Рождество у Спасителей

      Гостиная заброшенного дома в окрестностях Форта Вашингтон давно не принимала у себя столько гостей, как сегодня – правда, обстановка в помещении была далека от гостеприимной. Розовые обои в мелкий цветочек, некогда выбранные чьей-то заботливой рукой для уюта, теперь были испещрены грязными подтеками и мазками давно засохшей крови. Под ногами хрустели осколки стекла от разбитых рамок – счастливые лица на фотоснимках, запечатлевшие пикники, дни рождения и выпускные, теперь безмолвно наблюдали за разворачивающейся в их доме склокой. К смраду затхлой плесени и пыли добавился привычный запах пороха с металлическим привкусом – и тяжёлый дух злобы от невысказанных угроз.       Гнетущее молчание нарушал только скрип половиц – отбрасывая длинные уродливые тени в косых лучах света из выбитого окна, к группе Спасителей у дальней стены приближалась вторая. Дуайт, Лаура и их разведчики стояли, сгрудившись спинами к облупленной стене, будто отгораживаясь от всей комнаты. Против них в центре зала, расставив ноги и заполнив собой пространство рядом с некогда уютным камином, остановились Саймон и его банда. В воздухе повисло тугое, как тетива арбалета, напряжение: пальцы бойцов с обеих сторон нервно постукивали по рукоятям пистолетов и клинков, но оружие пока оставалось в кобурах и ножнах. – Хули ты не начинал штурм сразу? – голос Саймона прозвучал как удар хлыста, нарушив тишину. Он сделал последний шаг, сократив дистанцию до нуля, и ткнул Дуайта пальцем в грудь, в потёртую кожу его жилетки. – Ворота были открыты, и охрана явно нас не ждала! А теперь они начеку, блядь!       Дуайт даже не шелохнулся; его единственный здоровый глаз холодным и собранным взором сканировал эмоции Саймона. Руки Дуайта были заведены за спину и сцеплены в белом от напряжения замке – ритуал самообладания, благодаря жизни в Святилище заученный до автоматизма. – У них там генерал сидит, – прошипел он, и каждое слово било в цель, как наконечники его стрел. – По-твоему, он погоны на складе выслужил? Это не удача, Саймон. Это – приглашение в мышеловку. Сам Ниган приказал – разведка, самим в бой не бросаться! Зря только людей положили бы, идиот. – Идиот? – Саймон оскалился, его усы дёрнулись. – Ты, что ли? Только вылез из дерьма, как тебя Шерри бросила, – и снова отсиживаешься в сторонке? Ждёшь, пока за тебя другие работу сделают? А может, ты просто очканул, Дуайти?       Имя Шерри прозвучало в комнате, как щелчок взведённого курка – лицо Дуайта на мгновение исказила судорога, обожжённая щека побелела. Его напарники Марк и Калеб невольно сделали шаг вперёд, но Дуайт едва заметным движением руки за спиной остановил их – это было личным делом. – Отвали! – в напряжённую тишину звонко и ясно врезался голос Лауры – она шагнула вперёд, вклинившись между двумя мужчинами, а её карие глаза пылали холодным огнём. – Дуайт, в отличие от тебя, головой думает. Попробуй как-нибудь сам… хотя для этого её надо иметь!       Одиноко отставленный перед лицом Саймона средний палец Лауры стал последней каплей. Этого точно нельзя было делать по отношению к главному садисту и психопату Святилища – звериная ярость вспыхнула в глазах Саймона, окончательно затмив его рассудок. – Сука, съеби сама! – рявкнул мужик.       Его тяжелая ладонь рванулась вперёд для грубого, презрительного тычка. Удар пришелся Лауре прямо в центр груди, сбив дыхание – и та отлетела назад, с глухим стуком ударившись о стену. С пыльной полки над ней сорвалось и рухнуло на пол чудом дожившее до этого дня расписное блюдце – жалобный звон разбивающегося фарфора прозвенел в тишине невероятно громко и бесповоротно.       На долю секунды в комнате воцарилась звенящая тишина: все замерли, заворожённые этим звуком – звуком последнего реликта прошлого мира, разбитого вдребезги здесь и сейчас. Затем тишину разорвал рёв – вопль раненого зверя, вырвавшийся из самой глотки Дуайта. Он рванулся вперёд, сбросив с себя оцепенение, его руки потянулись к горлу Саймона. Но не успели коснуться – Марк, с таким же обожжённым лицом после утюга Ниган и Калеб, шрам которого через всю щеку заалел от натуги, вцепились в командира с двух сторон, оттаскивая назад. – Дуайт, нет! Он этого и ждёт! – Брось, он тебя порвёт!       Саймон даже не шевельнулся – на его лице расплывалась торжествующая, злобная усмешка. – Дуайт – ты в отряд уродов одних набирал, чтобы не выделяться на общем фоне? – брезгливо бросил он, и его люди во главе с Гэри ответили грубым, нервным хохотом. Смех был фальшивым, но он делал своё дело, раскаляя ненависть в глазах людей у стены.       Дуайт, тяжело дыша, вывернулся из рук друзей, но уже не рвался вперёд. В его позе, в сжатых кулаках, в напряжённых плечах читалась вся ярость мира – теперь ею управлял ледяной, обжигающий рассудок. – Пошел ты нахер, ублюдок! – слова ненависти упали на пол, как отточенные ножи.              Лаура, отряхнувшись, встала рядом; она вытерла ладонью уголок рта от пыли и добавила тихо, но так, чтобы услышали все: – Мы хотя бы порядочные. А ты и твои шестерки давно сгнили изнутри. Воняете страхом и подлостью.       Саймон с деланным видом хохотнул, но в его глазах не было веселья – только плотоядный блеск. – Красиво сказала, кошечка. Хреново только, что красивые слова ходячих не останавливают. И с внезапной атакой мы уже облажались – по твоей вине, Дуайт. Я сообщу об этом Нигану. Детально опишу, как ты тут с куклой своей в обнимку отсиживался, пока форт готовился. – Если надо, я первый туда пойду! – запальчиво крикнул в ответ Дуайт, и в его голосе прозвучал вызов, попытка смыть все подозрения в малодушии. – Но гробить своих людей из-за твоего ебаного гонора я не дам! Понял?!       В этот момент гулкий, нарочито спокойный голос прорезал напряжение, словно тупым ножом разрезая тугой узел их грязной стычки: – Девочки, ну зачем ссориться?

***

      Все в комнате вздрогнули и разом обернулись к входу – в проёме, заполнив его собой, стоял Ниган. За его широкими плечами маячили фигуры Регины, Гэвина и ещё с десяток головорезов – личная охрана самого Нигана, пара штурмовиков в потрёпанной экипировке, люди с аванпоста Гэвина. Они вошли неслышно, как тени, и теперь стояли безразличные и бдительные, блокируя выход. – Давайте-ка соберёмся и подумаем, блядь, ещё разок, – продолжал Ниган, медленно направляясь вперёд, – пока глаза друг другу не выцарапали.       Он шёл, не глядя по сторонам – но его путь был точен и неотвратим, как движение ледокола в арктических водах. Люди Саймона и Дуайта инстинктивно расступались, образуя живой коридор; пальцы, лежавшие на рукоятках оружия, разжимались – и даже сжавший челюсти Саймон отступил на полшага, уступая пространство. Ниган прошёл этот импровизированный строй и, не замедляя хода, ловко взгромоздился на высокий подоконник с выбитым стеклом, возвышаясь над всеми. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне серого неба и далёких стен Форта – а на коленях лежала Люсиль, и её обмотанная изолентой рукоять мирно покоилась в его ладони.       Регина невозмутимо встала рядом с подоконником, скрестив на груди руки; её серый, холодный взгляд скользнул по Лауре, отряхивавшей пыль с куртки, задержался на Саймоне, потом на Дуайте. Она ничего не сказала, но её спокойная и уверенная поза говорила сама за себя: игра в грызню окончена. Чуть поодаль в качестве гарантов перемирия замерли её штурмовики и гигант Джон с пустым глазом. – Меня не ебет, – начал Ниган, обводя всех медленным, тяжёлым взглядом, – по какому поводу вы готовы друг дружке в горло вцепиться. Личные счеты оставьте для пьяной попойки, как вернемся домой. Мы только что успели издалека оценить укрепления Форта.       Он сделал паузу, давая словам осесть – в комнате было тихо, только за окном шелестел ветер, колыхая пока еще голые ветки деревьев с набухшими почками. – И похоже, – продолжил он, растягивая слова, – что вы тоже успели охуеть от их неприступности. Это, блядь, не ферма и школа Такомы – это гребаный форт Нокс, нахуй. И что предлагаете делать теперь?       Голос Нигана звучал спокойно, почти задумчиво, но в этой задумчивости таилась стальная хватка. – Ударим всеми силами… – начал Саймон, но в его голосе уже не было прежней крикливости. Он говорил потому, что молчать было ещё хуже. – …если ты, Саймон, пойдёшь впереди всех, – тут же, не давая ему договорить, закончила Регина – голос её был ровным, лишь с лёгкой ледяной усмешкой в уголках губ.       Саймон презрительно фыркнул. Его взгляд метнулся к Нигану в поисках поддержки, хотя бы кивка или намёка – но на лице босса не было ничего, кроме усталого внимания. Не встретив и капли одобрения, Саймон замолчал, и его лицо медленно наливалось тёмно-багровым румянцем от унижения. – Королевство подойдёт к вечеру, – перебирая четки в руке, сообщил со своей обычной размеренностью Гэвин, вставший входа со своими людьми. – Нельзя проводить триумф в отсутствие гребаного Короля! – воскликнул Ниган, и в его голосе вновь зазвучали знакомые театральные нотки; он легко стукнул Люсиль по ладони. – Его долбанное в жопу Величество должны видеть, как мы работаем – и бояться. – Всадники Иезекииля могут составить подвижный резерв в тылу, – голос встрявшего Дуайта был хриплым, но твёрдым – он смотрел на Нигана, игнорируя Саймона. – На случай вылазки врага или для прикрытия тыла от ходячих.       Среди людей послышался недовольный гул. Кто-то из банды Саймона громко сплюнул, а Гэри за всех ответил: – Эти ролевики на лошадях? На кой хер? – А без его людей нам не найти подземный вход в Форт, – напомнила Регина, не повышая голоса.       Её слова, как холодная вода, погасили ропот – все помнили про туннели. Голоса стихли, уступая место тягостному раздумью. – Мы должны подготовить запасные варианты, – снова заговорил Дуайт, глядя в пол, будто мысленно прикидывая расстояния. – На случай, если с туннелями не получится. Штурмовые лестницы, крюки с верёвками. Надо изучить стену на предмет слабых мест. – Мне лазать по лестнице? – буркнул Саймон, морща нос, будто от запаха падали.       Ниган медленно повернул к нему голову – просто посмотрел, не сказал ни слова. Его взгляд был не гневным, а устало-брезгливым, как у учителя, которому надоели выходки глупого хулигана.       Саймон понял это по-своему и сглотнул, отводя глаза, а чуть погодя пробормотал: – Ничего… вспомним молодость.       В наступившей паузе Гэвин, выждав момент, озвучил свой план: – А пока Королевство на подходе… надо письмо в Форт написать. Вежливое – о том, что мы войны не хотим, лишь выполнения наших условий. Пусть задумаются. А мы тем временем… успеем всё подготовить.       Ниган чуть нахмурил лоб, став рассуждать вслух над этой идеей: – Хмм… Парля… парлелю… порномен… нет, этой из другой ебаной оперы… – Парламентёр? – предположила Регина, глянув на мужа. – В точку, блин! Парламентёр! – ухмыльнувшись ей, с торжеством воскликнул Ниган. – Обожаю, блядь, французский язык! Ну что, как вам мысль о переговорах?       Идея повисла в воздухе, простая и чудовищная одновременно – письмо-ультиматум. В этом мире, где правом сильного решалось всё, она была настолько нелепой и старомодной, что на мгновение всех озадачила. А потом – осенила своим удобством и возможностью сохранить лицо. – Письмо! – кто-то неуверенно крикнул у двери. – Да, письмо! – подхватил другой, и в голосе его уже слышался азарт. – Письмо! Письмо! – поднялся гул, нарастая, заполняя комнату. Это был выход, отсрочка, хитрость – всё, что угодно, кроме немедленного кровавого штурма. – А кто же его доставит? – раздался насмешливый, звонкий голос.       Регина стояла теперь вплотную с Ниганом, облокотившись о верхний край подоконника. Она смотрела на собравшихся – и в её глазах светился холодный, безжалостный интерес. Гул стих, будто его срезали ножом. Воцарилась полная, давящая тишина. Все взгляды упёрлись в пол, в потолок, в стены – куда угодно, только не на Нигана на его импровизированном троне. Тот закинул ногу на ногу, откинувшись спиной к раме, и медленно обвёл глазами своих подчинённых, застывших в немой сцене. – А кто из вас самый смелый? – спросил он мягко, почти ласково. – Кто пару минут назад так громко кричал, что готов первым в Форт идти? А?       Он не смотрел прямо на Дуайта – но все знали, о ком речь. Саймон не мог сдержать злорадной усмешки, расползавшейся по его лицу, как масляное пятно – и скрестил руки на груди, приготовившись наслаждаться зрелищем.       Дуайт почувствовал, как десятки глаз впились в него. Он слышал за спиной сдавленный, почти неслышный выдох Лауры – звук сдерживаемого ужаса. Он видел, как Марк и Калеб по бокам от него напряглись, готовые снова вцепиться в руки, но теперь уже с другой целью. Время растянулось в целую вечность, стало вязким и тяжёлым. Потом его нога, будто сама по себе, сделала шаг вперёд – шаг навстречу своей участи. – Пойду, – выдохнул он глухо, и это слово прозвучало не как вызов, а как приговор себе.       Ниган смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, почти незаметно кивнул – в этом кивке не было ни радости, ни торжества; лишь молчаливое, суровое одобрение: «Молодец – не сломался, не струсил». – Ладно, – сказал Ниган, и все облегчённо выдохнули, будто главное решение было принято. – А что напишем в послании генералу Крейгу?       В наступившей тишине, нарушаемой лишь шумом ветра, зловредный коротышка Майлз с повязкой на шее вскочил со спинки драного дивана и рявкнул первым: – Старый хуй в камуфляжном гондоне с погонами!       Комната взорвалась грубым гоготом – напряжение, копившееся минутами, вырвалось наконец наружу, и даже суровые лица штурмовиков дрогнули. – Ты, штабное говно с позолотой! – перекрикивая толпу, предложил Джонни Шеа, вытирая слезу.       Смех стал чуть тише, но ещё булькал в углах. И тогда Саймон, глядя мрачно поверх голов на Дуайта, цинично процедил: – Служебная пизда, воображающая себя Наполеоном. Сука строевая.       Двусмысленные и ядовитые слова повисли в воздухе. Дуайт молчал, глядя в пол – он понимал, что с таким посланием его убьют у ворот, даже не выслушав. – Хорошо… – протянул Ниган, и в его голосе звучало одобрение этой похабной братии. – Просто охуенные идеи. Ничего не забыли? Гэвин, бумага и ручка при тебе?       Гэвин молча кивнул, достал из сумки-планшета на боку альбомный лист и обломок карандаша, потом придвинул к себе старый, покрытый царапинами журнальный столик и сел за табурет. – Но напишем так, – сказал Ниган, и его голос внезапно потерял всю браваду, стал деловым, почти канцелярским. Он переглянулся с Региной, и в её глазах мелькнуло что-то вроде понимания. – «Уважаемый генерал армии США Фрэнсис Ксавьер Крейг…»       В комнате воцарилась полная, абсолютная тишина. Слышен был только ровный, размеренный голос Нигана и скрип грифеля по плотной бумаге, на которой Гэвин старательно, с нажимом, выводил каждую закорючку этого странного, нелепого и смертельно опасного послания из прошлого мира.

***

      Спустя полчаса, за которые солнце успело подняться выше и высушить утренний конденсат на крышах машин, Дуайт решительно двинулся к Форту. Свернутое в тугой свиток послание генералу Крейгу лежало во внутреннем кармане его куртки, давя на рёбра, как могильная плита. Спасители по дороге сторонились его, как прокаженного, образуя немой коридор – а он с поднятой головой двигался сквозь стихийный табор Спасителей. В их взглядах не было ни жалости, ни восхищения – лишь отстранённое любопытство, будто он был уже не помощником Нигана, а обреченным на встречу с гильотиной смертником. У последнего поста, отмеченного разбитым почтовым ящиком, Дуайт ненадолго остановился – там стоял немолодой степенный Дэвид. Дуайт, не говоря ни слова, снял с плеча свой собранный из запчастей арбалет, взвёл предохранитель и протянул ему. – Дэвид, держи. Жалко будет, если эти ублюдки его прикарманят.       Дэвид принял оружие бережно, как святыню. Его пальцы сжали знакомую рукоять. – Дуайт, закуришь напоследок? – он залез в карман, доставая смятую пачку «Мальборо».       Дуайт лишь махнул рукой, криво усмехнувшись здоровой половиной рта. – Там, куда я отправляюсь, не поможет и блок этих тонких сучек. Придержи их для меня на обратный путь.       Он уже собрался сделать последний шаг за пределы их мира, когда за спиной раздался голос –тихий и сдавленный, но насквозь прорезавший шум лагеря. – Дуайт.       Он непроизвольно выдохнул, на миг опустив веки. Всё же пришла. Сделать эти шаги теперь было в тысячу раз тяжелее. Он обернулся.       Лаура остановилась в паре метров, с трудом переводя дыхание. Её карие глаза, обычно такие цепкие и насмешливые, сейчас были расширены от немого ужаса – них было столько боли и вопросов, что он едва не утонул в этом взгляде. Он видел в них отражение своего обожжённого лица, свою обречённость – и её отчаянную попытку всё это отрицать. – Я пойду с тобой, – заявила она тихо, но в её голосе звучала сталь.       Дуайту потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не сломаться. Он чуть подтянулся, приказав себе отстраниться внутренне. – Нет, – его собственный голос прозвучал чужеродно и жестоко. – Это должен сделать я один.       Дуайт выставил перед собой ладонь, как щит, пресекая любые дальнейшие слова, любые мольбы.       Грудь Лауры тяжело вздымалась под потрёпанной фланелевой рубашкой настежь распахнутой кожаной куртки. В её глазах боролись раздирающая горечь, предчувствие беды и яростное нежелание принимать эту несправедливость. Дуайт видел, как её пальцы сжимаются в кулаки, как дрожит подбородок. Но он знал её силу – и спустя несколько невероятно долгих секунд она приняла его решение. Не сдавшись, а взвесив. – Хорошо, – выдохнула она, и напряжение в её плечах чуть спало, сменившись холодной, практичной решимостью. – Саймон и так лыбится до ушей – а без нас двоих, поди, обкончается от счастья. Мы ведь не дадим ему повода, верно?       Она одним шагом сократила оставшееся между ними расстояние и, не дав ему ответить, приставила свою ладонь к его; её пальцы, шершавые от долгой работы в прачечной, крепко и намертво сцепились с его, образуя замок. В этом пожатии была не нежность – а клятва их союза, выкованного в тот морозный день сразу после Рождества. – Сделаю всё, что от меня зависит, – жёстко пообещал он, глядя прямо в её глаза. – Я буду ждать, сколько понадобится, – согласилась Лаура, но в последних словах прозвучала трещина – тонкая, почти неуловимая нотка той паники, которую она так яростно всё это время подавляла.       Дуайт увидел это – и, вопреки всему, попытался её ободрить. Он даже ухмыльнулся, что с его изуродованным лицом выглядело жутковато. – Брось. Там внутри – солдаты. У них ещё остались какие-то принципы того мира. Ведь у меня же они остались. – Он попытался вложить в голос уверенность, которой сам не чувствовал внутри. – И потом… что они могут сделать со мной после утюга Нигана? Я же практически неуязвим.       Лаура не глядела на его шрамы – она смотрела сквозь них, в его самую суть. – Как показали последние два года, – сказала она тихо, – у человечества нет дна. И всегда найдётся ещё более больной ублюдок взамен старого.       Она встала на цыпочки и коротко, но крепко поцеловала его в губы – в этом поцелуе была вся соль её страха и вся сладость её надежды. Он почувствовал на мгновение вкус её – металла, пыли и чего-то неуловимо своего, живого. – Будем надеяться, это не наш случай, – пробормотал он, мягко освобождая руку.       Он ещё раз, последний, встретился с ней взглядом, требуя безмолвно: Будь сильной. Для нас обоих. Потом резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. На спине он чувствовал жар её взгляда, пока не скрылся за первым же холмом.

***

      Дорога к Форт-Вашингтону лежала через открытую холмистую местность. Весна заявляла о себе робко, но настойчиво: из-под прошлогодней бурой травы пробивалась яркая зелень, в ложбинках блестели последние лужицы, а воздух пах сырой землёй и талым снегом. Солнце в этот день светило особенно ярко, по-апрельски, но тепло его было обманчивым – на ветру ещё веяло зимней стужей.       Дуайт взбирался по крутому склону дороги, ведущей к воротам. И чем ближе он подходил, тем массивнее и неприступнее казались стены, сложенные из тёмного, почти черного камня и красного кирпича. В монолитной, почти отвесной громаде не было ни бойниц, ни зубцов – просто гладкая, уходящая ввысь плоскость. Перед ней зиял сухой ров, через который был перекинут деревянный мост с перилами длинной метров шесть. Он казался основательным и прочным – но когда Дуайт ступил на него, доски под ногами слегка подались и качнулись с какой-то подозрительной, пружинящей вибрацией, словно вся конструкция держалась не на опорах, а на шатких морских волнах.       На стене по-прежнему не было видно ни души. Стояла гробовая тишина – и от этой тишины стало ещё страшнее.       Ворота, обшитые стальными листами, с глухим скрежетом начали медленно расходиться внутрь, открывая тёмный пролом. В проёме возникли две фигуры – солдаты, настоящие солдаты, каких Дуайт не видел со времён «до». Полная экипировка: шлемы с опущенными щитками, закрывающими лица, камуфляж «digital», нагрудники с пластинами, разгрузки, лязгающие подсумками. В руках они держали автоматические винтовки М16 с подствольными гранатометами и коллиматорами – живая картинка, сошедшая из учебника из его прошлой жизни. Один из них шагнул вперёд – Дуайт обратил внимание на его погон рядового первого класса. – Вольно, рядовой, – автоматически, по старой памяти, бросил ему Дуайт.       Ответ был мгновенным и грубым: – Поговори тут мне, бандитская морда. Руки поднял. Выше.       Второй солдат, двигаясь с отработанной чёткостью, вынул у Дуайта пистолет из кобуры и охотничий нож из ножен; осмотрев, забросил их в сумку. – Пошёл вперёд. Без глупостей, – рявкнул первый, ткнув стволом автомата Дуайту между лопаток.       Тот покорно шагнул в туннель воротного проёма – тень свода накрыла его с головой. Внутри царил порядок, от которого свело челюсти – не бардак и иллюзия нормальности Святилища, а именно порядок. Ровный плац, посыпанный гравием; аккуратно взрыхлённые грядки, огороженные досками; парник под плёнкой. Дальше – здание девятнадцатого века, превращенное в штаб, несколько палаток, приоткрытые ворота в один казематов вала, батарея старинных пушек в качестве музейного экспоната. И везде царила армейская чистота без следов отчаяния и грязи – как будто апокалипсис здесь был лишь досадным перерывом в учениях.       Но вот людей было подозрительно мало: на стенах редкие неподвижные фигуры в касках выглядывали за парапет, по территории двигался парный патруль. «Прячут численность в казематах, чтобы я не донёс Нигану», – мигом сообразил Дуйат. Его взгляд, вышколенный годами армии и выживания, тут же выхватил главное: из-за низкого вала у дальнего угла стены торчала бронированная башня. Это был не танк, к счастью – «Брэдли», полноценная боевая машина пехоты. И это был не ржавый памятник ушедшей истории, а готовая к бою единица, укрытая до поры от чужих глаз. Холодок профессионального страха пробежал по спине Дуайта – этот фактор грозил поменять баланс сил.       Над двухэтажным кирпичным зданием штаба, самым солидным в форте, на высоком флагштоке развевался американский флаг – звёзды и полосы трепетали на ветру. И на пару секунд Дуайта накрыло волной такой острой ностальгии, что перехватило дыхание. Этот флаг, этот запах краски и бетона, этот стиль отдаваемых команд – всё это было его жизнью. Жизнью, которая кончилась. А теперь он шёл сюда как враг.       Его провели по чистому, вымытому коридору с голыми стенами и втолкнули в просторный зал. Вид его также резанул по ностальгическим струнам: большая карта Мэриленда на стене, шкафы с документами, длинный стол. И за этим столом – он, генерал армии США Фрэнсис Ксавьер Крейг.       Он сидел, откинувшись в кресле, небрежно положив одну ногу на колено другой. Голова была сильно облысевшей, но это не делало его старым – напротив, подчёркивало выточенную, орлиную резкость черт. Лицо было тщательно выбрито, короткая щетина волос на висках отливала сединой. Голубые глаза цвета зимнего льда изучали Дуайта без спешки и эмоций. В согнутой руке генерал держал фуражку с белоснежным верхом. На его парадном, идеально отглаженном мундире сверкали ряды наградных планок – целая история спецопераций от джунглей до пустынь.       Дуайт знал, кто перед ним – живая легенда. Панама, "Буря в пустыне", Сомали, Босния и Герцеговина – молодой офицер Крейг участвовал в каждой войсковой операции США в девяностые годы; но настоящую славу он нашел во Ираке и Афганистане уже в двадцать первом веке. Его люди совершали невероятно смелые операции в тылу противника, наводя ужас на талибов и личную гвардию Саддама Хуссейна. Даже в бывшем на слуху подразделении Дуайта про генерала Крейга говорили всегда уважительным шепотом. Под началом этого человека Дуайт в иной жизни считал бы за честь служить.       Рядом с генералом стоял мужчина чуть моложе, в полевом камуфляже с погонами майора; чуть поодаль вытянулись еще несколько офицеров Форта. В углу, будто стараясь не привлекать внимания, теснились несколько учёных в белых халатах – их лица были бледными, взгляды испуганно скользили между генералом и незваным гостем. Дуайта подтолкнули к столу – сзади и с боков встали его охранники. Воздух в комнате был наэлектризован тишиной и обнаженными нервами. – Кто вы, и что вам нужно под стенами Форт-Вашингтона? – спросил майор ровным, профессионально-бесстрастным голосом.       Молчаливый взгляд генерала скользнул по обожжённой щеке Дуайта, его потрёпанной чистой одежде – оценивая, взвешивая, пытаясь понять.       Нет уж, выкуси – вам меня не согнуть! – зло подумал Дуайт, чувствуя, как внутри закипает старая строптивость солдата. Он расправил плечи и задрал подбородок, бросая вызов этой пахнущей нафталином помпезности. – Меня послал Ниган. Я – его голос. – Голос Дуайта прозвучал хрипло, но твёрдо. – Ваш форт окружён, все пути перерезаны. Численно мы превышаем вас в несколько раз. Любая другая банда уже пошла бы на штурм. Но мы – Спасители, не убийцы. Вот наши условия. Согласитесь – и кровопролития не будет.       Он достал из внутреннего кармана свиток и протянул его майору. Тот взял его, не сводя с Дуайта холодных глаз. – А смелости тебе не занимать, раз решил сюда прийти, – наконец произнёс генерал Крейг низким и спокойным, без намёка на гнев голосом. – Служил в нашей армии, сынок?       Вопрос прозвучал почти по-отечески, и тело Дуайта отреагировало само, до того, как успел сработать мозг. Он вжал пятки в пол, расправил грудь, вытянул руки по швам. – 75-й парашютно-десантный полк рейнджеров, генерал, сэр!       Крейг чуть кивнул, в уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки – подобие одобрения. – Хорошие были ребята. Майор Бакстер – Вы помните, какую операцию мы провели совместно с ними в Басре?       Майор, на секунду отвлёкшись от изучения послания, повернул голову к командиру и с легкой улыбкой ностальгии кивнул головой. – А это где получил? – генерал Крейг указал Дуйату пальцем на свою щёку. – В Афганистане? – Нет, сэр. Уже после. После того, как всё рухнуло. – Жаль, – сказал генерал, и в его голосе впервые прозвучала какая-то нота. Не жалости – скорее, разочарования хрониста, видящего, как бесценный фолиант сгорает в пламени. – Может, это расплата? За то, что связался с той швалью под стенами?       Дуайт промолчал, чувствуя, как старый стыд, давно похороненный, начинает шевелиться под грудью.       Генерал с легким удовлетворением в глазах понаблюдал за его неловкостью, а потом продолжил свою мысль: – Проект «Возрождение» – не для таких, как твой Ниган. Мы пытаемся сохранить прошлое и на его основе построить мир заново. А Спасители больше смахивают на банду грабителей из «Безумного Макса» – наверное, ты тоже видел этот австралийский фильм? Вы – не спасители, вы – паразиты нового мира. А что делали раньше с паразитами?       Тем временем майор Бакстер сорвал тесёмку и развернул лист. – Читай, Том, – негромко, как близкому другу, приказал Крейг.       Майор откашлялся и начал читать – его голос, зачитывающий вежливые, но беспощадные строки Нигана, звучал в гробовой тишине зала приговором Спасителям: – «Уважаемый генерал армии США Фрэнсис Ксавьер Крейг. Сообщаю Вам, что моя армия окружила Форт-Вашингтон и готова его взять штурмом. Во избежание ненужного кровопролития предлагаю Вам добровольно сдать крепость – и тогда никто не умрет. Вы сохраните всех своих людей и свой пост, но принесете мне присягу на верность, а также передадите половину ваших запасов оружия, инструментов и продовольствия. В дальнейшем Вы будете на регулярной основе отправлять мне половину добытого и произведенного в Форте в качестве платы за сохранение мира и возможности жить спокойно. В случае отказа приготовьтесь к поражению. Прошу на нас не гневаться за то, что случилось с учеными, что первыми напали на моих людей на аванпосте. Я обещаю их вернуть сразу, как получу первый платёж. Подпись: НИГАН».       Каждое слово майора Бакстера падало, как камень в воду. По лицам учёных пробегали судороги страха; во взглядах замерших солдат, устремлённых в спину Дуайта, клокотала немая, дисциплинированная ярость. Дуайт понимал её – на их месте он чувствовал бы то же самое.       Когда чтение закончилось, тишина стала невозможной. Генерал Крейг медленно протянул руку: – Майор Бакстер.       Том подал ему лист – генерал Фрэнсис Ксавьер Крейг даже не взглянул на текст, его ледяные глаза были прикованы к Дуайту. Он аккуратно положил бумагу на полированную столешницу, разгладил её ладонью, будто собираясь её архивировать. А потом, не спеша, взял двумя руками за противоположные края – и разорвал пополам.       Тихий, чистый звук рвущейся бумаги прозвучал громче любого выстрела. – Взять его, – произнёс генерал тем же ровным, повелевающим тоном.       Дуайт дернулся, но было поздно: приклад автомата со всей силы врезался ему под колени, сбивая с ног. Двое солдат навалились сбоку, выворачивая руки за спину – боль пронзила суставы. – Я посланник! Парламентёр! – зарычал он, извиваясь в железной хватке, обращаясь к Крейгу – символу всего, во что он когда-то верил.       Генерал смотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было ни злобы, ни торжества. Лишь холодное презрение – генерала в прошлой жизни, лидера и главы ученых в нынешней. – Шпион и предатель, а не посланник.       Генерал кивнул солдатам, державшим Дуайта, и добавил бесстрастно, словно отдавая распоряжение на построении: – Мучить его так, чтобы чувствовал, что умирает.       Сильные руки подхватили Дуайта, волоком потащили к выходу. Последнее, что он увидел, прежде чем дверь захлопнулась – неподвижную фигуру генерала на фоне карты и испуганные лица учёных в белых халатах. – Суки! – хрипел он, отчаянно упираясь, но солдаты тащили его словно мешок. – Я же был с вами заодно! Горите в аду, ублюдки! ВСЕ ВЫ!       Его крики терялись в каменных стенах коридора, ведущего в подвал. Всё, что его ждало теперь, было болью. И он прекрасно понимал – его новая выстраданная стойкость, рождённая утюгом Нигана, сейчас подвергнется проверке куда более изощрённым и безразличным злом.

***

      Дверь в подвал закрылась с тихим щелчком, отрезав последний намёк на дневной свет. Воздух тут был холодным и влажным, отдавая старым камнем, ржавчиной и чем-то сладковато-медицинским, что щекотало ноздри. Помещение напоминало не столько камеру, сколько заброшенную лабораторию. Под низким кирпичным сводом каземата, с которого сочилась сырость, висела одна-единственная лампочка в железной клетке, отбрасывающая дрожащие, пляшущие тени. Света хватало, чтобы разглядеть грубо сколоченные стеллажи с консервами и химикатами, бочку с водой, заваленный всякой всячиной небольшой деревянный столик и, в центре, массивное кресло в потёртой коричневой кожей и со стальными подлокотниками. Оно выглядело чужеродно и зловеще – явно добыча из какого-то довоенного стоматологического кабинета.       Солдаты, не говоря ни слова, грубо сорвали с Дуайта жилет, а затем – и куртку с рубашкой. Холод тут же обнял его голый торс, покрытый мурашками. Его руки с силой развели за спинку кресла – и металлические браслеты наручников холодно щёлкнули, пристёгивая запястья к подлокотникам. Движения солдат были отлажены и беззлобны, словно для них это была рутинная работа. – Он твой, Теодор, – в голосе военного прозвучало странное сочетание: холодное презрение к происходящему и… почтительное признание квалификации того, кому он передаёт пленника.       Солдаты ушли, хлопнув дверью – и через пару мгновений их шаги затихли на каменных ступенях.       В тишине, нарушаемой лишь каплями воды где-то в углу, из тени стеллажа вышел человек. Дуайт, стиснув зубы, приготовился увидеть второго Саймона – здоровяка с тяжелыми кулаками, помешавшегося на безнаказанной жестокости. Но это был не он.       Щуплому, почти субтильному мужчине на вид можно было дать лет сорок; его аккуратно зачесанные назад волосы никак не хотели подчиняться – непослушный тёмный клок падал на высокий лоб. Лицо с правильными, даже приятными чертами было гладко выбрито. На мужчине были чистая, но потрёпанная рубашка и жилет – он выглядел как бухгалтер, забредший не в тот подвал.       Он не смотрел на Дуайта с ненавистью или злорадством. Его взгляд был спокойным, изучающим, как у клерка в офисе, рассматривающего новую пачку документов для вдумчивого анализа. В руках он держал простую белую керамическую чашку. – Меня зовут Теодор Стэммел, – сказал он. Голос был тихим и вкрадчивым, почти ласковым. – А это… это моя любимая чашка.       Он поднял её, давая Дуайту рассмотреть. Чашка была самой обычной, с едва заметной паутинкой трещин у ручки. – Я пил из неё каждый день. Чай, кофе, просто воду. В ней есть что-то… успокаивающее. Напоминание о простых вещах. – Он улыбнулся, и в улыбке не было тепла, лишь лёгкая, философская грусть. – Но видишь ли, в конечном счёте… она всего лишь глина.       Он посмотрел на Дуайта своими светлыми, почти прозрачными глазами. – Смотри.       И он разжал пальцы.       Чашка упала на кирпичный пол – звонкий, чистый звук разбивающейся керамики оглушительно громко прозвучал в тишине подвала, осколки разлетелись во все стороны, сверкнув в тусклом свете.       Теодор посмотрел на осколки, потом снова на Дуайта. – И вот, теперь её больше нет. – Он произнёс это с лёгким удивлением, как комментируя изменение погоды снаружи. – Так что ничего не имеет значения, понимаешь? Всё можно разбить, всё можно закончить – и тогда ты свободен. Свободен создавать… или разрушать, зависит от настроения.       Дуайт молчал. Внутри него клокотала ярость, страх, отчаяние. Но этот человек… он не был похож на палача – в нём было что-то сломанное, но не звериное. «Сумасшедший интеллигент. Генерал использует местного психопата для грязной работы. Сейчас он начнёт выспрашивать про Нигана, про силы…» – подумал Дуайт с презрением. – Мне не нужны твои секреты, – как будто прочитав его мысли, тихо сказал Теодор. Он сделал несколько шагов к старому деревянному столу, заставленному странными предметами: медицинскими инструментами в стерильной упаковке, катушками проводов, аккуратно сложенными полотенцами. – Меня не интересуют численность, расположение, планы твоего… господина. Генерал получит отчёты, конечно. Но это – побочный продукт.       Он повернулся, и в его руке блеснул искусно сделанный хирургический скальпель – не нож, не тесак. – Меня интересуешь ты. Боль – её чистота, её… музыкальность – это приносит мне удовольствие. Не торжество, не месть, а удовольствие знатока.       Теодор подошёл ближе. Его движения были плавными, неспешными – он пока не угрожал, просто демонстрировал свои намерения. – Я верю в Бога, знаешь ли, – продолжил он задушевно, будто доверяя секрет. – Просто я думаю, что Он меня ненавидит. И я понял, почему. Он ненавидит бессилие. А я… я даю Ему шоу; я показываю, что даже в Его заброшенном мире можно творить нечто… осмысленное. Пусть и в пределах этих стен.       Он остановился перед самым креслом, его взгляд упал на плечо Дуайта, где темнела старая, потускневшая татуировка – орел и девиз 75-го полка. – «Рейнджеры всегда впереди», – Теодор прочёл вслух, и в его голосе прозвучало неподдельное, почтительное любопытство. – Красиво, весьма пафосно. Должен был вести, да? Куда ты привёл своих, солдат? Сюда, ко мне?       Он мягко ткнул скальпелем в центр татуировки, не нажимая, просто обозначая точку – холодок стали заставил кожу Дуайта сжаться. – Я читал Шекспира, – сказал Теодор, отходя к столу и кладя скальпель рядом с небольшим кассетным магнитофоном. – «Весь мир – театр, и люди в нём – актёры». А я, милая, играю там главную роль. И у меня для тебя сегодня особая сцена.       Он включил магнитофон. Треснувшим, но чистым звуком из динамика полилась бодрая, попсовая мелодия 80-х. – Тебе нравится Хьюи Льюис и группа News? — спросил Теодор, слегка приплясывая на месте в такт музыке – его движения были неестественными, как у марионетки, вспомнившей старый ритуал. – Их ранние работы в стиле новой волны мне не очень-то нравились. Но когда в 1983 они выпустили альбом «Спорт»… они по-настоящему нашли свою нишу в музыке и в бизнесе. Высочайший профессионализм студийной записи. Чистый, свежий звук.       Он нажал на паузу. Музыка оборвалась, оставив после себя звенящую тишину, ещё более невыносимую. Теодор замер, приложил ладонь к своей груди. – Знаешь, я иногда истерически смеюсь, делаю глубокий вдох и дотрагиваюсь вот так… ожидая, что моё сердце бьётся быстро и нетерпеливо. Но оттуда не доносится ни звука. – Он смотрел куда-то сквозь Дуайта, в своё отражение в темноте. – Такое ощущение, что я уже мёртв. И знаешь что? Настоящая смерть – это не когда ты перестаёшь дышать. Это когда ты понимаешь, что больше не можешь быть зрителем. Ты должен выйти на сцену и выбрать роль – волка, овцы или падальщика. Мне досталась вот эта.       Его взгляд снова обрёл фокус. Он взял скальпель – теперь в его глазах не было ни грусти, ни философии. Только холодная, ясная концентрация мастера, приступающего к работе. – Их бесспорным шедевром, – продолжил он тем же ровным, лекторским тоном, приближаясь к Дуайту, – я считаю шлягер «Как клёво быть добропорядочным». У этой песни такая запоминающаяся мелодия, что люди даже не слышат слов. И зря. Потому что это не просто песня об удовольствии здорового образа жизни и следовании моде, это также жизненное кредо самой группы.       Он снова включил музыку. Бодрый, ироничный бит заполнил подвал, создавая чудовищный, сюрреалистичный контраст с предстоящим действом. Ровно дыша, Теодор подошёл вплотную – он смотрел на обнажённый торс Дуайта, выискивая место. – Жизнь тебя изрядно потрепала, – почти сочувственно заметил он. – Этот ожог… грубая, примитивная работа, без изящества. Будь уверен, я найду способ сделать твою боль… острее. Чище. Осмысленней.       Холодное и невероятно острое лезвие скальпеля коснулось кожи Дуайта чуть ниже ключицы – не давя, просто касаясь. Дуайт напрягся до предела, вся его воля была направлена на то, чтобы не дрогнуть, не издать звука под пыткой. Теперь он видел перед собой истинное лицо Теодора – не солдата, не фанатика, а художника. И это было страшнее всего. – Сейчас, – прошептал Теодор ему в ухо, и в его ласковом шёпоте слышалось предвкушение. – Сейчас ты услышишь музыку по-настоящему.       Лезвие вошло в кожу неглубоко, всего на пару миллиметров. Но оно двинулось не прямо, а под особым, выверенным углом, найдя то, что искало – крошечный, невидимый глазу пучок нервных окончаний.       Боль, которая пронзила Дуайта, не имела ничего общего с тупым ударом, с огнём утюга – это был чистый, ясный, ослепительный сигнал агонии, вонзившийся прямо в мозг. Его тело вздрогнуло, выгнувшись в наручниках, как натянутая струна. Контроль, стоицизм, ненависть – всё это было сожжено одним точным, хирургическим движением.       Из его горла вырвался крик – не рык ярости, не стон. Это был первозданный, животный вопль абсолютной, неприкрашенной боли, заглушивший на миг иронично веселящую песню о добропорядочности. Крик, в котором не было ничего человеческого – только звериный вой, нефильтрованный ужас плоти.       Теодор вынул скальпель. На кончике лезвия дрожала крошечная капля крови. Он посмотрел на неё, потом на искажённое мукой лицо Дуайта, слушая затихающий крик, и кивнул с тихим, профессиональным удовлетворением. – Вот видишь, красавчик? – сказал он почти нежно, пока бодрый голос Хьюи Льюиса продолжал вещать о «хорошей карме» и модных тренировках. – А ты думал, уже всё познал. Мы только начинаем наше знакомство – а это первый акт.

***

      Солнце клонилось к закату, окрашивая серые стены Форта Вашингтона в грязновато-кровавые тона. В двухстах метрах от ворот и перекидного моста на опушке парка вытянулась дугой армия Спасителей. Люди Нигана не стояли стройными рядами, а колыхались беспокойной, густой массой – как морской прибой, разбившийся о гранитный утёс. Ропот, смешки, перебранки между Спасителями стихли – все ждали вождя.       Ниган с небольшой задержкой после совещания вышел из того самого домика с обоями в цветочек, где утром разнимал склоку между Дуйатом и Саймоном. В воздухе висела мерзкая навязчивая тишина, нарушаемая лишь скрипом его кожаных ботинок, далекой трелью какой-то птицы да тихим воркованием под ногами. Ниган остановился, вперившись взглядом в пару голубей. Птицы, жирные и бесстрашные, деловито клевали крошки сухарей, рассыпанные кем-то из его людей. Простые, глупые, живые птахи – в них была такая наглая, будничная нормальность, что Нигану на мгновение стало не по себе.       «Дуайта нет слишком долго. Это очень, блядь, плохой знак», – чётко и холодно пронеслась в голове мысль.       Где-то в глубине сознания, под грудой цинизма и расчёта, шевельнулось что-то неприятное, теплое и слабое. Сострадание? Досада? Угрызения какой-то ебучей совести? Он тут же в ярости задавил это чувство в зародыше. Не на той планете живёшь, ебланище. Послал – значит, послал. Кости да мясо – расходный материал. Но тревога не уходила – она была не за Дуайта, а за план. За то, что сейчас его расчёт мог дать трещину.       Он резко шагнул вперёд, вспугнув голубей – те взметнулись с сухим шорохом крыльев, описали дугу и полетели прямиком к стенам Форта, будто неся туда весть о чём-то лёгком и ненужном. Пиздуйте, голубки – летите сказать, что я иду.       Он зашагал к передовой сквозь ряды своих людей. Несколько сотен Спасителей замерли в ожидании его приказа. Не армия, а сброд – но всё же страшная сила в новом мире. Орда в рваных куртках с разношёрстным оружием, скованная в ржавый механизм его стальной волей. Многие, заслышав тяжёлые мерные шаги босса, инстинктивно стали опускаться на колено – Ниган тут же, с раздражением, вырвавшимся из самого нутра, рявкнул: – Блядь, никаких жестов внимания, долбоёбы! На стене могут быть снайперы, вам моей башки нихуя не жалко?       Колени замерли в полуприседе, люди застыли в неловких позах. В голосе Нигана сейчас была не забота – чистой воды ярость на то, что ритуал власти служил помехой выживанию. Он дошёл до переднего края, где около пары внедорожников его ожидала группа командования и охрана. Ниган внешне держался уверенно, как и всегда: взгляд ловил любую мелочь, плечи расправлены, Люсиль царским скипетром покоилась в руке – но внутри всё было стянуто в тугой, болезненный узел. – Не свисти, блядь – денег не будет, – проворчал Ниган одному из телохранителей, что насвистывал себе под нос какую-то мелодию американского Юга. – Так ведь деньги-то теперь ни к чему, босс, – непонимающе посмотрел на него Дэвис. – Значит, вообще нихуя не будет! – заставил замолчать бестолочь Ниган, по пути пихнув его плечом – накопленная злость требовала выхода, и как можно быстрее.       Его ближайшее окружение молчало, устремив взоры в сторону Форта. – Спасители готовы к драке, – заявил он, обводя взглядом лейтенантов. – Ничего?       Облокотившаяся на распахнутую дверь машины Регина на несколько секунд перестала сканировать стены форта прищуренным взглядом серых глаз и повернулась к нему: – Тишина, – ответила она невозмутимо без страха или азарта. – Давно его нет? – уточнил Ниган, уже зная ответ.       Гэвин, подняв свою задницу с бампера, неспешно достал из нагрудного кармана старинные серебряные часы на цепочке. – Около двух часов, – сообщил он, щелкнув крышкой. – Будут сражаться? – Скоро узнаем, – нахмурился Ниган, глядя в его вдумчивые глаза. – Рыцари прибыли? – Нет, всё ещё в пути, – тихо отозвался Гэвин.       Пауза повисла тяжёлым грузом. Саймон тяжело дышал, возвышаясь колокольней над штурмовиками и телохранителями Нигана – в его глазах горел знакомый нетерпеливый огонёк. – Нужно выдвинуть вперёд пару десятков стрелков под прикрытием наших «Хаммеров», – предложил он, сжимая узорный чекан-наджак на длинной рукоятке. – Воспользуемся тем, что они там ни о чём пиздёж развели! – Пока рано, Саймон – дистанция подходящая. – Ниган чуть приподнял руку, унимая ретивого помощника, а потом перевёл взгляд на Регину, ища у неё подтверждения своей тактической правоты. – Ты согласна?       Регина, не отрывая взгляда от стены, коротко, почти незаметно кивнула. Их союз, их холодный расчёт сцеплял эту разношерстную ораву получше любого цемента.       И в этот момент всё изменилось – призывно прозвучал сигнал боевой трубы из Форта. Спустя минуту над зубчатым парапетом стены что-то зашевелилось; понадобилось еще несколько секунд, чтобы понять, что это. Сперва показалась верхушка, потом грубо сколоченный крест, и на нём… – Дуайт… – выдохнул Гэвин, шагнув вперёд.       Замученное, тощее, покрытое десятками аккуратных, неглубоких порезов и ссадин тело Дуайта висело на кресте – будто его не били, а татуировали в боевую раскраску маори. Разведенные в сторону руки были жёстко привязаны к перекладине, сведенные вместе ноги прижаты к столбу у его основания. Лицо, опухшее и окровавленное, было почти неузнаваемо, но по силуэту, по обожжённой щеке – сомнений не оставалось, это их Дуайт.       Крест с прислонённой к нему живой ношей медленно встал вертикально и с глухим стуком воткнулся в подготовленную ямку на парапете. – Они отказались, – мрачно, безо всякой интонации, признал очевидное Ниган – в его ближайших планах Дуайт был уже казнён.       Тем временем на стене появилась еще одна фигура – не солдат в броне, а щуплый мужчина в рубашке и жилете с горящим факелом в руке. Он подошёл к кресту с деловитым, почти научным интересом, как садовник к прививаемому дереву.       Наступила абсолютная тишина – с полтысячи человек затаили дыхание.       Палач присел на корточки и поднёс пламя к босым израненным пяткам Дуайта. Он стал водить туда-сюда факел аккуратно, почти бережно, чтобы не убить, а прожарить живую плоть особым, медленным способом.       Сначала было только тихое шипение Дуайта; тело на кресте дёрнулось, потом ещё раз – плечи приговоренного свело судорогой. И через пять невыносимых секунд тишины её разорвал звук – не человеческий и не звериный. Это был звук самой боли, вывернутой наизнанку души. Долгий, дребезжащий, исходящий из самой глотки вопль, в котором не было ничего, кроме чистого, нефильтрованного агонизирующего ужаса. Он резал воздух, бился о стены, отскакивал от брони «Хаммеров» и впивался в уши каждому, кто стоял на этом поле.       Ниган почувствовал, как его собственные челюсти свело. Он видел, как вздрогнули плечи Регины, как у Гэвина задрожали сжимавшие часы пальцы, как на лицах самых отмороженных головорезов Саймона поползла бледная маска первобытного страха. Этот крик ломал что-то внутри – он был заразен, он был унизителен, он превращал их из грозной силы в свидетелей. – Ну и хули вы стоите? – Ниган обернулся к своим лейтенантам – его хриплый голос срывался от паники, что ситуация выходит из-под контроля. – Кто-нибудь, застрелите уже бедолагу Дуайти! Заткните его к хуям!       Это был не приказ о убийстве из милосердия – скорее, отчаянный акт санитарной обработки поля боя. Надо было убрать источник заразы, разлагающей боевой дух. Саймон, очнувшись, лихорадочно кивнул и повернулся, чтобы махнуть рукой Гэри, одному из лучших стрелков в своем окружении – но больше никто не успел что-то предпринять.       В толпе, чуть левее центра, произошло движение: из рядов его воинства на несколько шагов вперед выступила молодая девушка с короткими иссиня-черными волосами и едва заметной татуировкой на шее. Всё её тело было неестественно прямым, будто её тоже привязали к невидимому кресту. Потом она медленно, очень медленно обернулась – её пустой и бездонный взгляд скользнул по лицам бойцов из отряда Дуайта. Она не сказала ни слова, её губы лишь беззвучно дрогнули.       А потом она развернулась обратно к Форту и побежала – не обнажив оружия и низко пригнувшись, как пантера перед последним броском. Ноги девушки несли её по высохшей весенней траве прямо к роковому мосту.       На секунду всё замерло – казалось, время остановилось. Ниган, открыв рот, не мог издать звука. Регина инстинктивно шагнула вперёд, собираясь отдать запоздалый приказ – но было уже поздно.       За черноволосой девушкой к мосту бросился другой Спасителей, за ним – еще один, потом сразу пара человек. А следом рванули уже не только люди Дуайта, но и многие из подразделений Гэвина, Саймона и лейтенантов пониже рангом – три четверти армии Нигана ринулось в бесстрашную атаку. Это был не штурм, а прорыв плотины. Глухой, нарастающий рёв поднялся из толпы – смесь ярости, ужаса и слепой потребности остановить изуверскую пытку. Сотни ног понеслись вперед безумной лавиной, втоптав в весеннюю грязь все приказы и планы командования, и устремились к мосту и воротам в самоубийственном, но абсолютно искреннем порыве мести, отчаяния и братства, которое оказалось сильнее страха перед Ниганом.       Ниган стоял, отброшенный на обочину этого человеческого потока. Люсиль бессильно свисала из его руки. Он повернул голову к Регине. Его взгляд, всегда такой уверенный, полный расчёта и театра, теперь был пустым, почти детским в своём недоумении. Он искал в её глазах ответ, подсказку, помощь: «Что делать?»       Регина смотрела на него. В её серых, обычно таких холодных и ясных глазах, бушевала буря – шок, ярость, мгновенный тактический пересчёт всего и вся. Но в них не было самого главного – ответа. Было то же самое осознание: всё, всё, что они строили, всё, что планировали – летело к чёрту в одночасье, под рёв обезумевшей толпы и под отдалённый, всё ещё не умолкавший крик с креста.

***

      Ниган стоял, отброшенный на обочину этого живого потока – Люсиль и данная ею власть были бесполезны. Он метнулся вперёд, хватая за плечи первого попавшегося косматого мужика, развернул к себе и заорал в лицо: – Стой, ублюдок! Куда?! Я приказываю, сука!       Но в глазах того была только обезумевшая ярость, и в следующий миг он вырвался, снова примкнув к неуправляемой массе.       Пять секунд беспомощности – пять секунд, когда его мир рухнул. А потом внутри Нигана щёлкнул инстинкт: если не можешь остановить – возглавь и спаси хоть что-то. – Вперёд! Прикроем наших огнём! – заревел он, обращаясь к ошарашенным штурмовикам, телохранителям, и тем немногим, кто ещё не побежал. – Идём вторым эшелоном!       Перекошенной злобой рожи Саймона рядом уже не было – он метнулся к стоянке с «Хаммерами», оказать штурмующим поддержку техники.

      Лаура бежала, и мир сузился до тряски земли под ногами и такой далёкой, режущей душу фигурки на стене. Её обгоняли, толкали, но она только пригнулась ниже и спешила дальше – потому что в ушах стоял тот самый крик. Она в авангарде Спасителей уже ступила на мост через ров, когда почувствовала, как доски под ногами стали подаваться с ненормальной, пружинящей слабостью. Прозрение наступило за миг до катастрофы: «Ловушка!»       Раздался сухой, рвущийся треск: загодя подготовленный мост под её ногами просто сложился, как карточный домик. Она полетела вниз, в темноту рва, и мир на мгновение перевернулся. Вспышкой инстинкта она втянула голову в плечи – мимо лица, с свистом разрезая воздух, промчалось что-то длинное и острое и огнем обожгло выставленную руку. Лаура ударилась о землю, и весь воздух вышибло из лёгких – терпимо для боли, но ошеломительно для воли.       Вокруг уже бушевал ад: сухой ров был утыкан кольями и ломами, и не все падали так удачно. Глухой, мокрый чавк, потом – короткий, обрывающийся визг, хруст и стоны. Её соратники бились в конвульсиях, насаженные на острые колы. Лаура судорожно вдохнула полные легкие с запахом пыли, развороченной земли и… чего-то сладковатого, медного. Крови.       Лаура откатилась в сторону, ударившись спиной о земляную стену рва. Сверху из-за внезапной давки вниз с криками падали всё новые жертвы хитро подстроенной ловушки. Лаура выкинула вперед и вверх правую руку, цепляясь за вылезающую траву и комья земли. Пальцы левой впились во что-то влажное и холодное. Лаура посмотрела на неё – это была не грязь: рука была в красной, липкой жиже. Она резко отдернула её, пытаясь стереть о брюки.       И тогда началась бойня.       Сперва загремели отрывистые, сухие хлопки выстрелов сверху: пули вонзались в землю вокруг, с мягким урчанием впивались в еще живые тела. Потом ударили тяжёлые, утробные «бум-бум-бум!» миномётов Форта. Земля содрогнулась: грязь, песок, обломки и куски чего-то тёплого и красного посыпались на Лауру сверху. Над краем рва вспыхнул огонь, осветив на миг перекошенные лица, открытые в немом крике рты.       Потом к краю стены, с лязгом гремя по камням, подкатился броневик. Даже снизу Лаура увидела зловещий силуэт его башни. Длинная, яростная очередь крупнокалиберного пулемёта прострочила край рва. Это был не звук – физическое давление, рвущее барабанные перепонки. Там, куда бил пулемёт, люди не кричали – они просто разрывались в окровавленные клочья.       Ворота с грохотом распахнулись. В проёме, чёткие и нереальные, как призраки из прошлой жизни, возникли солдаты в полной экипировке, в шлемах и с автоматами в руках. Двигаясь слаженно, как один механизм, они открыли огонь на поражение – методично и без криков косили тех, кто пытался выползти из рва, кто метался в панике перед ним. Паника. Она была повсюду.

      Ниган увидел всё на полпути от машин к воротам, и каждая деталь вонзалась в него, как нож. – Назад! К деревьям, за холм! – орал он, но его голос тонул в грохоте и рёве.       Он не руководил – он ловил: хватал бегущих мимо, обезумевших от страха Спасителей, и с силой швырял их на землю, чтобы ебаные солдаты не перебили всех его людей на этом поле. Даже бежать было поздно – нужно было заставить всех залечь, подавить ответным огнем врага на стенах и в воротах и лишь потом отползать на исходные позиции. – Ложись, блядина! Всем лежать нахуй! – Ниган безуспешно пытался перекричать вопли и разрывы мин.       Пули жужжали вокруг, как мухи над дерьмом. Слева в полушаге от него Дэвис, который пять минут назад тихо насвистывал какую-то песенку, вдруг дёрнулся куклой – на его виске расцвёл маленький, аккуратный красный цветок. Он упал, не издав звука – а тёплая капля крови отлетела на щеку Нигана. – ЩИТ! – взревел Ниган.       Гигант Джон с искажённым яростью лицом шагнул вперёд, подставив свою стальную стену – и по ней застучали горохом пули. – Регина! – Ниган обернулся, ища её взглядом.       Она была тут, метрах в пяти, отдавая короткие команды штурмовикам в попытке организовать хоть какой-то заслон. Их глаза встретились на миг, и в этот миг он увидел. Он увидел, как её глаза, всегда такие собранные, расширились – не от страха за себя, а от ужаса за него. — НИГАН! ВНИЗ!       Она бросилась к нему и врезалась в грудь, сбивая с ног стремительным отточенным движением; он, падая, увлёк за собой Джона. Они рухнули в грязь грубой кучей – и над их головами, с рёвом разрывая воздух, пролетели снаряды из «Брэдли». Там, где он стоял секунду назад, земля вздыбилась фонтаном грязи и огня – а еще дальше рухнула пара штурмовиков, разорванных в клочья предназначенными для Нигана выстрелами.       Он лежал, придавленный её телом, чувствуя запах её волос, дым, порох и что-то своё, неуловимое. Она жива, он жив – простой, первобытный подсчёт.       Подняв голову, он увидел, как штурмовики и его охрана пытаются прикрыть бегство остальной армии. Но это было невозможно: свои же Спасители, мечущиеся в панике, загораживали сектор огня.       И тут справа и слева, объехав растерявшуюся массу людей, вперед выкатились два «Хаммера». На крыше одного у пулемёта яростно орал, сливаясь с рёвом мотора, Саймон – его лицо было искажено не страхом, а чистой неконтролируемой злобой.       Первый «Хаммер» дал длинную очередь по стене, заставив стрелков прижаться. Второй, Саймона, ударил свинцом солдат в проёме ворот – двое упали. – Давай, усатый ублюдок! Ебашь их, хуярь!!! – прохрипел Ниган сквозь стиснутые зубы: впервые за сегодняшний день он почувствовал что-то вроде дикой, безумной гордости.       Расплата пришла мгновенно. Из-за казавшегося мирным участка стены с лёгким шипением выпорхнула ракета, через секунду влетев в первый «Хаммер» с беспощадной точностью. Взрыв разорвал машину на части, выбросив в воздух обломки металла и того, что минуту назад было людьми. Из пекла выполз один человек, объятый пламенем – и упал миг спустя, затихнув в конвульсиях.       На «Хаммер» Саймона обрушился шквал огня. Пули снайпера звонко били в броню и щиток пулемёта, мины рвались вокруг – машина задрожала, но не остановилась. Окровавленный Саймон, с лицом, посечённым осколками, продолжал строчить короткими очередями, пока его «Хаммер», тяжело пятясь и лавируя из стороны в сторону, не начал медленно отползать из-под убийственного огня. – Отход! – закричала Регина, её голос прорезал грохот боя. — Отползаем, прикрывать огнем! Раненых забирать с собой!       Надо было воспользоваться неожиданным порывом Саймона, что отвлек на себя почти все силы Форта. Услышав крики Регины, Спасители залегли и стали по-пластунски отступать. Ниган, Регина, Джон, горстка штурмовиков – они стали живым щитом, ядром, вокруг которого клубился хаос. Они отстреливались, оттаскивали раненых, хриплыми криками возвращали в строй тех, кто ещё мог держать оружие. Но всё же они с позором отступали от неприступных стен – разгром был очевидным.

      Лаура просто ползла прочь, не думая ни о чём – подальше от рва, от криков, от запаха смерти. В ушах звенело, в горле стоял ком, перед глазами плыли пятна. Она достигла края поля, где земля обрывалась к Потомаку – внизу темнела вода, несущая холод и забвение. Она не раздумывала: рывком подалась вперёд и кубарем покатилась по крутому склону, сбивая камни и хватаясь за корни.       Удар пришёл неожиданно: у самой кромки воды на песке навстречу ей приближалась коряга, вынесенная после весеннего паводка. Времени уклониться или смягчить удар уже не было.       Яркая, ослепительная вспышка боли. Потом – ничего, только наступающая, беззвучная тьма, которая накрыла её с головой, унося прочь от криков, выстрелов и запаха крови. Сознание погасло, как лопнувшая в подвале лампочка.

***

      Воздух в безопасности за холмом даже пах иначе – не порохом и гарью с поля боя, а страхом, болью и немой претензией. Ниган шагал сквозь эту вонь, и каждый взгляд, натыкавшийся на него, был как удар тупым ножом. Спасители стояли и сидели у того самого домика с розовыми обоями – жалкие, потрёпанные, с потерянными глазами, в которых читался один вопрос: «И что теперь, босс?»       Цепочкой выстроились уцелевшие шесть телохранителей из восьми во главе с Джоном – гигант с пустым глазом держал свой щит, как изгородь, отделяя Нигана от возможных нападок толпы. Регина тоже была рядом, прислонившись к косяку выбитой двери. Она смотрела на него, и в её серых глазах он читал не страх, а холодный, ясный расчёт: «Сейчас. Сейчас или никогда». Гэвин, бледный, но собранный, чуть в стороне перевязывал руку одному из своих бойцов.       Стонали притащившиеся сюда раненые. Кто-то плакал, уткнувшись лицом в колени; кто-то с трясущимися руками яростно чистил заклинивший ствол. Атмосфера висела тягучая, готовая вспыхнуть от одной искры – искры обвинения.       И тут из-за деревьев, опираясь на Гэри, прихрамывая, показался Саймон: его лицо было исполосовано свежими царапинами, рукав куртки пропитан темнеющей кровью. Но в его глазах не было боли – там горело дикое, неприкаянное бешенство зверя, которого только что поймали в капкан и который вырвался, отгрызая себе лапу. Он остановился, переводя дыхание, и его взгляд, полный немого вызова, встретился с Ниганом: Ну что, главарь? Кто теперь охуенен?       Этот взгляд стал последним ингредиентом. Ниган почувствовал, как ярость, холодная и чёрная, поднимается из самого нутра – не на них, на хуевую ситуацию и своё хрупкое положение. Он оттолкнулся от машины и сделал три шага вперёд, на открытое пространство между своими верными и этой потерянной, злой массой – Люсиль сейчас должна была стать магическим жезлом в его руке. – Ну что, дорогие мои, – его голос прозвучал не громко, но прорезал стоны и шёпот, как стеклорез. Все головы повернулись к нему. – Проебались?       Он медленно обвёл их взглядом, давая каждому почувствовать тяжесть этого слова. – Пошли на поводу у своих соплей и страсти, героями себя возомнили? – он фыркнул, и звук был полон такого презрения, что некоторые невольно опустили глаза. – Ебаными рыцарями в сияющих латах? Думаете, они из Королевства не ломанулись бы выручать своего царька, попади тот в лапы к этому старому гондону? Ломанулись бы! И так же красиво сдохли бы во рву!       Он видел, как сжимаются кулаки, как в глазах вспыхивает ответная злоба. Хорошо. Злоба лучше страха. Но это ещё не его злоба. – А теперь вы утираете сопли и кровь с своих рож, – он продолжил, и его голос стал жестче, – и небось, про себя уже решили: «Во всём виноват Ниган. Это он послал Дуайта. Это он нас привёл». Да, блядь, я виноват!       Он сделал паузу, дав этим словам осесть в головах. В толпе пронёсся недоумённый шёпот – он боковым зрением увидел, как Регина за его спиной чуть выпрямилась, сжав пальцами косяк. – Я виноват, что не разъебал каждого из вас с утра! – заорал он вдруг, и его голос грохнул, как выстрел. – Не отпиздил Люсиль до кровавых мозолей по вашим жопам, чтобы дисциплина въелась в кости! Может, тогда те парни, что остались гнить в том рву, были бы сейчас здесь! Живые! И пригодились бы, чтобы выебать этих стерильных ублюдков за стенами во все их чистенькие, вымытые щели!       Он тыкал битой в сторону поля боя, его лицо исказила гримаса настоящей, непритворной ярости. Но это была ярость не на них, а за них, и они это чувствовали. – И вы бы там валялись – все до единого! – прошипел он, переходя на ледяной, сдавленный шёпот, который был слышен в абсолютной тишине. – Если бы не я. И не те, кто остался верен приказу. Кто не побежал, как стадо истеричных баб во время месячных, а стал щитом для остальных.       Он развернулся и махнул Люсиль, указав на своих людей: на Джона с его щитом, на уцелевших штурмовиков, на хмурых бойцов Гэвина. И, наконец, на Саймона. – И ему, – Ниган ткнул битой в сторону усача. Саймон замер, в его бешеных глазах мелькнуло что-то вроде шока. – Да, он – ёбнутый ублюдок. Иногда мне кажется, у него в башке кроме мух и дерьма ничего нет.       Несколько нервных, сдавленных смешков прокатилось по толпе. Саймон скривил губы, но не в улыбку – а в оскал. – Но это наш ёбнутый ублюдок! – проревел Ниган. – И сегодня он был охуенен! Он сел за пулемёт и поехал хоронить тех, кто хоронил вас! Он отвёл на себя огонь, пока вы, обоссавшись, ползли назад! Кто из вас сегодня спас ваши жалкие, обоссанные шкуры? Не я один! Настоящие Спасители!       Он выкрикнул это слово, и оно повисло в воздухе, как знамя. Он видел, как взгляды меняются. Стыд и злость начали замещаться другим чувством – общностью. Общей виной, да; но и общим чувством звериной благодарности, направленной теперь не внутрь, а вовне. На Регину, что стояла, скрестив на груди руки – а её лицо было каменной маской одобрения. На Гэвина, который после тяжёлого вздоха медленно, осознанно кивнул. На Саймона, что выпрямился во весь рост, игнорируя боль, и его взгляд, полный дикого торжества, скользнул по толпе: Да, суки, это я.       Ниган почувствовал перелом, то самое неуловимое мгновение. Теперь нужно закалить сталь. – И вот что, – его голос упал, стал почти интимным, смертельно опасным. – Клянусь своей ебучей жизнью и вашими тоже, я на месте разъебашу в кровавую кашу голову любого уебана, кто только заикнётся: «Мы должны отступить…».       Он выдержал паузу, вживляя эту мысль, как нож. – Сучки крашеные, хуй вам всем за щеку! – взорвался он снова. – Нам только что нанесли не поражение! Нам нанесли пиздец какое страшное оскорбление! Над нами посмели издеваться! Нашу репутацию, наш страх, нашу силу – всё поставили под сомнение! Если мы сейчас сядем в машины и уедем, завтра не только ебаное Королевство голову поднимет! Даже эти смирные, трясущиеся от одного нашего вида фермеры из Хиллтопа со своей мокрой пиздой по имени Грегори перестанут бояться! Потому что мы показали слабость!       Он шагнул вперёд, в самую гущу. Люди расступились. Он был среди них своим, пахнущим потом, порохом и той же грязью, что и они. – Мы ещё нихуя не проиграли, ребятки! – кричал он, глядя в глаза то одному, то другому. – Нам пустили кровь, да. В кровь разбили ебальник. Но знаете, что бывает, когда зверю разбивают морду? Он становится в тысячу раз злее и беспощадней! Мы в ответ не просто отнимем у них этот форт. Мы выпотрошим их нахуй! Намотаем их стерильные, выстиранные кишки вместо гирлянд на шею! И самый конец засунем генералу в его выбритый ебальник, чтобы заткнуть его раз и навсегда!       Картина была настолько жирной, похабной и конкретной, что она вытеснила из умов образ рва и пулемётных очередей. Вместо страха в глазах загорался мстительный, почти сладострастный огонёк. – Ошибок больше не будет! – пообещал он, и в его голосе зазвучала стальная уверенность, ради которой они всё это и терпели. – А этот герой Афганистана, этот лысый орёл, поймёт наконец, что здесь ему не талибов в пещерах мочить! Здесь его ждёт старая, добрая, гребаная Америка! Та, что умеет драться не по уставу! И она так уебет ему с двух ног, что его лысый, начищенный хуйлан отправится в последний в жизни полёт – прямо через Атлантический океан, к ебеням! Верно я говорю?!       Он не спрашивал, он обещал. И, обернувшись, он увидел то, что хотел: не подавленность, не страх – ярость. Единую, направленную, сплочённую ярость, что клокотала в сотне грудей и искала выхода.       Регина, всё так же стоявшая у двери, хлёстко ударила кулаком в ладонь – и этого хлопка было достаточно.       Толпа взорвалась. Не криками «ура» – а низким, рвущим глотки, звериным рёвом. Рёвом мести, братства и возрождающейся веры. Этот звук, дикий и нечеловеческий, покатился по полю, через холм, по направлению к молчаливым, неприступным стенам Форта Вашингтона. В нём было обещание, обещание крови.       Ниган стоял, впитывая этот рёв, как губка. В его глазах не было триумфа – только холодный, безжалостный расчёт: "Справился, перезагрузил – теперь можно начинать по-настоящему".       Где-то там, за этими стенами, солдаты снимали с креста полумёртвое тело Дуайта – но это уже не имело значения. Песенка Дуайта была спета, теперь начиналась симфония Нигана. И первая её нота только что прозвучала – диким, неудержимым рёвом его Спасителей.       Война только началась.