Рождество у Спасителей

      Колонна всадников в импровизированных доспехах из мотоциклетных курток и пластиковых наколенников выбралась на опушку парка близ Потомака как раз в тот момент, когда солнце зацепилось за силуэт стен Форта Вашингтона. Их было немного: двадцать всадников по двое в ряд, запряженные парами меринов две телеги с пятью нестроевыми и скарбом для всей группы. Кавалеристов вёл Иезекииль, лидер Королевства – сильный темнокожий мужчина-афроамериканец лет сорока пяти с длинными серыми волосами в дредах. Помимо экзотической внешности Иезекииля выделяла разве что броня – настоящая черненая кираса середины позапрошлого века, украшенная позолоченными заклепками и расписными ремнями-наплечниками.  Именно он первым увидел то, ради чего их призвали так далеко от дома.       По пыльной обочине дороги, опираясь друг на друга, спотыкаясь о корни и камни, прочь от далеких стен Форта брели люди. Не колонной – отдельными кучками и клочьями, словно их выплюнуло море после кораблекрушения. Пустые и воспалённые глаза беглецов смотрели сквозь всадников, в какой-то внутренний ад. Ветер донёс до людей Иезекииля новую, чужую смесь запахов: едкой пороховой гари, весенней грязи и чего-то сладковато-гнилостного – запекшейся крови из свежих ран.       Это была не армия Спасителей, а бредущая по инерции масса беженцев. – Смириться с поражением нелегко, – неприлично громко в этой приглушённой тишине проговорил за спиной своего короля Ричард.       Взгляд Иезекииля скользнул по фигуре хромающего бойца с окровавленной тряпкой на голове: – А ты бы смирился, друг мой? Или я?       Вопрос был риторическим, и они оба знали ответ. Смирение было смертью. Но то, что Иезекииль и его рыцари видели сейчас, было смертью другого рода – смертью духа.       Всадникам Королевства и Спасителям вскоре пришлось раздаться в стороны, отойдя на обочину – так как мимо них с грохотом, заставившим лошадей нервно вздрагивать, в туче пыли пронёсся открытый грузовик. В его кузове сидели и лежали раненые в бою Спасители: Иезекииль мельком увидел бледное лицо бородача, застывшее в немом крике – и белую кость, торчащую из разорванного рукава. Следом за грузовиком ехала крытая фура – гораздо медленней, будто бы водителю уже некуда было спешить. Иезекииль понял причину, посмотрев вслед машине: из-под закрытых на засов ворот фуры на асфальт мерно падали тёмные капли, растекаясь на солнце ржавыми звёздами. Этот грузовик вёз убитых в бою.       Из густого кустарника, ломая сухие ветки, выбралось еще трое Спасителей – в отличие от своих товарищей, их глаза были полны не пустоты, а злобы. Один из них, крепыш с окладистой бородой в поблекшем сером камуфляже, подступил к Иезекиилю: – Куда прёшь, долбоёбище? За нами – только стены Форта и солдаты на них. Вы же не собираетесь к ним с дружественным визитом? – Да и похуй, Мик – пусть их тоже на костре поджарят, – нарочито сплюнув под копыта коня Иезекииля, заметил его бритый наголо товарищ и оскалился щербатой ухмылкой. – Они пока что нужны Нигану, кузен Джонни – так что пускай еще поживут, – покачав головой, отозвался бородатый.       Из зарослей выбрались еще несколько настороженных Спасителей – один из них, тощий детина с винтовкой через плечо, с ледяным спокойствием в глазах медленно передернул затвор и уставился прямо на Иезекииля. – Где Ниган? – низкий и властный голос Иезекииля на секунду рассек тягучее молчание.       Тощий боец с винтовкой только усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. – На стадионе, – буркнул наконец Мик, указывая подбородком куда-то в сторону. – Готовит новое представление, наверное. Иди за нашими и сам всё посмотри: мест на трибунах всем хватит.       Иезекииль решил не начинать взаимодействие с Ниганом со стычки с его людьми и потому повернул колонну в указанном направлении. Уже в сумерках рыцари добрались до бейсбольного стадиона – тот был похож на растревоженный муравейник, на который пролили кипяток. За высокими трибунами внутри овала поля царил управляемый хаос: под слабым светом нескольких прожекторов и десятков костров мелькали фигуры, с черепашьей скоростью ползали «Хаммеры», фургоны и мотобайки. Натянутые между колонн брезентовые тенты образовали примитивные навесы, под которыми копошились люди; оттуда доносились резкие окрики, лязг металла, иногда – сдавленный стон. У пару выходов стояли недвижимые часовые с застывшими лицами – островки дисциплины в этом море отчаяния и ярости.       Его людей пропустили без каких-то расспросов или паролей – очевидно, их уже давно ждали. Пока рыцари на свободном клочке поля начали расседлывать своих лошадей и разгружать телеги, Иезекииль на мгновение отвел взгляд к далёким стенам Форта, закрытых высокими трибунами. Он почувствовал, как холодная волна прагматизма смывает последние следы сомнения – его люди приехали в лагерь побеждённых. И теперь им предстояло стать частью этого поражения. – Иезекииль. Рад, что ты наконец прибыл.       Иезекииль, узнав голос, вновь натянул снятую было с руки перчатку и повернулся лицом к Спасителю с лицом бухгалтера и глазами старого волка. Гэвин, командир аванпоста у Королевства, уже сунул руки в карманы – его бронежилет был чист, в отличие от экипировки окружающих бойцов. – Гэвин, – кивнул Король. – Полагаю, «рад» – не то слово, которое сейчас у многих на уме. – Слова сейчас – роскошь. Факты важнее, – сухо парировал Гэвин, его оценивающий взгляд скользнул по напрягшимся рыцарям. – А факт в том, что Ниган ждёт. Идём со мной. – Мои люди… – Пусть готовятся к отбою. Им выдадут паёк на всех. Пока что, – Гэвин сделал лёгкий акцент на последних словах, давая понять, что гарантии в этом мире условны. – А тебя – он ждёт сейчас.       Иезекииль обменялся быстрым взглядом с доверенными советниками – Ричардом, Вильямом и здоровяком Джерри – будьте настороже. Следуя за Гэвином, Иезекииль и его рыцари пошли по периметру поля, минуя костры со Спасителями вокруг. Кто-то из них прерывал тихий разговор, чтобы проводить их немым, тяжёлым взглядом; кто-то демонстративно повернулся спиной. Воздух между двумя группами – закованными в самодельные доспехи пришельцами и озлобленными хозяевами этого ада – вибрировал от невысказанной ненависти, скрепленной кровью рыцарей с полгода назад и Спасителей – утром этого дня.       Гэвин привёл их к бетонной лестнице, ведущей наверх, в будки комментаторов. От кучки Спасителей, охранявших дверь, навстречу им шагнул мускулистый черный гигант с пустой глазницей. – Только он, Гэвин, – кивнув на Иезекииля, низким басом буркнул одноглазый.       Иезекииль, не оглядываясь, поднял руку, успокаивая своих людей: – Они мне нужны на военном совете. Ты пропустишь нас всех, иначе твой босс будет недоволен.       Одноглазый глухо прорычал, но спорить не стал, чуть отступая назад с массивным щитом в руке. – Пусть сначала сдадут свои мечи. Вооруженным к Нигану никто не войдет, – обратился к Гэвину еще один Спаситель, невысокий азиат с тонкой щетиной на верхней губе и подбородке. – Еще чего! – бахнул за спиной Иезекииля Джерри, стукнув об пол королевским штандартом с намалеванной на нём головой разъяренного тигра.       Охрана Нигана отреагировала мгновенно, выхватив оружие и направив их на королевскую свиту – а неизвестно откуда взявшийся коротышка на глазах изумленного Иезекииля ткнул в задницу Джерри коротким обрезом: – А может, тебе пора ебаным соловьем запеть, хуила жирная? – Хватит, Майлз! – повелительно прикрикнул Гэвин. – Сдайте оружие. Других вариантов нет. – Джерри, они правы. Оставьте тут свои мечи и топоры, и пойдем на встречу, – Иезекиилю пришлось чуть повысить голос, выразительно взглянув на своих рыцарей.       С недовольными минами Ричард и Вильям отстегнули с ремней на поясе свои клинки в ножнах и передали их настороженному азиату; чуть погодя и Джерри с презрительной усмешкой перебросил свою секиру коротышке: – Не урони её, гномик!       Покончив с необходимостью, Иезекииль шагнул к двери – но путь ему снова преградил одноглазый Джон: – И свою палку тоже сдай, – глухо потребовал тот, кивком указывая на королевскую трость со скрытым клинком внутри.       Иезекииль, вспомнив театральное прошлое, улыбнулся громиле самой простодушно-наивной улыбкой: – Неужели вы заберете у хромого старика его посох? – и выпрямил руку, с усилием опираясь на свое тайное оружие.       Громила, с сомнением посопев над головой Иезекииля, всё же отступил в сторону. Иезекииль, поймав на себе пронзительный взгляд Гэвина (конечно, тот знал о клинке в трости), только пожал плечами – «прости, не смог удержаться от соблазна сыграть на публику». Потом Король шагнул в полумрак узкого коридора, навстречу тишине, что была громче любого крика, и человеку, в чьих руках теперь была не только его судьба, но и судьба всех, кого он привёл сюда в этот долгий, только начинающийся вечер.

***

      Казалось, комментаторская будка пропахла насквозь не только затхлой пылью – но и его собственной, не смытой в бою яростью. Из длинного окна, затянутого паутиной и разводами, во всю стену вниз открывался богомерзкий вид: там, в чаше стадиона, копошилось его разбитое, обозлённое неудачей воинство. Костры метали жёлтые языки пламени, бросая пляшущие тени на палатки и машины – отсюда, сверху, это выглядело как жалкая диорама поражения. Ниган с раздражением смахнул Люсиль со стола запыленный кубок победителя бейсбольного чемпионата штата и под тусклым светом большого фонаря склонился над картой окрестностей Форта. Она вся была испещрена его гневными крестами, кругами и вопросительными знаками – как психиатрическая карта пациента, составленная самим маньяком.       Регина стояла у другой стены, прислонившись плечом к шкафчику с отломанной дверцей. Она смотрела не на него, а куда-то во тьму ночи; её пальцы методично проверяли обойму её нового вычурного пистолета. Этот сухой, металлический щелчок патронов резал нервы не хуже любых слов. – Арат уже в пути, – выдохнул он, вновь шагнув к окну – внизу тащили очередного раненого к импровизированному лазарету под трибунами. – Выгрузит первую партию раненых Карсону, привезёт подкрепления. Забираю всех с аванпостов, до последнего человека и до последнего ствола.       Щелканье прекратилось на секунду. – Всех? – спокойно уточнила она. – Ты уверен, что стоило так ослаблять контроль?       Ниган рванулся с места так резко, что оказавшееся на пути кресло на колёсиках с грохотом ударилось о стену. В два шага он навис над ней, упершись кулаками в стену по бокам от неё, его собственная тень поглотила её. Ниган чувствовал, как горячая волна нетерпения и злобы поднимается из желудка к горлу. — ВСЕХ! — рявкнул он ей прямо в лицо, и капли слюны брызнули на её щёку.       Она даже не моргнула – медленно, с преувеличенной и почти оскорбительной аккуратностью она провела тыльной стороной ладони по коже, смахивая его ярость. Потом подняла на него холодные, как сталь после ночного мороза, серые глаза. – Я и так отлично слышу, Ниган. Давай будем чуть спокойнее.       «Спокойнее». Это слово в устах Регины ударило как пощечина – и он отшатнулся. В груди всё клокотало, требовало разбить что-нибудь, выместить этот адский день на чём-то живом и хрупком. Но она, стерва, была хрупкой только на вид. – Штурмовики засели в парке, – продолжила она, будто ничего не произошло, снова опустив взгляд на пистолет. – Пусть держат форт на мушке. Наблюдают на всякий случай.       «На всякий случай». Как будто «всякие случаи» ещё не оттрахали их по самые гланды. – Теперь надо думать, – её голос приобрёл ту самую, бесящую до дрожи, неоспоримую весомость. – Думать как следует. Сегодня мы были на волосок – идиотского, слепого порыва хватило, чтобы всё поставить на грань. – Ты не слышала про то, что индюк тоже думал, пока, блядь, на шашлык не попал?! – выпалил он, чувствуя, как праведный гнев даёт отдушину. Глупость аргумента его не смущала – важно было укусить, заставить её отступить хоть в чём-то.       Она наконец подняла на него глаза, и в них мелькнула знакомая, ядовитая искорка. – В суп, придурок. – В суп, на шашлык, да хоть в жопу, какая нахер разница! – Ниган махнул рукой, отворачиваясь к окну. Его отражение в грязном стекле – измождённое, с тёмными кругами под глазами – в отблеске фонаря смотрело на него с немым укором. Сейчас он ненавидел это отражение почти так же, как ненавидел собственную беспомощность.       За спиной он услышал её шаги – Регина подошла очень близко, не касаясь его. – Теперь нельзя показывать слабость, – её голос прозвучал прямо у него за ухом тихо, но с такой железной уверенностью, что по спине пробежали мурашки. – Даже если прикрываешь её всей этой яростью. Чтобы стать царём зверей, мало вести себя по-царски – надо быть царём. Нельзя сомневаться. Сомнения – это хаос. А хаос ведёт тебя к гибели.       Он резко обернулся. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. – В наших джунглях закон один, – прошипел он, впиваясь взглядом в её каменное, непроницаемое лицо. – Если лев голоден, он ест! – А если лев глуп, он попадает в капкан, – парировала она, не отводя глаз. – И становится чучелом у охотника.       Они стояли так, в тяжёлом, наэлектризованном молчании, и дыхание смешиваясь в пространстве между ними. Он видел в её глазах не страх, не вызов, а что-то куда более сложное: холодный, безжалостный расчёт за их общее дело. Его – и её. Эта мысль одновременно бесила и успокаивала.       В этот момент за дверью послышались шаги и приглушённые голоса. Мгновенно, без слов, они отступили друг от друга: Регина отошла к столу, приняв позу наблюдателя со скрещенными на груди руками; Ниган тяжело опустился в единственное целое кресло комментатора и откинулся назад, пытаясь втиснуть в грудь хотя бы видимость всевластного спокойствия.       Дверь открылась. Первым вошёл невозмутимый Гэвин с маской «всё под контролем». За ним – его личная охрана, потом трое рыцарей Королевства в самодельных доспехах. И последним, прикрыв за собой дверь – он.       Иезекииль. Самый странный король из всех, кого Ниган знал (а других монархов он, блядь, никогда не встречал) – темнокожий, с тронутыми сединой дредами, собранными сзади и в кирасе, сидевшей на нём как влитой. Его осанка была прямой, взгляд – оценивающим и холодным. Он окинул взглядом комнату, задержался на Регине, потом на Нигане. В его лице не было ни страха, ни подобострастия – была лишь тяжёлая, вынужденная готовность к разговору. – Добро пожаловать, Ваше Величество, – сказал Ниган с саркастичной вежливостью, не вставая, и указал подбородком на свободное пространство перед столом. – Приятно, что вы не заставили себя ждать. Сколько привели? – Двадцать пять человек, из них пятеро – нестроевые, – глухо отчеканил Иезекииль. – Мало, – отрезал Ниган, делая вид, что изучает карту на столе. – Мне были нужны все. Каждый, кто может держать в руках оружие или таскать ящики. Понятно?       Он не стал ждать ответа. Вместо этого он повернулся к одному из телохранителей, кто стоял у двери – Сету, молчаливому верзиле с татуировкой паука на сбритом виске. – Сет – найди Саймона. И того, кто сейчас вместо Дуайта командование держит. Тащи их сюда – совещание начнем через десять минут.       Сет молча кивнул и скрылся за дверью.       Ниган перевёл взгляд обратно на Иезекииля, на его невозмутимое, словно высеченное из тёмного дерева лицо. – Устраивайся поудобнее, король Артур. Или стой там, мне похуй, – Ниган потянулся к Люсиль на столе, а потом покрутил её в пальцах. – Скоро начнётся самое интересное: будем решать, как нам всем вместе не сдохнуть под стенами этого ебучего Камелота.

***

      Боль была его Вселенной – белой, беззвучной, абсолютной. Она прожигала не только кожу, но и время, память, саму ткань реальности, выжигая в ней дыру, сквозь которую проваливалось сознание. И в этой дыре, в этом белом шуме, зазвучал голос – низкий, размеренный и неумолимый, как движение ледника. – …Мы выживаем, мы обеспечиваем безопасность, мы возвращаем цивилизацию в этот мир – потому что мы Спасители. Но всего этого не достичь без правил, на правилах всё держится.       Голос Нигана – но не сегодняшний, а тот, прежний. Из горячего ада прошлого.       Дуайт дернулся, но его тело было связано не наручниками Теодора, а стальными объятиями памяти. Сведенные сзади руки были туго стянуты грубой веревкой, спина упиралась в спинку простого деревянного стула посреди цеха Святилища. Знакомо пахнуло машинным маслом, металлической стружкой – и страхом. – Неважно, насколько они малы – правила должны соблюдаться. Я знаю, что это может казаться мелочным и жестоким. Но в этом мире нет места милосердию.       Над ним нависала огромная тень в знакомой кожаной куртке. В руке Нигана была не Люсиль, а древний чугунный утюг – от раскаленной подошвы шёл жар, заставляя прикрыть глаза и отвернуть лицо в сторону. – И когда я предлагаю женщине стать моей женой, я всегда оставляю за ней право выбора. Но каждый должен знать, что быть со мной – это честь, и возможность избавиться от необходимости зарабатывать баллы для оплаты еды и услуг. И у этого есть своя цена – абсолютная преданность.       Прищурившись, Дуйат с посмотрел на своего палача. Глаза Нигана были не злыми – скорее, усталыми и серьёзными, как у хирурга перед неприятной, но необходимой операцией. – Возможно, некоторым трудно мириться с таким положением – но они, блядь, будут вынуждены смириться с этим. Иначе их будет ждать встреча с утюгом.       Дуайт в отчаянии рванулся из последних сил – верёвки впились в запястья. Бесполезно.       Ниган наклонился чуть ближе. Его дыхание пахло мятной жвачкой. – Прости, Дуайт. Но это неизбежно.       И вселенная сжалась до точки – до яркой, ослепительной, вопиющей точки контакта. Раскалённое железо впилось в кожу левой щеки и у виска, с шипением и запахом палёной плоти, который навсегда впечатался в его ноздри. Боль была такой, что перестала быть болью – это было чистое уничтожение.       Голова его бессильно шлёпнулась на грудь. Сознание поплыло, но не отпустило. Через несколько мучительных секунд Дуайт через спазм в челюстях и туман в глазах поднял взгляд.       И увидел её.       Шерри стояла в первом ряду толпы Спасителей, замерших в немом ужасе. На её шее сверкал добытый им на последней вылазке голубой алмаз на тонкой цепочке – холодный, безупречный камень, символ её выбора. Меховая оторочка накидки Нигана мягко касалась её подбородка. Её глаза, широко раскрытые, были прикованы к его лицу. Дуайт искал в них хоть искру старого чувства, сострадания, понимания – но нашёл только животный, неприкрытый ужас. Не за него – перед ним. Перед этим изуродованным, дымящимся пятном, которое было когда-то её мужем.       Голос Нигана прозвучал где-то со стороны, будто из другого измерения: – А ты молодец – не вырубился, как Марк. Может, повторим?       У Дуайта не было сил даже на стон – всё внутри было выжжено дотла. Он мог только коротко и прерывисто дышать, чувствуя, как по обожжённой коже струится что-то тёплое и липкое.       Ниган развернулся к толпе, отставив утюг: – Этот вопрос решен. Все прощены – а Дуайт теперь будет ходить со своим клеймом, и Спасители будут знать о его поступке. Надеюсь, сегодня мы все чему-то научились. И я, блядь, очень не хочу повторять это ебаное дерьмо в третий раз!       Толпа зашевелилась, начала расходиться – поспешно, украдкой отводя взгляды. Ниган, не глядя на Дуайта, протянул руку – и Шерри, сделав мелкий нервный шажок, вложила свою ладонь в его. Алмаз на её шее напоследок ярко бликанул Дуайту в глаза словно бы в насмешку: «И чего ты добился своим подарком?» Ниган уводил её прочь, к новой счастливой жизни.       Его отвязали – но он сидел опустошенный, не в силах пошевелиться. Мир сузился до пульсирующего, огненного шара боли на лице и до ледяной пустоты внутри. Дуайт был памятником самому себе, мертвым надгробием из плоти.       И тогда перед ним опустилась на корточки тень.       Тёмные, коротко стриженые волосы. Худое, серьёзное лицо. И татуировка на шее – маленькая, изящная пташка, которую он потом будет целовать бесчисленное количество раз.       Лаура. Её глаза, карие и огромные от ужаса, смотрели не на его клеймо, а в его глаза. – Ниган, ты сволочь… – прошептала она так тихо, что это было похоже на шелест ветра. Потом её взгляд смягчился, наполнился чем-то таким острым и живым, от чего в его онемевшей груди что-то дрогнуло. – Очень больно, да?       Он смог лишь едва, почти незаметно, мотнуть головой. – Погоди… вот, выпей…       К его губам поднесли пластиковую бутылку. Он судорожно, жадно впился в горлышко: тёплая, несвежая вода обожгла горло, но была слаще любого нектара, смывала вкус крови и страха. – Передохни немного, а потом я помогу тебе добраться до Карсона. Если надо, своими баллами рассчитаюсь…       Её пальцы – шершавые от работы в прачечной, но невероятно осторожные – коснулись кожи на краю ожога. Это прикосновение было не медицинским, а человечным – в нём было больше исцеления, чем во всех бальзамах Карсона. И сквозь накатывающую волну бреда, через вонь палёной плоти, до него добрался другой запах – её кожи. Душистого мыла, стирального порошка и чего-то простого, настоящего. – Не отключайся, Дуайт, – её голос начал удаляться, растворяясь в нарастающем гуле. – Просыпайся… Ещё тише. Ещё дальше. – Просыпайся, красавчик.       Голос изменился: стал тихим, вкрадчивым, ласковым и лишённым всякой человеческой теплоты. Дух палёной плоти сменился запахом сырости, ржавчины и медицинского спирта.       Дуайт открыл глаза. Перед ним, в тусклом свете подвальной лампочки, стоял Теодор – лёгкая, заинтересованная улыбка играла на его губах, а на костяшках пальцах блестели капли свежей крови.       Боль вернулась. Тело Дуайта пылало зудящим, невыносимым костром: сотни мелких, аккуратных порезов на груди, руках, живот подёргивался от спазмов, а пятки… память о пламени на кресте жила в них отдельной, пульсирующей агонией. Но в самом центре Дуайта, под грудой страданий, тлела искра от прикосновения шершавых пальцев и воспоминания о тёплой воде в пластиковой бутылке. Его уже пытались однажды сломать – но он нашел то, ради чего можно было собрать осколки воедино. И он найдёт это снова.       И это, как понимал Дуайт, раздражало его мучителя.       Теодор склонил голову, будто изучая редкий экземпляр жука. – Интересно. Большинство к этому моменту уже готовы рассказать, как их мать звали и в каком возрасте они в последний раз страдали энурезом. А ты… ты всё ещё молчишь. В чём твой секрет, Дуайт? Что прячешь в этой обожжённой скорлупе?       Дуайт молчал, сосредоточившись на дыхании. Вдох, выдох. Нельзя снова позволить боли стать голосом. – Молчание – знак согласия. Или глупости, – Теодор шагнул к столу, его пальцы скользнули по металлическим инструментам. – Но я склоняюсь к первому. Меня не проведешь – у меня IQ 130. Почти гений. А гений видит паттерны.       Он остановился прямо напротив, его светлые глаза заглядывали в самый тёмный угол души Дуайта. – Это женщина, да? Всё всегда сводится к этому. К её тёплому, такому хрупкому присутствию.       Дуайт не шелохнулся, но Теодор уловил микроскопическое напряжение в его веках. И улыбнулся – не торжествуя, а с удовлетворением учёного, подтвердившего гипотезу. – Знаешь, здесь, в этом чистом, стерильном Форте, никто не знает, кем я был до. Генералу это неинтересно. Солдатам – тоже. Я просто… полезный инструмент. – Он произнёс это с лёгкой обидой ребёнка, которого не оценили. – А я был заключённым в Фокс-Ривер. Четыре пожизненных. За убийства женщин и детей. И кое-что ещё… с ними, до и после. Живыми и мёртвыми.       Он сделал паузу, давая время осознать слова признания. В его голосе не было ни хвастовства, ни раскаяния – лишь констатация факта, как о погоде. – Но я живучий, и умею приспосабливаться. Я нашёл себе новое призвание – более чистое и… методичное.       В груди Дуайта что-то ёкнуло – не страх, а глубочайшее, физиологическое отвращение, холодная волна тошноты. – Чертов ублюдок… – выдохнул он хрипло в тишине. – Ты бы отлично спелся с некоторыми Спасителями.       Теодор лишь усмехнулся, широко и искренне. – Ты знаешь, красавчик – лучше синица в руках, чем журавль в небе. Пока твои друзья по ту сторону стены ломятся в запертые ворота, я – самый верный слуга генералу Крейгу. Стабильная сеть, регулярное питание, всё для творчества. – Он наклонился чуть ближе. – Ты же не думал, что я внезапно поменяю сторону и тайными подземными ходами верну тебя Нигану?       Дуайт криво усмехнулся, коснувшись языком запекшейся крови в уголке рта. – Ты знаешь, больной хер… на какой-то крохотный момент… я думал, что ты так и сделаешь.       Улыбка исчезла с лица Теодора – оно стало гладким, холодным и абсолютно пустым. – Не стоило тебе бросаться ругательствами, – тихо сказал он. – А то боюсь, твоя ненаглядная теперь тебя не признает. Слишком много новых… деталей на твоём лице. А может… она и не сможет. Может, она осталась на кольях рва?       Тишину разорвал хриплый рык – Дуайт с внезапно проснувшейся силой рванулся вперёд. Железо наручников вгрызлось в запястья до кости, кресло завизжало по полу – но Дуайт был готов хоть зубами вырвать глотку этому чудовищу.       Теодор наблюдал за бесполезной вспышкой с тем же научным интересом. – Значит, всё дело в ней. Прекрасно, – он невозмутимо выпрямился. – Ты будешь паинькой, и сам мне о ней расскажешь. Имя. Как выглядит. Где её найти. Какая у неё родинка на левой ягодице. Всё. – Нет! – слово вырвалось сквозь стиснутые зубы, обжигая горло. – Расскажешь.       Теодор развернулся и без лишней спешки вытащил из-под стола небольшой моток изолированных проводов. Затем он открыл ящик и достал два длинных, тонких металлических стержня – спицы для вязания, отполированные до блеска. Не говоря ни слова, он с хирургической точностью вонзил один стержень в мышцу бедра Дуайта, чуть выше колена. Холодная сталь прошла сквозь кожу и плоть с мягким хрустом – Дуайт взвыл. Миг спустя второй стержень вошёл в другое бедро – Теодор при этом даже не дрогнул. Потом он поставил на стол небольшой лабораторный трансформатор с регулятором и циферблатом, аккуратно подсоединил провода к торчащим из ног стержням. – Знаешь, эти солдаты кое-что рассказали мне о своей службе, – заговорил он задушевно, будто делился воспоминаниями за кружкой чая. – Раньше они часто прибегали к таким мерам. Пока не поняли главного.       Он повернул тумблер на трансформаторе – в ответ раздалось тихое, зловещее гудение. – Оказалось, что в странах, которые мы так часто «посещали», очень нестабильная электрическая сеть. В странах третьего мира. Иногда повернёшь выключатель, а электричества нет несколько часов. Целых несколько часов, представляешь? Нервы не выдерживают такого непостоянства. Люди начинают прибегать к вырыванию ногтей, выливанию кислоты… к такому грубому, беспорядочному, отчаянному набору пыток.       Он положил руку на круглый регулятор мощности. – А здесь… здесь напряжение постоянное. Здесь очень, очень хорошее напряжение. Здесь можно повернуть выключатель… – он медленно начал поворачивать регулятор, – …и напряжение останется на весь день, на всю ночь. На сколько потребуется.       Циферблат загорелся слабым зелёным светом – а всё тело Дуайта пробила первая, пока еще слабая волна тока. – Как она выглядит, Дуайт? – спросил Теодор, и в его голосе впервые прозвучало нетерпение – но не злобы, а любопытства. – Я не могу больше ждать. Либо я получаю то, что мне нужно… либо разряд будет идти до тех пор, пока в генераторах Форта есть топливо. И поверь мне, они заправлены под завязку.       Он посмотрел Дуайту прямо в глаза. – Так как же её зовут?       Дуайт собрал в груди всё, что осталось от воздуха, чтобы выплюнуть последнее «Нет» – но не успел.       Теодор повернул регулятор до упора – и мир взорвался.       Это была не боль, а насильственное вторжение в его душу. Белая, вибрирующая молния, не прожигающая, а насилующая каждую клетку, каждую нервную нить изнутри. Кажется, его тело выгнулось в немом крике – мышцы свело стальной судорогой, зубы клацнули, чуть не откусив язык. В ушах стоял невыносимый звон, в глазах плясали ослепительные, кислотные вспышки. Он не чувствовал стержней в бедрах – они стали частью этого всепоглощающего, чистого потока агонии.       Где-то сквозь гул и белый шум он услышал голос, будто из-под толщи воды: – Как… её… зовут…?       Дуайт не отвечал – да и не мог. Всё его существо было сведено к одной задаче: не позволить боли стать голосом. И в центре этого ада, сквозь пятна в глазах, он искал якорь. Ощущение её шершавых её пальцев на здоровой щеке. Не тогда, не в памяти – прямо сейчас, на своей изуродованной коже, он пытался вызвать призрак того прикосновения. Тёплое, острожное касание огрубевших пальцев, которое когда-то спасло его душу от наказания Нигана.       Теодор деловито наблюдал, оставив регулятор на максимуме. Тело Дуайта в кресле дергалось в ритмичных, ужасающих конвульсиях – но губы оставались сжаты. В глазах, закатившихся от боли, всё ещё тлела не сдающаяся искра.       И впервые за весь вечер Теодор выглядел не просто заинтересованным, а по-настоящему увлечённым. Наконец-то он нашёл материал, достойный его гения.

***

      Дожили, блядь – в следующий раз трусливое ссыкло Грегори здесь увижу, не иначе.       Ниган откинулся в кресле, слегка поигрывая Люсиль словно императорским скипетром – перед ним в тесном пространстве комментаторской собралось его обновленный, потерпевший фиаско утром совет командования.       Саймон, едва войдя, тут же выдал свою заготовку, ткнув пальцем в подошедшего раньше Марка: – А издалека и не понять, что не Дуайт! – хрипло усмехнулся усач, кивая на обожжённую щёку Марка.       Побагровевший здоровой половиной лица Марк лишь опустил взгляд. Ниган тоже проигнорировал выходку – шутить над клеймом утюга может только тот, кто его ставил. – Знакомьтесь, Иезекииль, – Ниган указал своим рукой на гостей, не удостоив их взглядом. – И его люди – Спайк, Том и Джерри. Теперь они с нами. Пока что. – Вильям, Ричард и Джерри, – выждав небольшую паузу, поправил его Иезекииль. – Похуй, – обрезал Ниган. – Свободных стульев тут нет – но вы можете на полу посидеть. Устали с дороги, дорогие гости?       Тёмнокожий король остался неподвижен, как скала; его рыцари – Ричард, Вильям и здоровяк Джерри с королевским штандартом – выстроились за ним стеной. – Я и мои люди весь день провели в седлах, – голос Иезекииля прозвучал ровно, без интонаций. – Поэтому мы лучше постоим.       В комнате на секунду повисла тишина. Это был прямой, вежливый плевок в ему лицо. Ниган почувствовал, как знакомый огонёк ярости кольнул под рёбра, но задавил его немедленно. Играешь с огнем, король. Хорошо, блядь – поиграем.       Гэвин, стоя у стола с потрёпанным блокнотом, откашлялся перед сухим отчётом прошедшего дня: – Безвозвратные потери – шестьдесят два человека. Убиты или пропали без вести. Цифра не окончательная.       Ниган почувствовал, как у всех в груди что-то сжимается. Шестьдесят два. Не толпа ходячих, не безликие «жертвы» – его люди. Его сила, распылённая по рву и полю. – Раненые ещё подходят, – продолжал Гэвин, не поднимая глаз. – Дождались темноты. Днём снайпер на стене… практиковался.       Со стадиона донёсся приглушённый, дикий крик – прибывший доктор Королевства без анестезии вправлял кость или резал скальпелем по живому. Все невольно вздрогнули. Ниган попытался ввернуть своё, разрядить ледяной ком в желудке у всех: – Значит, не такие уж они и безвозвратные.       Шутка упала в гробовую тишину и разбилась с жалким звоном. Никто не вздрогнул, даже Саймон смотрел в пол. Хуёво, Ниган. Очень хуёво.       Иезекииль нарушил молчание, его голос прозвучал как удар гонга: – И вы планируете послать нас на убой к этим стенам?       Ниган медленно поднял на него взгляд. В груди закипала презрение к «опоздавшим», но он выдержал паузу, заставив короля ждать. – Многие из Спасителей были бы не прочь такого варианта, Ваше Величество, – сказал он холодно, растягивая титул в ядовитую насмешку. – Но сейчас от твоих лошадников требуется другое.       Он ткнул пальцем в карту Форта на столе. – Кто-нибудь в курсе истории этого ебучего места, а? Может, в Форт ведут какие-нибудь подземные туннели? Или мы сможем подкопаться, заглянув в чей-нибудь погреб?       Худой и серьезный рыцарь Иезекииля по имени Вильям осторожно кашлянул. – Вряд ли. Форт строили для защиты Вашингтона с моря, а не для лёгкого захвата. Подкоп… займёт месяц. Нужны умелые шахтеры, подпорки, инструмент – и понимание того, куда копать. И не стоит забывать о противнике – он может устроить ловушку на выходе и всех уничтожить. Или подорвать туннель своим встречным ходом. – А ты что, специалист по осадной войне? – смерив Вильяма подозрительным взглядом, подал голос Марк. – Я раньше работал в музеях Вашингтона и вёл уроки истории в школе, – с достоинством ответил рыцарь. – А если рыть ближе? У заброшенной батарейной площадки, в сотне метров у реки? – встрял Саймон, стуча пальцами по рукоятки чекана, намеренно заткнутого за ремень. – Вы сразу выдадите себя кучами земли вокруг, – сухо отрезал Вильям. – Но можно использовать это как отвлекающий фактор, – тихо, но чётко предложила Регина у окна. – А самим готовить основной удар. – Это… может сработать, – после секунды раздумья кивнул Вильям. – У нас нет основного плана, – напомнил всем Гэвин, методично перекатывая в руке бусины чёток. – Если только не осаждать их неделями. – Греки осаждали Трою десять лет, – хладнокровно произнёс Иезекииль, и его тёмные глаза впились в Нигана. Твоя империя столько не продержится – Тогда – штурмовые лестницы! – ухватился за следующую идею Саймон, ударив кулаком по ладони. – На их постройку уйдет несколько дней, – остудил его пыл другой рыцарь, чуть одутловатый мужчина лет сорока с трехдневной щетиной на щеках и шее. – Это почему же? Деревьев в парке полно, мы за ночь управимся! – фыркнул Саймон, положив пальцы на окованную металлом рукоять чекана. – Дело даже не в отсутствии инструментов. Главное в другом: нужна сухая древесина, а не свежесрубленные стволы – иначе вы просто не поднимите лестницы нужной длины и прочности, чтобы выдержали нескольких бойцов. Поэтому придется прочесать всю окрестную территорию – может, где-то есть склад пиломатериалов… или придется разбирать крыши домов в округе, чтобы снять оттуда стропила и балки. – Лестниц будет недостаточно, Ричард – с ними воины еще более уязвимы на подступах к стене, да и наверх придется забираться по одному. Противник с легкостью будет уничтожать штурмующих по одиночке, – дополнил своего помощника Иезекииль, выразительно глянув на Нигана. «Первыми по лестницам мои люди взбираться не станут» – понял это так Ниган. Сука, руки выкручивать начинаешь! – Мост через ров разрушен, другие выхода из Форта замурованы свежей кладкой кирпича, – напомнил им Гэвин. – Под огнём со стен новый тоже не навести, – хмыкнул за спиной своего короля Джерри, здоровяк со штандартом.       Ниган чувствовал, как стены этой будки медленно, но верно сжимаются вокруг него. Каждый разумный довод был гвоздём в крышку его гроба как стратега. – Охуительно, – прошипел он, встав с кресла, и ткнул в сторону короля Люсиль. – И подкоп – дурацкая затея; и штурм с лестницами – гиблое дело; и даже в лоб – не прорваться. И что же нам остаётся, союзнички – молиться? – Можете попробовать крылья себе отрастить, – равнодушно произнёс Иезекииль, опираясь на свою тонкую тросточку.       Моментально установилась полная тишина – это была словесная пощечина посильнее дневного разгрома под стенами Форта. Ниган, ловя на себе взгляды дюжины пар глаз, сделал шаг вперёд. Одно только слово охране, один удар Люсиль – и от Иезекииля, в открытую насмехающегося над ним, останется бесформенная куча мяса… – Кто-то может прямо сейчас себе ангельские крылья отрастить, – прорезал тишину холодный и смертельно опасный голос Регины, положившей руку на пистолет в кобуре.       Дорогая жена – охуенное тебе спасибо! Если бы не ты – сейчас в будке лежало бы четыре трупа, а потом и на стадионе началось бы побоище. Взять Форт это бы всё равно не помогло, а потом еще и неизбежный бунт в Королевстве подавлять…       Ниган успел собраться с мыслями, пока Регина оттянула всё внимание на себя. Её серые глаза, острые как лезвия, проверяли на крепость духа Иезекииля. Рыцари короля инстинктивно рванулись к поясам – и замерли, нащупав лишь пустые ножны; Джерри сжал древко штандарта так, что костяшки побелели.       И тут Ниган поднял свободную руку – один резкий, отсекающий жест. – Хватит! – сказал он повелительным тоном. – Всем выйти, кроме Иезекииля. Сейчас же.       Он обвёл взглядом комнату, останавливаясь на каждом: на Саймоне, чьё лицо исказилось от обиды и непонимания; на Гэвине, который лишь молча кивнул; на своих охранниках. И, наконец, на Регине. Он смотрел на неё секунду, дольше, чем на остальных. В его взгляде не было гнева, только стальная решимость и что-то ещё – приказ, который был и защитой. Уйди. Король не должен видеть, как я с тобой говорю. Не должен знать, где моё слабое место. Иди.       Регина встретила его взгляд – ничего не сказав, лишь чуть оттолкнулась спиной от шкафа и убрала руку с пистолета. Затем первой развернулась и направилась к двери. Её уход был безмолвным приказом для всех остальных – следом потянулись Саймон, Гэвин, Марк, телохранители Нигана и рыцари Короля. Дверь закрылась.       В комнате остались двое: победитель и побеждённый, которые ещё не решили, кто из них кто. Между ними лежала карта с провальным сражением, трупный запах потерь и невысказанная угроза.

***

      Ниган медленно опустился обратно в кресло, отложив Люсиль на стол. – Ну что, король, – сказал он, и в его голосе не осталось ни театральности, ни ярости – только усталая серьёзность. – Похоже, мы в одной лодке – и лодка, блядь, тонет.       Застывший Иезекииль молчал, его лицо в полумраке комментаторской было непроницаемо для эмоций. – Возможно, у тебя уже появились мысли о восстании, – продолжил Ниган без привычных насмешек и мата – время для политических интриг кончилось. – Или даже о том, чтобы постучать в ворота Форта и предложить свои услуги генералу – дескать, мы не такие, как эти дикари.       Ниган коротко и беззлобно фыркнул. – Глупая затея. Скажу тебе как есть – им там вообще никто не нужен. Ни разношерстная банда злых ублюдков вроде моих Спасителей… – он обвёл рукой Иезекииля с ног до головы, – …ни благородные романтики, играющие в рыцарей Круглого стола. Для генерала Крейга мы все одна шваль. Грязь, которую нельзя даже на порог пустить.       Ниган встретился с недоверчивым взглядом короля: – Можешь сам это проверить, если мне не веришь. Я могу с тобой даже рекомендательное письмо отправить. Как с Дуайтом.       Он выдержал паузу, не сводя с Иезекииля усталого взгляда. – Ты ведь помнишь этого обожжённого парня? Сегодня его живьём поджаривали на кресте, пока мои люди пытались его отбить в самоубийственной атаке. А Дуайт… – голос Нигана на миг сорвался, стал хриплым, – …Дуайт будет получше многих в Святилище, сам из бывших военных. И что с ним сделали? Стали запекать на медленном огне, как поросёнка на праздник.       Иезекииль сохранял молчание, но его скула на миг дрогнула. Хорошо. Попал в цель. – Допустим, я не собираюсь стучаться в ворота Форта, – наконец приглушенно ответил Иезекииль. – Но скажи, Ниган – зачем мне помогать Спасителям? Вам, что убили столько хороших людей из Королевства всего полгода назад? С чего бы?!       Ниган злобно оскалился, обнажая зубы. Загнанный в угол зверь вдвое опаснее – не знал, Ваше Величество? – А с того, – прошипел он сквозь стиснутые челюсти, – что в случае провала под этими стенами, Спасители будут вынуждены принять превентивные меры. Если нас станет в два раза меньше – то и припасов, блядь, понадобится меньше. А это значит… – он медленно встал, опираясь ладонями о стол, нависая над картой, – …что и число добытчиков этих припасов в Королевстве сократится. Вдвое. Или втрое. Понял, «Ваше Величество»? Математика выживания. Не останется Спасителей – не нужны будут и рыцари Королевства. Может, мы скоро и уйдем в могилу – но напоследок так хлопнем ёбаной дверью, что весь сраный Вашингтон содрогнется!       Иезекииль на мгновение закрыл глаза; когда открыл, в них была только усталая горечь. – Я всё понял. «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идёт на бой». – Браво, гений, – Ниган медленно хлопнул раз-другой в ладоши. – Мои люди тоже не в восторге, что приходится звать на помощь твоих конеёбов. Но такие, блядь, времена.       Иезекииль посмотрел куда-то поверх головы Нигана, в пустоту ночи. – Служить бы рад – прислуживаться тошно. Ты уже согласился – просто не можешь с этим смириться. Это просто деловые отношения. – Разве за мной пошли бы сотни людей, если бы я только о себе думал? – спросил он вслух, разводя руки. – Посмотри вокруг. На эту старую-добрую Америку. Кто здесь счастливо живёт, а? – Ниган и горстка его приближённых? – язвительно бросил Иезекииль. – Или генерал Крейг в Форте со своими вышколенными солдатами, – тут же парировал Ниган. – Кому-то вольности и богатства. А остальным – кнут да черствый сухарь. Где наши прежние, счастливые времена? Свободных людей хотят превратить в рабов, сражающихся на потеху господам… – с горечью вздохнул Иезекииль, и в этом вздохе была вся тяжесть потерянного мира. – Что же мне, с одними Спасителями о стены лоб расшибить? – в раздражении ответил Ниган, возвращаясь в кресло. – Был бы ты поумнее несколько месяцев назад – сидел бы сейчас с нами за одним столом. Был бы самым влиятельным из моих лейтенантов – благодаря твоей дисциплине, твоим храбрым людям. Гордыня… гордыня и честолюбие – вот что сгубило нашу Америку… – Sic transit gloria mundi, – тихо, с неизбывной болью в глазах произнёс Иезекииль.       Ниган нахмурился. – А? Это ещё что за древнеримская хуерга? – Так проходит слава мирская, – пояснил Король, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то вроде жалости – не к Нигану, а к ним обоим, ко всему, что они потеряли.       Ниган фыркнул, властно вцепившись в подлокотники кресла. – Всё никак не можешь расстаться с прошлым? В этом-то и заключается твоя проблема. Если бы не ты и подобные тебе царьки – сейчас бы у меня были не сотни, а тысячи людей! Тысячи верных штыков и сабель против любой нечисти, бандитов и мертвецов! Мы бы отстроили всё заново! – Кто же ты такой, Ниган, что взял на себя роль господина и палача? – голос Иезекииля внезапно зазвучал громче, в нём прорвалась накопленная боль. – Почему не оставляешь суд и наказание Богу или закону?       Ниган посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом; потом чуть приподнял свои руки, внимательно изучая все шрамы и мозоли между пальцев. – Нет больше ничего на этом свете – ни Бога, ни закона. Раньше я думал, что сила – в правде. Мол, у кого правда, тот и сильней. – Он поднял на короля усталый взгляд, на мгновение став прежним Ниганом – заботливым мужем больной Люсиль. – А сейчас я вижу другое: сила – в этой самой силе. И только. Всё остальное – сказки для тех, кто слаб духом. – Я в это не верю, – тихо, но с непоколебимой твёрдостью сказал Иезекииль. – И не стану. – Верь, не верь… – Ниган махнул рукой. – Если сейчас перегрызёмся между собой – всему конец. С одной стороны – дисциплинированные солдаты в Форте, готовые по приказу сжечь заживо любого. С другой – потерявшее берега быдло, мечтающее только жрать, трахать и отнимать. Правила сейчас простые: кому на роду написано ярмо носить, тот есть бык. Быкам Хиллтопа – кнут. А кто по натуре своей свободу любит… – он посмотрел прямо в глаза Иезекиилю, – …тому и за тюремным забором – свобода. Тебе и твоим рыцарям она ещё нужна? Или вы уже смирились с хлевом?       Иезекииль долго молчал. Казалось, он внутреннее боролся с чем-то, взвешивал невыносимо тяжёлый выбор. – «Сведи к необходимости всю жизнь – и человек сравняется с животным», – наконец выдавил он.       Ниган кивнул. Он услышал в этой уклончивой цитате то, что хотел: горькое, неохотное согласие. – Тогда чего ты хочешь за свою помощь? – спросил он прямо, без предисловий. – Мне ничего не нужно, – честно ответил Иезекииль – и в этой честности была страшная сила.       Ниган рассмеялся – коротко, хрипло, без веселья. – Когда я вижу перед собой человека, которому ничего не нужно… я понимаю, что ему нужно всё. Всё и сразу, – он откинулся на спинку кресла, сделав вид, что соглашается. – Хочешь, снижу платёж для Королевства вдвое на полгода? Но мне нужна настоящая поддержка, а не её видимость. Твои рыцари должны драться как за свой родимый дом. Потому что это место и станет их последним пристанищем, если мы проиграем.       Он замолчал, давая Иезекиилю время осознать его предложение – Иезекииль стоял, не двигаясь. Прошли секунды, показавшиеся вечностью. Потом Король медленно опустил глаза в пол – его могучее тело, казалось, немного ссутулилось под невидимой тяжестью. – Согласен, – выдохнул он так тихо, что слово едва долетело до Нигана. – Хорошо, – Ниган тоже выдохнул, но с облегчением. Дело было сделано. – Тогда проверь своих людей и коней. Потом возвращайся сюда один. – Он посмотрел на Иезекииля с внезапной, почти человеческой серьёзностью. – Своих долбаную королевскую гвардию не бери – здесь тебя никто пальцем не тронет. Моё слово.       Он помолчал, глядя в тёмное окно, за которым гудела ночь. – Возвращайся. Эта ночь для нас будет очень долгой. Надо придумать, как выжить – вместе.

***

      Сознание было клочьями, плавающими в кислотном море боли. Последним убежищем его души было тепло её ладони под одеялом в ту первую ночь в комнате на аванпосте, когда они поклялись друг другу в любви и тихой мести Нигану. Запах её разгоряченного тела, её шёпот в темноте: «Дурашка – именно в Рождество чудеса и случаются». Он шевелил губами, пытаясь поймать это ощущение, ухватиться за него, как за спасательный круг в бушующем море мучений. – Лаура... Лаура… – пробормотал он в забытье запретное – и священное – имя.       Гул в ушах внезапно стих. Вибрация, выкручивающая каждое волокно, исчезла, оставив после себя пустоту звонкую и болезненную пустоту. Дуайт судорожно вдохнул и разлепил глаза, чуть приподняв голову. – Вот видишь, красавчик. Ничего страшного не случилось.       Теодор склонился над ним с торжествующей улыбкой, вытирая руки о чистую тряпку. Внутри Дуайта что-то оборвалось, рухнув вниз – он понял, что невольно ублюдку выдал свой главный секрет. – Я не монстр, понимаешь – просто опередил своё время. Лет на... пятьсот. В будущем мои методы назовут передовыми. А пока… – Теодор вздохнул с лёгкой грустью, – …я просто вынужден работать с тем материалом, что есть.       Дуайт попытался вернуться в тот клочок воспоминания – но оно ускользало, замещаясь холодной реальностью подвала и фигурой человека перед ним. – Любовь… – Теодор задумчиво произнёс слово, будто пробуя на вкус что-то экзотическое. – Это такой интересный паразит. У меня тоже была… любовь. Её звали Сьюзен Холландер.       Он сел на краешек стола, приняв позу рассказчика у костра – в эту минуту его лицо стало почти мечтательным. – И её дети – Зак и Грейси. Я их… правда любил. Был для них просто Тедди – старым-добрым Тедди. Она видела во мне человека, которым я мог бы стать. Не животное, которым я был. Она была моим ангелом. – Он помолчал, глядя в пустоту. – А потом она узнала по телевизору про меня в федеральном розыске и позвонила в полицию. Воспользовалась программой защиты свидетелей. Глупая – в итоге я нашёл её, и подрезал ей крылья. Им… тоже.       Он говорил об этом с странной, отстранённой нежностью, как о несчастном случае, которого нельзя было избежать. – Когда полиция приехала, я не сопротивлялся. И на суде – тоже. Кивал, во всем соглашался с обвинением и говорил: «Это весьма справедливо, ваша честь». Хотя очень хотелось сказать правду: «Я совершенно безумен. Мне нравится расчленять женщин». Но нет, я играл в их игру – до конца.       Он спрыгнул со стола и подошёл к регулятору, его палец снова лег на рукоятку. – Видишь ли, Дуайт, сейчас у нас с тобой новая игра. Простая. Ты говоришь о ней – боль прекращается. Замолкаешь – она возвращается. Мы исследуем твою «язву». Давай начнём с малого. Цвет волос. Какой у твоей… Лауры… цвет волос?       Дуайт стиснул зубы. В груди всё сжалось в ледяной ком. Нет, ты этого никогда не узнаешь. Теодор понял его немой ответ и выкрутил рукоятку на полную мощь. Ударная волна откинула Дуайта на спинку кресла, исторгла из его глубин отчаянный стон. А потом ток внезапно прекратился. Не смей. Молчи, не говори – откуси себе язык, образина! – Тёмные, — прохрипел он, ненавидя себя в ту же секунду. – Короткие. Щёлк. Тумблер был отведён в нейтральное положение. Облегчение от продлившейся паузы, сладкое и отравленное стыдом, разлилось по измученным мышцам. – Хороший мальчик, – прошептал Теодор. – Видишь, как просто? Теперь… как она улыбается? Широко? Или только глазами?       Дуайт зажмурил глаза, пытаясь увидеть ту самую улыбку – и не думать, что этим предает её любовь. – Глазами… – выдавил он. – И чуть-чуть… уголками губ. – Любимая женщина – это язва, червь в бутоне, – философски заметил Теодор.  – Она разъедает тебя, пока от тебя не останется одна оболочка. А характер? У неё, я полагаю, «хороший» характер? Она сильная? Верная? – Да… – Дуайт почувствовал, как по лицу, смешиваясь с холодным потом и кровью, катятся слёзы бессилия. Он выдавал её, кусочек за кусочком. – Если у девки хороший характер – это подозрительно, – покачал головой Теодор. – Это значит, она что-то скрывает – глубину, или пустоту. Но мы это выясним позже.       Он наклонился практически вплотную к лицу Дуайта – дыхание Теодора пахло ментолом и металлом. – Я очень доволен нашим прогрессом. И знаешь, что я сделаю, когда мы здесь закончим? Я найду её. И мы проведём… точно такой же сеанс. Ты уже подготовил для меня почву. Я буду знать, на что обращать внимание.       Дуайт рванулся в последнем рывке ярости – но его удержали наручники и жгучие спицы в бёдрах. – Нет! Ты… сволочь! – Тише-тише, — Теодор бережно погладил регулятор трансформатора. – Любовь – это как пойманная бабочка: её можно приколоть булавкой и повесить на стену в красивой рамке. Эстетично, наглядно – но от этого она не перестаёт быть мёртвой.       Он посмотрел на Дуайта своими светлыми, пустыми глазами. В них не было злобы – только удовлетворение коллекционера, завершившего сложный этап работы. – Спасибо за помощь в классификации твоего случая.       И он повернул рукоятку – не до конца, всего на треть. Но и этого хватило.       Новый разряд вонзился в Дуайта, и на этот раз в боли была не только агония тела – в ней было осознание. Осознание того, что он только что, своими словами, дал монстру карту, чтобы найти самое святое. Что он торговал её сущностью за секунды передышки. Что его сопротивление превратилось в грязную сделку – и он всё равно проиграл.       Из пересохшего горла Дуайта вырвался долгий, прерывистый стон – звук окончательного душевного опустошения, краха веры. Он обмяк в кресле, позволив току выжигать изнутри последние остатки того человека, который когда-то поклялся защитить Лауру. Теперь уже всё равно.       Теодор наблюдал, слегка склонив голову, и в уголках его губ играла тонкая, почти невидимая улыбка. Его теория подтверждалась: любовь действительно была самым хрупким материалом. И самым податливым.

***

      Сознание вернулось к ней волной ледяной дрожи. Она лежала на спине, впиваясь взглядом в чёрное, усыпанное звёздами небо. Звёзды плясали и двоились. В ушах стоял глухой однотонный звон, под который пробивался лишь один звук – мерное, настойчивое шуршание воды где-то совсем рядом.       Лаура попыталась поднять голову. Острая, горячая боль ударила в висок, заставив её сдавленно застонать. Она провела ладонью по лицу – пальцы наткнулись на липкую, засохшую корку на лбу. Гематома и сотрясение. Но жива.       Она заставила себя сесть. Мир накренился, поплыл – но она уперлась локтями в мокрый песок и удержалась. Тело отозвалось скрипящей болью в каждом мускуле: рваная ссадина на предплечье пылала, ребра ныли при каждом вдохе. Инстинктивно она потянулась к бедру – кобура была пуста, пистолет пропал где-то в падении. Но пальцы нащупали плоский, твёрдый контур у пояса – её стилет был на месте.       Двигайся. Надо двигаться. Ради него.       Со второй попытки она встала, пошатываясь из стороны в сторону. Вдали, за линией чёрных силуэтов одноэтажных домов, горели огни факелов над стадионом. Там лагерь Нигана.       Она не думала, что ее там может ждать; внутри нее была только пустота и одна-единственная цель – добраться туда. Лаура побрела вдоль берега, спотыкаясь о корни и камни; ноги подкашивались, а в глазах периодически темнело. Она шла, повторяя про себя как мантру: Не упади, не отключись. Он держится там – значит, и ты должна.       Факелы у ворот стадиона приблизились, превратившись из манящих огоньков в дымные языки пламени – тени от них метались по бетону стен, как души погибших днём. Лаура уже почти дошла до кольца света, когда из тени выросли несколько фигур. – А, наша бунтарка.       Саймон преградил ей путь – в оранжевых отсветах факелов свежие царапины ярко выделялись на грязной роже, его глаза горели холодным, мстительным удовлетворением. – Что, кошечка, не удалось Дуайта с креста снять?       Он двинулся вперёд быстрее, чем она успела среагировать. Его тяжёлая рука клешнёй впилась ей в горло, разом приподнимая над землёй. Воздух перекрыло. Лаура инстинктивно дёрнулась, её ноги беспомощно забились в воздухе, ногти впились в его запястье – толку ноль. Левая рука рванулась к поясу за стилетом, но Саймон, словно ожидая этого, движением другого кулака выбил клинок. Тонкая сталь звякнула, упав на асфальт. – Маленькая сука, а живучая, – прошипел он, притягивая её лицо к своему. От него пахло порохом, кровью и перегаром. – Ты ответишь за всё. И за моих убитых людей, и за мои раны.       Темнота поползла с краёв зрения. Лаура поняла, что сейчас потеряет сознание, а потом умрёт. И Дуайт никогда не узнает, что она хоть что-то пыталась сделать.       И тут хватка ослабла – Саймон с силой швырнул её на землю. Удар о бетон выбил из лёгких последний воздух. Прежде чем она успела вдохнуть, тяжёлый ботинок придавил её шею. – Пулю на тебя жалко, гнида, – его голос прозвучал сверху, по-садистски озлоблено. – Вздернуть бы на веревке… – Придержите-ка сраных коней, семья Мэнсона.       Голос прозвучал негромко, но с такой привычной, всесокрушающей уверенностью, что даже Саймон замешкался. Лаура размытым взором сквозь боль и слёзы увидела, как к ним приближается еще одна группа. Впереди – Ниган, с закинутой на плечо Люсиль, и Регина, чьё лицо в этот момент было холоднее воды Потомака ранней весной. За ними – тени его охраны: громила Джон, щуплый вьетнамец, козлобородый коротышка Майлз и похожий на рецидивиста Сет.       Телохранители Нигана молча и без суеты оттеснили пару сторонников Саймона, встав между ними и своим начальством. Ниган неспешно подошёл и присел на корточки рядом с ней, а потом непринужденно хлопнул Саймона по голенищу – и тот мгновенно подчинился, убрав ногу с её горла. – Крошка Джоан Джетт сегодня и так намучилась. – добродушно сказал Ниган, глядя ей в глаза. – Иди с Региной на стадион, кошечка. Там королевский доктор тебя подлатает. Разумеется, никаких баллов.       Он легонько стукнул Люсиль об асфальт, дав понять, что разговор окончен. Регина шагнула вперёд, её сильные руки подхватили Лауру под мышки и рывком подняли на ноги.       Саймон, багровея, всё же не отступил. – Босс, она же… – Ты чё? – Ниган, сидя на корточках, поднял кверху ненавидящий взгляд. Его голос упал на полтона, став тихим и смертельно опасным. – Ты себя выше её и Дуайта считаешь? А может, и меня?       Саймон замер. В его глазах мелькнуло непонимание, затем ярость, и, наконец, примитивный, животный страх. – Я – Ниган. А ты – падаль-мародёр, от тебя трупами смердит! – прорычал Ниган, рывком выпрямившись и выпятив грудь.       Потрясенный Саймон попытался сделать шаг назад, но в этот момент коротышка Майлз, стоявший сбоку, ловко выставил свой обрез ему под ноги. Саймон запнулся и с грохотом рухнул на задницу, ударившись локтем об асфальт.       Ниган даже не взглянул на него. – Продолжим совет, – спокойно бросил он в ночь. – Дел до отбоя ещё предостаточно.       И он пошёл прочь к стадиону, а его охрана – следом, отсекая пространство вокруг него. Тяжело дыша, Саймон поднялся на ноги, мстительно глянул на Лауру с Региной – но взгляд жены Нигана был слишком красноречив. Сплюнув всю желчь и злобу под ноги, Саймон со своими приближенными поторопился за боссом. Только после этого Регина повела Лауру к арке ворот, поддерживая её сбоку. Лаура опиралась на её плечо – чувствуя, как под кожей Регины напряжена каждая мышца. – Ты понимаешь, что фактически подняла днем мятеж, дура? – Регина говорила тихо, но каждое слово било, как хлыст надсмотрщика рабов. – Ниган мог тебя сам убить за своеволие. – Они мучили Дуайта, – выдавила Лаура, и её голос сорвался на хрип. – Ты бы смогла стоять и смотреть, как это же делают с Ниганом?       Регина остановилась, резко развернув Лауру к себе. Её пальцы впились в плечи девушки, не оставляя шанса вырваться. – Ниган бы не отправился в Форт, Лаура. А если бы и оказался там – нашел бы способ покончить с жизнью до того, как оказаться на кресте. А твой порыв был истерикой – красивой, но бесполезной. И она стоила нам многих жизней.       Лаура коротко всхлипнула – от боли, от унижения, от правоты этих слов. Но тут же втянула воздух, заставив дрожь в голосе стихнуть. – Дуайт жив. Я знаю это – и всё равно верну его. Хотите вы с Ниганом этого или нет.       Регина смотрела на неё несколько секунд. А потом одной рукой держа её за плечо, другой неожиданно приставила к горлу Лауры её же стилет. Лаура инстинктивно задрала подбородок и замерла, почувствовав прикосновение леденящего лезвия к коже. – Не смей бросать вызов Нигану и мне, – голос Регины упал до ледяного шёпота. – Он помнит, кто отнёс в Форт его послание. Твой Дуайт уже заплатил за это – не делай его жест напрасным.       Она замолчала, впиваясь взглядом в глаза Лауры, требуя понимания. Потом чуть отвела оружие, крутанула стилет между пальцами, ощущая его баланс – и развернула стилет рукоятью вперёд, вложив клинок в её дрожащую, но сжатую в кулак ладонь. – А пока что – жди. И надейся, что у него хватит сил пережить эту ночь.       Лаура сжала рукоять знакомого холодного металла, перенимая у Регины самую малость её непоколебимой уверенности. Потом посмотрела на её непроницаемое лицо и медленно кивнула. Это не было согласие с поражением – а признание правил игры. – Дальше сама дойду, Регина. Спасибо за поддержку, – холодно вымолвила Лаура.       Она сунула стилет в ножны и, отстранившись от Регины, сделала шаг в сторону огней лагеря. Спина её была прямее, чем минуту назад – Лаура знала, что ей теперь делать.       Ждать, надеяться – и быть готовой.

***

      После нескольких часов ожесточенных споров, цитат полководцев древности от Иезекииля и молчаливого отчаяния в комментаторской было не продохнуть от спёртого воздуха – здесь не осталось ничего, кроме усталости и запаха немытого тела. Карта на столе была исписана новыми пометками карандаша – росчерками, ведущими в никуда. Ниган сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в угол потолка, затянутый серой паутиной. Люсиль лежала у него на коленях, и он медленно водил большим пальцем по обмотке из изоленты. – Так, – его голос прозвучал хрипло, без привычной энергии. – Меня уже всё заебало. Мозги кипят, а толку нихуя. Продолжим завтра – может, к утру кто-то из вас осенит долбаное вдохновение. Хотя, судя по сегодняшним идеям, у меня жопа быстрее решение найдет...       И в этот момент до них донёсся гул снаружи. Сначала он был похож на отдаленный шум прибоя, потом стал нарастать – изумленными криками проснувшихся Спасителей, тяжелым топотом ног по бетону, выстрелами в воздух. Даже костры на стадионе, казалось, вспыхнули ярче — пляшущие тени внизу засуетились, сливаясь в чёрную, тревожную кашу.       Все в будке замерли. Ниган инстинктивно сжал рукоять Люсиль, его усталость мгновенно испарилась, сменившись звериной настороженностью. Регина шагнула от окна, её рука легла на позолоченную рукоять пистолета. Иезекииль насторожился, как старый волк, уловивший чужой след. – Что за хуйня? – прошипел Саймон, его пальцы сами потянулись к чекану за поясом.       Дверь в будку с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, запыхавшиеся, пропахшие порохом, потом и свежей кровью, возникли Мик и Джонни Шеа, а за ними ещё несколько штурмовиков в грязной экипировке – в их глазах горел лихорадочный азарт победы.       Но главным было не это – головорезы Святилища волокли за собой на веревке еще одного, взятого с бою пленника. Это был мужчина лет тридцати пяти, статный и крепкий, несмотря на свой побитый вид. Кроме грязной рубахи, с него сорвали всю одежду по пояс, чтобы кое-как наложить бинты поверх раны на груди – только медный, почерневший от времени медный крест болтался поверх на простом шнурке. Лицо пленника, бледное от потери крови, выбрито с армейской аккуратностью: каштановые усы и борода оттеняли резкую, волевую линию скул. Глаза цвета тёмного дуба горели холодным, бездонным бесстрашием – тем самым, что появляется у человека, перешагнувшего порог боли и принявшего свой конец.       Джонни Шеа, усмехаясь щербатой улыбкой, лихо снял со своей головы трофей – каску солдата с похабной, выведенной белым маркером надписью «Born to kill» – и швырнул её на стол перед Ниганом. Каска звякнула, прокатилась по карте и стукнулась о раму окна, остановившись. Через всю щеку Джонни шёл свежий глубокий порез – но он, похоже, даже не чувствовал боли и продолжал победно давить лыбу.       Его кузен Мик выглядел не лучше: под левым глазом цвел синюшно-багровый фингал, борода и жилет были в брызгах засохшей и свежей крови. Но в его голубых глазах, обычно таких деловых, сейчас плясали огоньки дикого торжества. – Засекли их почти сразу, как они стали спускаться со стены по веревке в сумерках, – хрипло отчеканил Мик на всю комнату. – Хотели нам диверсию устроить, но сами попались в засаду!       Он презрительно фыркнул – капли крови с усов брызнули на пол. Потом Мик шагнул вперёд к Нигану, грубо толкнув пленного к центру комнаты – тот пошатнулся, но удержался на ногах, выпрямив спину. Взгляд пленника, полный немого вызова, скользнул по всем присутствующим, на секунду задержавшись на непривычной фигуре Иезекииля в кирасе. – Другие двое живыми не дались, – продолжал Мик, и в его голосе прозвучало что-то вроде сожаления – не о смерти, а об испорченном товаре. – А этот дрался как чёрт, пока Джонни ему прикладом по башке не въехал. Он – ваш, сэр.       Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием раненого солдата и гулом снаружи – все взоры были теперь прикованы к Нигану.       И на лице Нигана медленно, как первый луч солнца из-за грозовой тучи, появилась улыбка – хищная, растянувшая губы усмешка. Оскал волка, который учуял слабину в стаде. Внутри него всё возликовало. Вот он, поворот. Живой, тёплый кусок их ебучей дисциплины и порядка – и он сейчас здесь, у меня в руках.       Он медленно поднялся, взял Люсиль и, не спеша сделал несколько шагов к пленному, чтобы остановиться перед ним. Солдат не отвёл глаз, только чуть выше поднял подбородок, обнажая горло с болтающимся крестом. – Ну здравствуй, орёл, – тихо, почти ласково произнёс Ниган. – Добро пожаловать в настоящую Америку, а не ваш музей старины. Здесь история пишется кровью.       Он обернулся к своим лейтенантам и Иезекиилю – фонарь на столе сделал его усмешку еще шире, осветив его лицо зловещим, знакомым всем светом.