Двое не спят

С того вечера проходят целых два месяца и я все никак не могу поверить в то, что происходит в моей жизни. Галатея Левандовская вошла в неё, практически с ноги отворив двери, и выметаться, судя по всему, не собирается. А если и собирается — хуй там, не пущу. Паша возмущенно сопит и кричит о том, что я даже хуже Литвы, первой вышедшей из состава СССР, когда я отсаживаюсь от него к Тее, презрительно кривится, когда случайно встречает нас, гуляющих по торговому центру с маленькими стаканчиками глинтвейна и улыбками до ушей. Павел хватает меня за руку на выходе из аудитории и требовательно вопрошает, а не ёбнулась ли я головой. В конце концов я перестаю обращать на него внимание, потому что моё общение с Пашей сводится на «нет». С Левандовской мы, путём долгих уговоров и испуганного «ты помнишь что раньше говорили? подумают ведь, что так оно и есть», моего безразличного «похуям, Тея», решили: то что я живу одна в комнате — вопиющее недоразумение, которое нужно срочно исправлять. На случай, если мне станет совсем одиноко. И вообще, вдруг что случится ночью с одинокой, слабенькой девушкой? Захочется обнять кого-то с необычным цветом волос и пахнущим апельсином, например. В один холодный ноябрьский вечер, когда я возвращаюсь от родителей, в поле моего зрения попадает скромная бабушка с красным от мороза носом и трясущимися от -9 градусах руками. Небольшая охапка хризантем стоит возмутительно дешево, пахнет божественно, а оставлять низенькую старушку мерзнуть и дальше — ужасно жестоко, отчего я решаю не брать на свою душу такой тяжкий грех и плачу за букетик двойную цену, смущенно кивая рассыпавшейся в благодарности женщине. «Как же просто сделать кого-то немного счастливее», — думаю я, глядя на медленно уходящую пенсионерку. «Как же приятно делать ее хоть немного счастливее», — думаю я, замечая робкую улыбку и мигом увлажнившиеся васильковые глаза.

***

— Ты меня бесишь, Левандовская, — протестую я слабо, пытаясь разблокировать её дурацкий айфон. У меня, конечно же, нихуя не получается, потому что новомодный гаджет требует отпечаток пальца своего владельца, а Тея демонстративно складывает руки на груди и качает головой. — Ты меня тоже бесишь, Шульц, сколько можно? — девушка закатывает глаза, — Ты лезешь в моё личное пространство, вообще-то. — Тоже мне, личное, блять, пространство. То есть как совершенно «случайно» надеть мои трусы после душа — это ничего страшного, «я просто первые попавшиеся схватила», — Тея мгновенно краснеет и показывает мне язык, — А как дать мне посмотреть свой плейлист — личное пространство у неё, ишь. — Я уже извинялась тысячу раз, заебала! — ей не хватает только ножкой топнуть — так она на дитё малое похожа, — Не дам и всё. — Музыку не даёшь — дай что-нибудь другое, поинтереснее… В комнате воцаряется тишина, но ровно на полминуты, а дальше моя соседка заходится в приступе кашля, сгибаясь при этом вдвое. Впечатлительная, всё-таки, девочка.

***

Новый год подкрадывается абсолютно внезапно. Непозволительно внезапно для студентки факультета международных отношений, утопающей в долгах и усердно готовящейся к сессии. Левандовская, к моему удивлению и зависти, окончила год без единой задолженности и получила «автомат» больше чем по половине предметов, а потому эксплуатировать ее в качестве своего помощника мне ни капельки не стыдно. Тея то смеется в голос от моей, откровенно говоря, тупости, то устало потирает лоб и хмурится, подпирая кулачком подбородок. — Я уже даже не знаю, что сделать, чтобы до тебя дошло наконец! — она снова всплескивает руками и, виновато улыбаясь, морщит нос. Спустя секунду, девушка чихает, а затем начинает смеяться. И смеется она так естественно, так легко, откидывается к стене и хаотично взмахивает ладонями, пытается произнести хоть слово и не может, задыхаясь от смеха, и все это выглядит до того смешно и уютно, что я присоединяюсь к Тее и смеюсь до коликов в животе. Смеёмся от того, что глупо. Глупо от того, что смешно. Подготовка откладывается на неопределенный срок, о чём я жалею, получив первый же неуд на экзамене. У Галатеи, благодаря хорошим оценкам, всего лишь один экзамен, и то — лишь потому, что препод вредный до жути и никого освобождать не желает, несмотря на непрерывный ряд «пятёрок» у Левандовской. Мой заслуженный и абсолютно справедливый неуд равен пересдаче, пересдача равна «остаться в общаге на все каникулы», отчего моя девочка-ураган сжимает руки в кулачки и ласково говорит мне: «дура ты, блять, набитая». Когда на следующий день Тея возвращается с экзамена по предмету, который знает чуть ли не идеально, с выведенной синей ручкой «двойкой», я молчу, с удивлением уставившись на нее. — Да как же ты тут без меня одна останешься? Дура, — она неловко улыбается. Я начинаю подозревать, что «дура» — диагноз. Судя по всему, жутко заразный.