны погибнуть. Желтый Дракон заставил склонить перед собой головы почти все кланы на этом континенте, поставил на колени тех, кто считал себя несгибаемым, указал им место позади себя и прошёл вперёд. И с этим справится. Дракон за покушение на своё с катушек слетает, омега и дети — самое ценное, что у него есть, и если сегодня ночью придётся спалить Сеул, чтобы спасти их, — Чонгук это сделает. Джин перекатывает десертную ложку по столу и думает, как поступить, что сделать, лишь бы не допустить, чтобы Юнги пострадал. Он только обрадовался его счастью, только почувствовал облегчение от того, что омега в хороших руках, а сейчас так же, как и Дракон, бессилен перед Намджуном. Джину надо что-то придумать, надо будет — самому в сырую землю лечь, но Юнги должен выбраться из этой ночи живым. Хотя бы за то, что в свое время позволил Джину почувствовать, что такое быть живым. Джин ему должен. — Где мой неблагодарный братец? — резко меняет тему Намджун, впервые в жизни ловит секундный проблеск страха в чужих глазах и довольно усмехается. Вот оно, больное место Дракона. Намджун за него намертво вцепится, расковыривать эту спрятанную за панцирем рану пальцами будет, нарочно давить, раздирать, до агонии Дракона доведёт, только потом, как смертельно раненое животное, пристрелит. — Страшно, правда? — Намджун подходит ближе, уверенный в своих силах, прямо в глаза смотрит, — Страх — это непозволительная роскошь таким, как я и ты. У меня на него средств не хватило, а вот ты в нём плаваешь. Как бы сейчас ты ни рыпался и огнём не дышал — ты слабее. Потому что тебе есть, что терять. Именно поэтому этой ночью я вознесусь, а ты — падёшь. — Не вознесёшься, в землю ляжешь, — выплёвывает слова Чонгук, делает рывок вперёд, лишь бы достать Намджуна, лишь бы голыми руками ему позвоночник вырвать, но его держат в стальных тисках — всё безуспешно. — Не убивайся ты так из-за этой бляди, — хмыкает Намджун, наблюдающий за чужой агонией. — Уверен, он недолго после твоей кончины горевать будет, тебя он на Джина заменил уже разок, найдёт ещё кого-нибудь. — Его в наши разборки не вмешивай! — рычит на него Чонгук и получает сильный удар в солнечное сплетение, сгибается надвое, вновь выпрямляется. Дракон голову ни перед кем в этой жизни не опустит, впрочем, в следующей тоже. — Только двинься с места! — угрожает вставшему на ноги Джину Намджун. — Пристрелишь меня? — усмехается Ким и идёт в их сторону, пусть и окружённый людьми клана Мин. — Давай же. Не стесняйся. Так вероломно напасть на чужой особняк, пойти против всех правил, ты доказал, что на многое способен. Вас — армия, а мы с ним вдвоём. — Какая мерзость! — сплёвывает Намджун. — Когда это вы стали «вдвоём»? Не ты ли похитил Юнги, чтобы проучить Дракона, не ты ли пытался убрать последнего? Юнги не успевает проглотить вырвавшийся вздох от неожиданной новости и этим выдаёт своё местоположение. Чонгук громко выругивается, получает ещё один удар, а Джин останавливается рядом с креслом, чтобы в случае чего прикрыть омегу. — Вылезай оттуда, любимый братишка, — язвит Намджун. — Сиди там! — превозмогая боль от скрутившихся в узлы внутренностей, приказывает Чонгук. — Вылезай, или я сделаю вот так, — Намджун поднимает пистолет и, не целясь, стреляет, вырывает крик из груди омеги и пропитанный болью вздох Чонгука, который смотрит на своё кровоточащее правое плечо и до скрежета сжимает зубы. — Юнги, не вылезай, — хрипит Чонгук. Это уже не приказ, это открытая мольба, будто у Чонгука от этого жизнь зависит. Только Юнги в этот раз ослушивается, потому что не выполнив приказ Намджуна, Чонгук и вправду жизнь потеряет, и пусть альфа ради него на это готов — Юнги не готов терять. Омега выползает из своего укрытия и, поднявшись на ноги, смотрит прямо на брата. Намджун ухмыляется тому, как, оказывается, было легко выманить омегу, опускает взгляд вниз, на живот парня, и пару секунд пытается осознать реальность картины перед собой. Непринятие информации, неверие своим глазам, агрессия — все ложится тенью, портит красивое лицо альфы. — Не может быть, — шевелит одними губами Ким. — Ты обвёл меня вокруг пальца, вы обвели меня вокруг пальца, — поднимает он глаза на Джина. — Ты носишь выродка этой мрази, — Намджун быстрыми шагами идёт к попятившемуся было назад омеге, но Джин закрывает его собой, не даёт альфе дотянуться до брата. — Значит, вот так вот, — цокает языком Ким. — Как же ты его защищать намерен? — Хоть ценою своей жизни, — не задумывается Джин и чувствует тонкие пальчики на своём локте. — Не бойся за меня, — тихо говорит Юнги и, несмотря на просьбы Чонгука вернуться за кресло, выходит вперёд, становится напротив брата. — Мы дали тебе семью, а ты меня её лишил. Теперь ты пришёл сюда, чтобы лишить меня второй семьи, но я тебе не позволю. Ты отвратительный человек, Ким Намджун. И даже моя смерть твои раны не залечит, облегчения тебе не принесёт. — Я и не собираюсь тебя убивать, — ядовито улыбается Ким. — Я убью твоего бывшего, нынешнего и этого выродка, которого ты носишь. У меня никого не осталось, и у тебя не останется. А потом мы начнём с нуля. — Ты больной? — ошарашенно спрашивает его Мин. — Тебе легче убить меня, чем лишить тех, кого я люблю. — Мы проверим, — усмехается Ким. — Убейте его, — поворачивается он к держащим Чонгука парням, а Юнги, толкнув Намджуна в грудь, срывается к своему альфе. Чонгук фактически висит у громил на руках, вся правая сторона его рубашки залита кровью. Он с трудом удерживает себя в сознании, зубами за взрывающуюся на сотни осколков реальность цепляется, лишь бы не отрубиться, не оставить Юнги одного. — Чонгук, — омега обхватывает ладонями его лицо, оставляет короткие поцелуи на бледном лице, шепчет, что всё будет хорошо. — Отойди от него, — слышит Юнги позади себя, но не реагирует. Он пытается зажать рану на плече альфы, остановить кровь. Пусть Намджун его оттащит, пусть хоть вся армия страны попробует это сделать — Юнги Чонгука не оставит, и если его альфе предназначена пуля, сперва она должна пройти через омегу. — Отойди, или я похороню вас вдвоём, ой, прости, втроём, — гадко усмехается Намджун и поднимает пистолет. — Уйди, — рычит на омегу Чонгук. — Отойди! — кричит сквозь боль, но Юнги виснет на нём, пачкается в его крови, не отлепляется. — Сахарочек, — горько шепчет альфа. — Умоляю, пожалуйста, прошу тебя, отойди, — водит щекой по чужой щеке. Чуть ли не воет от своей беспомощности, от непослушности того, кого безумно любит. Горло сводит от отчаяния, он последний рывок делает, сам не знает для чего: чтобы освободиться или чтобы омегу оттолкнуть. Кто придумал, что любовь — это прекрасное чувство, пусть горит в Аду. Любовь — это боль. Она в Чонгуке клокочет, бурлит, она его изнутри плавит, наманикюренными ногтями по телу водит, кожу вспарывает, кровь пускает, повторяет. Если бы не любовь, то так выворачивающе не было бы, если бы не она, Чонгук бы сейчас о себе, о безопасности клана думал, но у него в голове только один образ, только одна улыбка, один взгляд, и он буквально на коленях уже. Он даже Намджуна умолять готов, хоть всех, от всего отказаться, пусть его больное место не трогают, пусть этот страх колючей проволокой, всё тело окутавшей, не натягивают. Какой же он чудовищный, масштабный, насколько же он огромен, что перед Чонгуком всё меркнет, он только омегу видит, только его слышит и чувствует. Чонгука трясёт, он не справляется, страшно от своей беспомощности, что не способен защитить, хоть собой прикрыть. Что Юнги на этом поле боя, трупами усеянном, абсолютно открыт, хрупкий такой, крохотный, бледный, на предпоследнем месяце беременности, открытая мишень для пуль, ножей и слов, а альфа, скрученный в чужих руках, только на разговоры способен. Чонгуку бы вырваться, всех уничтожить, своё сердце из этого ада вытащить, спасти, раны зализать. Не позволить омеге хоть каплю своей крови здесь оставить, не дать ему под серым потолком глаза навеки закрыть. Ненависть к себе путается со страхом, живьём от Чонгука кусок за куском плоть отщепляет. Здесь, в этой комнате, Чонгук впервые боится, трясётся, наблюдает за тем, как только недавно заштопанное сердце по швам расходится. Вот только Юнги не боится, не прячется, не молит о пощаде, напротив, будучи в эпицентре, чувствуя своего ангела смерти прямо позади, он Чонгука успокаивает, он его подбадривает, ему помогает. Чонгук полюбил самого сильного омегу этой вселенной, и его изношенное сердце только под этими тонкими пальцами бьётся. Потухнет этот взгляд — потухнет и Чонгук. Он любит его всего и до дна. Юнги на сетчатке глаз выжжен, меткой на сердце сидит, в каждом вдохе и выдохе его имя, на каждой венке оно отпечатано. Как Чонгуку этому омеге объяснить, что он готов сто раз умереть, воскреснуть, чтобы ещё раз умереть, но его смерти не выдержит, что сгорит живьём и пеплом весь мир покроет. Это невыносимо. Но Чонгук выносит. Пока Юнги дышит — всё вынесет. — Я люблю тебя, — шепчет он еле различимо. — Если ты не отойдёшь сейчас, я убью тебя. Омега сквозь слёзы смеётся. — Я не буду жить без тебя, ты понимаешь это? — шепчет Юнги ему в губы и улыбается, не замечает, как слёзы орошают собственное лицо, сильнее прижимается. — Я не смогу. Ты ведь не сможешь? Ты знаешь, что не сможешь. Почему ты думаешь, что то, чего сам Дракон не может, смогу я? Мы вместе и в этой, и в следующей жизни. Чонгук зарывается лицом в его шею, опаляет горячим дыханием. Ничего не отвечает. Знает, что не сможет убедить, потому что Юнги прав. — Вы отнимаете моё время, — кричит где-то Намджун, где-то за километр или два, в другом городе, не в этой вселенной. Для них двоих нет ни Намджуна, ни войны, ни крови, заливающей гостиную их общего дома. Есть Чонгук, и Юнги в его глазах себя видит, есть Юнги, и Чонгук в его руках биение своего сердца слышит. Пусть сгорит весь мир — они не заметят. Дракон к своему счастью, дому, смыслу прильнул, вдыхает, запоминает, с собой заберёт. — Прекрасно! Вот и сдохните оба, — заявляет Намджун. — Жаль, что ты, Юнги, так и не понял, что я был готов подарить тебе весь мир, — раздражённо добавляет он. — У меня уже есть весь мир, — поворачивается к нему омега. — И он сейчас умирает из-за тебя. — Умри тогда и ты с ним, — Намджун вскидывает руку и стреляет, но пуля задевает бок одного из альф, держащего Чонгука, а на руке Намджуна виснет в последнюю секунду сорвавшийся к нему Джин. Альфа борется с Кимом, пытаясь выбить пистолет из его рук, но два выстрела, навеки отпечатавшиеся в сознании омеги, оставляют Джина припечатанным к паркету их гостиной. Люди Намджуна, выстрелившие в спину Джина, помогают своему боссу подняться на ноги. — Нет, — не узнаёт свой голос Юнги, не веря, смотрит на алое пятно, расплывающееся под Джином, и на трещины, чёрные и витиеватые, они расползаются по паркету, уродливыми ветвями по стенам поднимаются, к потолку тянутся. Омега часто-часто моргает, пытается отогнать наваждение собственного трескающегося, расходящегося в огромные пустые дыры мира, под ноги смотрит, боится оступиться, в них провалиться. С ума от осознания горя сходит, пошатываясь, идёт к Намджуну, за воздух цепляется, в конечностях путается. Останавливается напротив, долго-долго смотрит. Лижет сухие губы, ещё и ещё, слова подбирает, полоумным взглядом по когда-то любимому лицу скользит, всё родное, что-то своё ищет, не находит. Перед Юнги только скалящееся чудовище. Озлобленный на весь мир, заражённый ненавистью монстр. Юнги с размаху бьёт его по лицу, ещё и ещё, но Намджун с силой толкает его на пол и тянется за своим пистолетом. — Передавай привет праотцам и Чимину, — заявляет Ким бесцветным голосом, рассматривающему свою окровавленную ладонь Джину на полу, целится ему в голову, но ещё одну пулю спустить не успевает. Чонгук за счёт раны одного из его удерживающих вырывается и, выхватив его же пистолет, сразу убивает обоих альф и даже успевает выстрелить в Намджуна, пуля попадает ему в левую руку. Ким, взвыв от боли, разворачивается к нему, но Чонгук заходит за диван, ещё тремя выстрелами убирает остальных людей Кима, до самого альфы, трусливо спрятавшегося за кресло, и единственного его помощника, оставшегося в гостиной, он добраться не может. Параллельно Чонгук следит за ползущим в сторону омегой, который по пути ещё и прихватил выпавшую за журнальный стол трость своего альфы. Юнги сильнее прижимает к себе трость и заползает за стенд со статуэтками и декоративной посудой. Юнги знает, что в случае нападения на него, он даже клинок достать не успеет, но горячо любимая игрушка альфы, прижатая к груди, придаёт сил, не позволяет окончательно попрощаться с надеждой.  — Я убью его, — кричит спрятавшийся Намджун. — Я убью твоего омегу. Он перезаряжает пистолет, приказывает помощнику держать Чонгука на прицеле и целится в стенд. Чонгук толкает валяющийся на полу бокал в сторону из укрытия и, воспользовавшись тем, что человек Намджуна палит в сторону звука, приподнимается, и делает дыру у него между глазами. — Давай, зови подмогу, — кричит Намджуну Чонгук. — Ты не умеешь вести бой один на один. Ты слишком труслив для этого. Намджун продолжает стрелять по стенду, за который уполз Юнги, и двигает кресло в том направлении. Чонгук следит за его передвижениями, проверяет магазин, в котором только одна пуля, матерится, так как всё остальное оружие разбросано по комнате, и чтобы добраться до него, придётся открыться. На улице с новой силой возобновляется перестрелка, от грохота и свиста пуль закладывает уши, и Чонгук понимает, что или Хосок вырвался из засады, или это люди клана Змей. — Ты потеряешь, Чон Чонгук, — кричит Намджун. — Или жизнь, или омегу, или все вместе. Я клянусь тебе, что ты узнаешь вкус потери, и он тебе не понравится. Мне он не понравился. — Не сотрясай воздух, — отвечает ему Чон и лихорадочно придумывает план ликвидации врага. Рана не даёт трезво мыслить и свободно двигаться, но желание добраться до Юнги сильнее даже смерти. Чонгук не прикроет веки, пока не обезопасит его. Пусть это его последняя миссия на земле — он её выполнит. Намджун уже у стенда, два шага, и он окажется за ним, там, где прячется омега. Чонгук этого позволить не может, он выходит из укрытия и, держа на прицеле альфу, двигается к нему. — Кто из нас проворнее? Давай проверим, — шипит Чон и, обойдя кресло, останавливается напротив Кима. Намджун, не спуская оружие, поднимается на ноги, между ними три шага и вытянутые руки. Юнги с ужасом смотрит на двух альф и молит высшие силы придать Чонгуку сил и меткости. Юнги многое уже пережил, готов пережить столько же, но смерть Чонгука ему не пережить, на такое никаких сил не хватит. Тут только рядом лечь и, прижав бездыханное тело к себе, последний дух испустить. Юнги не важно сейчас ничего, ни дети, ни их безопасность, он готов и их с собой забрать, вместе со своим альфой похоронить. Без Чонгука ему даже они не нужны. Жизнь без него тьма тьмущая, Юнги взамен горстями землю поглощать будет, но в этот мрак шага не сделает. Ошибаются те, кто думает, что человек существо живучее, что он ко всему привыкает, с любым горем справляется. Юнги не такой. Юнги слабый очень, ему и признать это не стыдно. Он не из тех омег, кто выживает и детей поднимает, могилу мужа посещать и цветы на неё класть будет. Одна мысль об этом его на атомы расщепляет, своими окровавленными внутренностями давиться заставляет. Юнги ни одно утро без него не проживёт, ни одного вздоха после него не сделает. Чонгук не просто муж, любимый, его альфа — Чонгук причина жить. Если Намджун отнимет её, то омеге больше незачем жить. Пусть его никто не простит, а главное, малыши, Юнги не поднять боль, она его уже бетонными плитами к паркету придавливает, он отчётливо хруст своих костей слышит. Тут выжить без варианта. Тем, кто смог — памятники ставить и оды воспевать. Юнги так и не научился, эту силу в себе не взрастил. Весь его мир в одном человеке зациклен, не видеть его, не знать, что он в порядке, — непосильная ноша. Пусть они расстанутся, пусть судьба их за тысячи километров раскинет — Юнги с этим справится, будет жизнь изображать и твердо знать, что его любовь в порядке, жив, здоров. Но земле он его не отдаст, закопать и слоем чёрной глины покрыть не позволит, его сердце уже от одной мысли леденеет, как оно его могилу видеть выдержит? Так не бывает. Это нереально. Не в его вселенной. Пусть героями будут другие сильные омеги, Юнги слабый, неспособный жить без него и безумно любящий. Он выходит из-за стенда, останавливается рядом и, несмотря на полный ужаса взгляд своего альфы, говорит Намджуну: — Лучше меня. Резко на него двигается, и два выстрела одновременно оглушают комнату. Каждый из троих осматривает себя на раны, и на колени от пули первым падает Чонгук, за ним Юнги, подкошенный скорее страхом за жизнь своего альфы, а следом Намджун, у которого на левой половине груди кровавое пятно расплывается. Даже будучи на коленях и тяжело раненным Намджун всё равно целится, Чонгуку нечем отвечать — магазин пуст. Ким видит, что из-за дрогнувшей от выпада Юнги руки, пуля попала Чонгуку в бедро, целится прямо в грудь, но выстрел сделать не успевает. Юнги скрытым в трости мечом его насквозь со спины пронзает, бьёт где-то под рёбрами и давит, давит, пока она из живота не выходит. Омеге этого мало, он всей тяжестью сверху наваливается, продолжает альфу к полу пригвождать и без остановки повторяет «прости». Чувствует, как гаснет жизнь в том, кого он когда-то братом называл, лучшим альфой считал. Вместе с Намджуном умирает и часть души омеги, он будто эту ускользающую дымку воочию видит, знает, что после неё навеки дыра останется, ничем не заполнить. Он последний раз жадно воздух впитывает, вкус запоминает, дышит, потому что любит жизнь, а не потому что надо. Дальше будет только «надо». Сползает с брата, ложится рядом на пол, смотрит на медленно ползущую к нему лужу чужой-родной крови, а потом взгляд на стеклянных глазах застывает. — Прости меня, — еле губами двигает. Не слышит, что ему Чонгук говорит, ни криков, ни выстрелов, ни ругани ворвавшегося в комнату Хосока, ни звука сирен скорых и полиции. Сжимает в руке ладонь Намджуна, прощается. — Юнги, — Чонгук отмахивается от пытающегося ему помочь Хосока и ползком добирается до омеги. — Всё хорошо, малыш. — Всё больше никогда не будет хорошо, — треснуто говорит ему Мин и, приподнявшись, зарывается лицом в его грудь. Так и сидит, приклеенный к нему, пока омегу не оттаскивают от альфы, которого перекладывают на каталку. Юнги опускается на колени рядом с Джином, на которого пытаются нацепить кислородную маску, и проводит ладонями по его волосам. — Тебя спасут, вот увидишь, — шепчет ему омега, будто и не замечает копошащихся вокруг врачей. — Ты меня не простишь, — с трудом произносит Ким и выплёвывает кровь. — Простил уже давно, — улыбается Мин и смотрит на опускающих каталку рядом людей. — Ты не умираешь, ты просто ранен, — твердит Юнги, сам в слова не верит. Умирает, иначе почему кожа такая бледная, почему потрескавшиеся губы серого цвета, почему смотрит так, будто прощается. В комнате резко холодно, Юнги чувствует, как у него чёлка шевелится от дуновения ветра, ёжится. Это не сквозняк — это она мимо прошла, рядом с Джином присела, ещё одно любимое дитя забрать собралась. — Мне надо долг вернуть, — слабо жмёт его ладошку в руке альфа до того, как его поднимают с пола. — Отцу. Земле. Меня там должны похоронить, я должен с ней слиться, нельзя растаскивать нашу родину, — улыбается с трудом. — Пообещай мне… — умолкает, сил набирается, она так же рядом сидит, костлявыми пальцами нетерпеливо по паркету стучит, торопит. — Всё, что хочешь. — Что будешь счастливым… Юнги не справляется, отчаяние смыкает всё пространство, солёные слёзы горло дерут. Он ложные обещания давать не в силах, он с трудом липкий, резко оказавшийся отвратительным воздух глотает, всё силится кивнуть, но голова будто стальными прутьями к шее прибита, не пошевелить. — Не плачь. Я нашёл свой дом. Я буду жить, пока ты меня помнишь. — Я тебя никогда не забуду, — обещает Юнги и уже уверен, что это обещание выполнит. Джин будет жить, и Юнги знает, в ком. Джин до больницы не доезжает. У Юнги в ушах глухой треск стоит. Наверное, так у живого человека сердце лопается.

***

Мольбы Хосока о пощаде вытаскивают Чонгука из пучины воспоминаний, он берёт трость и, прихрамывая, идёт к другу. — Джин-и, малыш, нельзя так мучить дядю, — альфа берёт сына на руки и поворачивается к вышедшему во двор Юнги. Омега со стаканами сока подходит к нему и, передав детям выпить, останавливается рядом. Маленький Чимин носится вокруг папы, просится на руки, но Юнги словно не здесь. Он не замечает сына, альф, он вообще ничего не видит. Смотрит на ведерко, наполненное ромашками, тонет в своих думах и воспоминаниях. — Розы, — Юнги наконец-то берёт омежку на руки. — Он любил розы. Я ведь просил подождать, и садовник вам их нарвёт. — Я сам, — кричит отбросивший на траву стакан Джин и сползает с рук отца. — Они с шипами, тебе нельзя! — строго говорит ему Мин и улыбается недовольной моське сына. — Может, не стоит брать детей на кладбище? — не оставляет попыток Чонгук. — Стоит, — бесцветным голосом говорит Мин. — Смерть есть, и она повсюду. Для тех, кто рождён в клане — она родная. Пусть знают, чьё имя носят, откуда происходят. Пусть знают, что могут потерять в любой момент, пусть будут готовы, — говорит так, словно зачитывает скучную лекцию, не смотрит даже, интонацию не меняет. Чонгуку бы уже давно привыкнуть, но альфа надежд не оставляет, в то, что его Юнги вернётся, отчаянно верит. — То, что они под землёй, не значит, что мы будем притворяться, что их никогда не было и что память о них умрёт с нами. Наши дети будут о них помнить и после нашей смерти, — тускло добавляет омега и тянется за ведёрком. — Я готов, — в сад выходит тяжело передвигающийся Тэхён, который на последнем месяце беременности и, несмотря на недовольное бурчание Хосока, настаивает, что поедет с ними.

***

Сегодня третья годовщина смерти Намджуна и Джина, и уже по установившейся в последние годы традиции в этот день две семьи в полном составе посещают кладбище. Они доезжают до него к полудню, ещё несколько минут уходит на разнимание вновь решивших поругаться малышей, и, наконец-то, обе семьи по тропинке идут к нужным могилам. Место, где, по идее, должен быть вечный сумрак и прозябающий холод, залито солнцем, слышно пение птиц. Дом смерти напоминает со стороны ухоженный красивый парк, усеянный мраморными плитами. Столькие уже лежат под этой землёй, сколькие ещё лягут, но на жизни тех, кто остался наверху, это никак не отразилось и не будет отражаться. Жизнь всё равно идёт своим чередом, солнце встаёт каждое утро и сменяется по вечерам луной. Люди работают, гуляют, женятся и заводят детей. Смерть каждого человека — это личная трагедия его близких и родных, она никак не влияет на устои вселенной. Пусть сегодня у Юнги после всех последних смертей зияющая дыра между рёбер, пусть его душа похоронена рядом с родителями, братом, Джином — вселенная этого не заметит. Это личная трагедия Мин Юнги. Того Мин Юнги, который так и не собрал себя после трагедии, не смог найти силы вновь встать на ноги и до сих пор учится жить. Он словно закончился в ту ночь, забыл, каково это радоваться жизни, улыбаться, каково это ждать чего-то нового, хорошего. Юнги застрял в том отрезке времени в гостиной их старого дома, так и сидит на диване с пирожным на коленях, общается с двумя любимыми альфами, обдумывает имена детей, планирует с утра поехать к брату посплетничать. И каждое его новое утро, каждый человек, которого он видит с началом нового дня — это опровергают, окунают его с головой в реальность, которая бьёт навылет, оставляет всё новые дыры. Юнги только успевает одну заполнить, смехом детей, объятиями своего альфы, заботой брата, как уже раскрывается новая, разъедается по краям желчью воспоминаний, гниёт, расширяется, и сколько бы и чего бы он в них не пихал — дыр всё больше, Юнги всё меньше. Первый год был самым тяжёлым. Юнги тогда сильно напугал как Чонгука, так и всех своих родных. Он родил через месяц после той ужасной ночи, ни до родов, ни после нормально спать не мог. Юнги поставили диагноз психического расстройства — депрессию. Омега, по настоянию мужа, сразу же начал принимать лечение и прошёл комплекс профилактических мер после, но к прежнему своему состоянию до болезни всё равно вернуться не может. Малышами большей частью занимались няни и Тэхён, сам омега был не в состоянии. Он мог часами, уставившись, смотреть в стену в своей спальне, не разговаривал, из комнаты не выходил. Даже за его питанием следили, потому что сам Юнги еду и воду не просил, не вспоминал. Он даже Чонгука не подпускал — не кричал, не скандалил, просто смотрел так, что альфа понимал, близко не подходил. Юнги запрещал включать в комнате освещение, потому что только в темноте он отчётливо видел свою гостиную до нападения и был счастлив, как только комнату заливал мягкий свет, реальность возвращалась, и тогда омеге приходилось колоть успокоительные. После двух курсов лечения сон вернулся, Юнги перестал пить снотворное и засыпал сам, только теперь он отказывался просыпаться. Он застрял в своих снах, о которых никому не рассказывал, но и Чонгук, и Тэхён прекрасно знали, что именно видит во сне Юнги. После целого года затворничества и четырех курсов усиленного лечения Юнги впервые спустился в гостиную к детям сам, а не попросил их наверх. Ещё один год он учился выходить в сад, гулять во дворе, сам начал звать Тэхёна в гости и засыпать стал, только прижавшись к Чонгуку. Он так же искренне всей душой любит его и своих детей, это было, есть и будет неизменным. Он буквально дышит ими и ведёт борьбу со своим состоянием, мечтая когда-то залечить свои раны и нормально зажить без этой тени прошлого, нависшего над головой могильной плитой. Только ради них. Юнги больше незачем. Ему самому его жизнь не нужна, и пусть это его самая большая тайна, но своим домом он видит залитую солнцем лужайку с растущими на ней полевыми цветами, рядом с могилой родителей. Юнги безумно любил жизнь, чтобы дни покороче, ночи подлиннее, шум голосов вокруг, тёплые объятия, вкусная еда, запах цветов с утра в саду, трёхчасовые посиделки за кофе в центре, планы, планы, планы…Юнги жизнь разлюбил. Юнги любит Чонгука, и в день, когда разлюбит — он умрёт. Чонгук – это якорь, и Юнги им к жизни намертво прибит. Всему приходит конец. Всё проходит. Юнги привык верить этим истинам, принимал их, как постулаты, но они вдребезги разбились в ночь, когда погибли Намджун и Джин. Не проходит. Юнги убивает брата во сне каждую ночь. Юнги обещает Джину прощение каждую ночь. Юнги не выполняет своё обещание. Он просыпается с руками по локоть в крови Намджуна и кричит внутри. Лихорадочно шарит по постели, находит Чонгука и, вжавшись в него, дрожит, ждёт, пока он его согреет, ладонями успокоит. Юнги жив-здоров, рядом с любимым альфой, своими детьми, братом, но у счастья вкус горький, цена слишком дорогая. Юнги век прожить, этих средств не набрать. Каждое утро — это попытки оправдаться перед собой, каждая ночь — вымаливание прощения у ушедших. У тех, кто своей жизнью дорогу к счастью Юнги вымостил, тех, кто этого воздуха больше не глотнёт, на красивый закат не посмотрит, у тех, кто воды, свинцовых пуль и острых клинков наглотался. У тех, кто частички себя на отмытом до блеска асфальте оставил. Ему бы кнопки «отмена», «перемотка», он бы поменял многое, он бы вернулся во двор их университета, он бы подал Чимину руку, а не толкнул бы ногой в плечо, он бы выслушал Намджуна, помог бы ему маску содрать и правду про свои чувства рассказать, он бы многое поменял, но это пустые торги с самим собой, со стенами и воздухом. Ничего не вернуть. Этот год поменял Юнги настолько, насколько двадцать лет не справились, и радоваться тут нечему. Он часто сидит на диване в гостиной внизу, смотрит на детей, носящихся по дому в костюмах дракончиков, и улыбается. Только улыбка эта всегда вымученная, покрытая трещинами — Чонгук её ненавидит. Лучше бы Юнги вообще не улыбался. Всё, что альфа видит в этой улыбке — это Юнги, убивающий ради него, Юнги, прощающийся из-за него. Чонгук эту боль не делит, он в себе другую носит. Она такая же по весу, если не больше, только Дракону, в отличие от омеги, своей болью можно только упиваться, показывать её нельзя. Он растит наследников клана, он должен думать об их будущем, должен удержать первенство на континенте, давшееся столькой кровью. Юнги отказался переезжать в Гонконг, сказал, что семью здесь не оставит. Чонгук долго не спорил, перевёл штаб-квартиру в Сеул, обосновался в столице. Тиен последовал примеру сына, порвал все связи с прошлым и решил посвятить себя внукам. Чонгук поднял клан до новых высот, так же любит свою работу, уверенно держится в первой тройке кланов по прибыли и даже планирует расширение. Альфа избавился от любимой трости и заказал новую, которая теперь ему нужна не для самообороны, а чтобы передвигаться. Он так и остался калекой до конца жизни. Чон ещё будучи в больнице распорядился, чтобы Хосок встретился с приехавшим в Корею за телом сына Бао и всё рассказал. Китаец перемирия нарушать не стал, забрал любимого сына и уехал. Смерть Джина сломала одного из самых сильных людей Азии, он передал престол младшему сыну, а сам полностью отошёл от дел. Когда сразу после родов, ещё не до конца придя в себя, Юнги объявил, что назовёт альфу Джином, а омегу Чимином — Чонгук только кивнул, не спорил, хотя и хотелось. Джин тайну Чимина унёс с собой в могилу — Юнги так и не узнал о планах омеги убить его и детей. «Они будут жить в наших детях. Я обещал это Джину, и я должен Чимину. Мы дадим им лучшую жизнь. Мы покажем, что можно и по-другому», — сказал тогда Юнги, и Чонгук согласился. С чем Чонгук до сих пор не может согласиться — это отказ Юнги от брака. Чонгук делал предложение омеге уже четыре раза, но каждый раз получает отказ и короткое «я не заслужил». Как бы альфа ни пытался уговорить и каких бы доводов ни приводил — Юнги непреклонен. Хосок с Тэхёном купили особняк по соседству с новым домом Чонов. Тэхён настоял на этом, чтобы помогать брату с детьми и почаще видеться. Хосок и Тэхён зарегистрировали свои отношения через год после смерти Намджуна, а ещё через год стали думать о ребёнке. Тэхён хотел ребёнка ещё раньше, он во время беременности Юнги пытался уговорить своего альфу на такой шаг, но Хосок был непреклонен, считая, что омеге в его восемнадцать рано рожать, и он сам ещё ребёнок. Тэхён счастлив малышу, он сутками пропадает в выбранной для него комнате и уже три раза успел сменить и ремонт, и всю обстановку. Хосок тем временем думает о новой татуировке с именем сына, души в маленьком Чимине не чает и клянётся поженить их со своим альфой. На вопрос, откуда он знает, что у него родится альфа, у Хосока отличный ответ — «я хочу омегу, но родится альфа, потому что у меня всегда в жизни всё наоборот», — и Чонгук, и Тэхён на это смеются, но Хосок умалчивает главную истину, заставившую его так думать — его омега боялся крови. Сейчас Чими, как коротко зовет его дядя, любимый ребёнок Хосока. Альфа никогда не приезжает в особняк без вкусняшек для омежки, хотя бы раз в неделю забирает малыша с ночёвкой к себе и, как говорит Тэхён, даже о нём забывает, стоит маленькому принцу топнуть ножкой и что-то попросить. И пусть Хосок шутливо обижается на Чимина из-за его бездонной, поражающей в самое сердце любви к своему отцу, он не сдаётся, продолжает вызывать Чонгука на шутливые дуэли и грозится быть самым любимым для малыша. Джин, который не по годам серьёзный, искренне привязан к папе. Именно он, тот, кто молча сидит в спальне с Юнги в моменты, когда у последнего тяжёлые дни, и воспоминания нахлынивают, как горные реки. Джин может часами сидеть в кресле у родительской постели, на которой лежит омега и, собирая конструктор, охранять его покой. Только потом, когда первая волна ненависти к себе отпускает, Юнги хлопает по покрывалу и, подозвав сына, продолжает лежать уже в обнимку с ним. Ещё два года назад Юнги даже не разговаривал ни с кем, но сегодня он стоит на ногах, держит за руку своего сына, греется в лучах солнца и в объятиях мужа и старается верить. Всё, что ему остаётся — это верить. Тэхёна сломала чужая смерть, Юнги сломала потеря близких. Тэхёна вытащила из пучины страха забравшая чужую жизнь статуэтка, Юнги до сих пор чуть ли не до крови чешет ладони, которые холодит клинок меча, спрятанного в трости. Юнги это убийство в живого трупа превратило. Тэхён жить только начал, а Юнги остановился. Он будто стоит на последней остановке, по одному автобусы пропускает, всё ни на один сесть не может. Он к Чонгуку железными цепями привязан, гвоздями прибит, не двинуться. Всё вслед исчезающим стоп-фарам смотрит, правильный ждёт, крепче ладонь альфы сжимает и верит, что на следующем слово «жизнь» будет написано. Потому что сейчас он не живёт. Как бы сложно не было днём, ночью, после тяжелого дня, после того, как Юнги успокоит и уложит неугомонных Джина и Чимина спать, Чонгук лежит, положив голову на его грудь, и они молчат. Им разговаривать не надо. Они многое потеряли, ещё большее приобрели, они сильно поменялись, но одно неизменно — они любят друг друга, и эта любовь будет жить даже после смерти. Она уже живёт в двух малышах. И пусть, как говорит Хосок, эта любовь психически больная — она вечная. По традиции Юнги сперва здоровается с родителями, потом проходит к могиле Намджуна, который похоронен рядом с Чимином, и долго стоит там один. Хосок с маленьким Чимином и Тэхёном укладывают цветы на могилы четы Мин, а Чонгук проходит к Юнги и останавливается позади. Альфа никогда не мешает, своего присутствия не выдаёт, он молча нависает сзади, готовый поддержать и защитить, готовый разделить боль. Юнги это знает и ему этого достаточно. Чонгук будет ждать вечно, но своего омегу дождётся. Когда-нибудь эти глаза снова загорятся тем самым озорным огоньком, улыбка станет искренней и ослепляющей, и звонкий голос заполнит их огромный дом и бездонное сердце альфы, принадлежащее одному омеге. Чонгук подождёт, хоть всю жизнь, потому что он любит, а драконы любят один раз и навсегда. Чонгук любил, любит, будет любить Юнги.

***

— Как думаешь, когда-нибудь тот Юнги вернётся к моему брату, к нам? — спрашивает своего омегу Хосок и подаёт ему цветы. — Вернётся, — переходит к могиле папы Тэхён. — Когда разверзнется земля, обнажая ад и выпуская всех тварей наружу, когда погибнут все планеты, оставляя за собой лишь пыль, когда с небес рухнут все звёзды, пеплом оседая на ладони, — тогда Юнги вернётся к Чонгуку. — Я верю в лучшее, — усмехается альфа и, подав руку своему супругу, а второй держа ладошку Чимина, идёт к обнимающему со спины Юнги Чонгуку.

***

Мин Юнги — страх — нищета. Он и есть страх. Мин Тэхён — страх — кровь. Страхов нет. Воскрес уже как четыре года. Пак Чимин — страх — не нужен никому. Страхов нет. Чон Чонгук — сила — власть. Слабого места нет. Пока. Слабое место — Юнги, Джин, Чимин, Хосок. Чон Хосок — сила — кровь. Слабого места нет. Пока. Слабое место  — Тэхён, Чонгук. Намджун — сила — уважение. Слабого места нет. Пока. Слабого места нет. Пак Чимин. Мёртв. Ким Намджун. Мёртв. Ким Сокджин. Мёртв. Мин Юнги. Мёртв. Пока. Mental breakdown — психическое расстройство, нервный срыв. Причины многих психических расстройств до конца не ясны. Устойчивость к психическим расстройствам зависит от физических особенностей индивидуума и его общего психического развития. Разные люди по-разному реагируют на душевные страдания и проблемы: в то время как одни легко восстанавливаются после неудач, справляются, у других растут психологические нарушения.

Ким Намджун, Пак Чимин, Мин Юнги – не справились.