Двое не спят

Голову и без того словно сковывают металлические обручи, так еще и бессовестный соулмейт меня добить решил, с самого утра дав «заряд бодрости» своими любимыми, отстойными треками. В памяти — пробел, я совершенно не помню даже того, как добралась до собственной кровати, да и конец вчерашнего вечера. Единственное, что мне запомнилось до тошноты чётко — васильковые глаза, одним лишь взглядом меня испепеляющие. Вспомнив апельсиновый запах девочки-урагана, руки сами нашли пачку сигарет и я, прикурив, выпустила в приоткрытое окошко облачко дыма. Если меня поймают на курении в общаге — выселят мгновенно, но похуй настолько, что я даже не предпринимаю попытки спрятаться за нелепыми голубыми занавесками, а лишь устало тру переносицу и раз за разом подношу дымящуюся палочку к губам. Похуй, даже если выселят. Похуй, если я вчера что-то натворила. Похуй, кто что подумает после вчерашней вечеринки. Единственное, что меня сейчас, когда в темноте стала видна хрупкая фигурка с причудливыми волосами, интересует, — что за музыка играет в её дешёвых чёрных наушниках?

***

К вечеру, когда мне становится в разы лучше и я даже умудряюсь взяться за ранее забытый курсач, похвалив себя за десяток новых страниц в абсолютно неинтересной и сухой работе, мы с моим суженным неожиданно меняемся местами. «И мне нечего больше сказать, я буду молчать и из ничего сотворю тишину, так как не над чем больше рыдать». Это кажется мне практически невозможным и я мимолетно задумываюсь о своем психическом здоровье, потому что на мгновение мне кажется, что я слышу тоненький голосок, вторящий солисту и замираю на месте. «Я не буду ломать потолок, чтобы с неба достать звезду. Я знаю, что время доставит волну, но каков ожидать итог?». Я вскакиваю с кровати и с грохотом распахиваю дверь, потому что мне нужно было увидеть этого чертового придурка. Мне не показалось и теперь я совершенно точно знала, что нужно делать, помимо расправы за мелькающего иногда Баскова и Лободу. Мне нужно его найти. Я срываюсь с места, словно умалишённая, и также нездорово прислоняю ухо к каждой комнате на чертовом пятом этаже своей родной обители. Где-то раздаётся звонкий смех, в другом месте слышатся тихие стоны, а ещё дальше — еле различимые переливы гитары. И это все не то. Когда я останавливаюсь напротив двери номер 513, музыка в моей голове резко исчезает и это все вдруг кажется мне таким глупым, детским, недалеким и это так раздражает меня, что даже в глазах темнеет, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки и больно врезаются в деревянную поверхность, с которой в ту же секунду слетает потрёпанная табличка с номером комнаты. А ещё через мгновение меня уже в который раз кремируют заживо. Удивительные у тебя глаза, Галатея. Тея буквально секунду впивается в меня тяжелым взглядом, после чего делает то, от чего я едва ли не падаю в обморок — девочка-ураган, Галатея Левандовская, слегка краснеет и демонстрирует мне милые ямочки на обеих щеках. Иначе говоря, эта странная дамочка впервые за все время нашего знакомства мне улыбается. Почему она улыбается сейчас? Улыбается так, будто жалеет меня — это видно по её глазам, по её улыбке. Почему она это делает? — А ты замечала, что мы встречаемся только тогда, когда один из нас вляпался в какое-то дерьмо? Когда одному из нас нужна помощь. Девочка ураган нерешительно переступает с ноги на ногу, её тонкие пальчики нервно теребят низ огромной футболки, которая явно велика для неё на пару размеров. — Ты хочешь намекнуть на то что мы две неудачницы? — пытается пошутить Тея, но выходит жалко и я тяжко вздыхаю, устало привалившись телом к стене. — Нет, Тея. Я пытаюсь спросить, какого черта ты всегда избегаешь меня, когда всё вокруг хорошо? Девочка-ураган опускает глаза в пол и как-то неосознанно касается порезов на левой руке, отчего я хмурюсь и вновь сжимаю руки в кулаки. — Прячешься от меня, либо задеть пытаешься. Зачем ты это делаешь? И мне приходится буквально заставить себя молчать, когда я вижу, как Тея вздрагивает от каждого слова, что срывается с моих губ. Какая ты, оказывается, впечатлительная девушка. — Это всё… ёбаная связь, — на её глазах выступили слёзы, а голос совсем осип и постепенно перешёл в шепот, но она всё также жалостливо смотрела на меня, будто боялась, что я ее ударю, — Настолько скручивает, что я в принципе ни с кем нормально контактировать не могу. — Соулмейт? — прокручиваю в голове всю известную мне информацию о связи между соулмейтами и делаю единственный логичный вывод, раз ей так хуево, — Он… умер? — Нет, — Тея дарит мне вымученную улыбку, — Просто я для него — самый неподходящий человек и он никогда не обратит на меня внимание. И как только я собираюсь сказать, что это бред сивой кобылы и прочую ободряющую чушь а-ля «да как же тебя такую распиздатую не полюбить», она еле слышно добавляет: — И мой соулмейт — девушка. А затем все идёт по уже привычному сценарию: Тея рыдает у меня на плече, ведь только так, если верить её нервному шёпоту, ей становится легче, громко всхлипывая и вцепляется в мою рубашку пальцами, словно боится, что я уйду. Мне бы наверное и обидеться стоило, ведь морально выебанной сюда пришла я, да только к черту все это. Плакать я все равно не умею, а находиться рядом с Левандовской отчего-то кажется лучшим вариантом времяпрепровождения. — Ты только не кричи на меня с утра. И из комнаты не выгоняй. Дверью, желательно, тоже не хлопать, у меня сон чуткий, да и твоя комната — тебе же и чинить, если дверь вдруг с петель сойдёт. С твоей силой — вполне вероятно, — прошу я ее, лениво перебирая рассыпанные на дурацкой простыни в горошек бирюзовые волосы. Галатея тихо смеётся, что само по себе — хороший знак, утыкаясь носом куда-то в районе моих ключиц, а я быстро и спокойно засыпаю, пытаясь выкинуть из головы мысль о том, что мне всё-таки не предвиделось — кто-то действительно громко подпевал песне, звучавшей у меня в голове. И ещё более настойчиво прогоняю мысль о том, что голос был женским.