Abiens abi

Ночь гасит и свет и звук, Одним движением цепких рук, И еле слышен слез хрустальный звон. Застыл, не дыша, мой мир В объятьях мертвой красоты, Я околдован ледяным дождем.

С крана глухо капала вода, отдаваясь тихими звуками в коридоре. Бел сидел в ванне, прижав к себе ноги и пытаясь осознать все, что случилось недавно. Никогда прежде не видел он Скуало настолько вышедшим из себя, причем его гнев был скорее холодным и пугающим, нежели просто реакцией на его поступок. Впервые Бел понял, что он может бояться того, кого считал своим другом и наставником, но еще больше его волновало то, что вскоре мечник покинет графство, а он так и не увиделся с ним с того дня и не сказал, что ему, возможно, и жаль. Жаль, конечно же ему не было, и случись все снова — он бы все равно сделал то, чего так давно желал, но… Но впервые в голову закралась мысль, что это могло задеть Скуало, и Бел волновался о нем, — не о себе. Оставалось счетное количество дней до ухода Суперби, а он так и не собирался навестить Бела. Юноша устал ждать и пытался смириться с тем, что, возможно, теперь между ними все кончено. И от этой мысли сердце замирало, а глаза неприятно начинало щипать, но граф сразу же отмахивался, думая, что не должно это настолько глубоко волновать его душу, обманывая себя и уверяя, что раз так, то Скуало теперь никто для него… Внизу хлопнула дверь. В полупустом поместье этот звук разнесся эхом, и Бел вздрогнул. Эти громкие размашистые шаги были узнаваемы им из тысячи, — Скуало вернулся в поместье. Но для чего? Отчет для его отца, или все же… Бел не стал выходить из ванной комнаты, где он прятался, — здесь он уединился со своими мрачными мыслями. Две недели он не виделся с мечником, и иногда от одиночества и темноты ему мерещилось, что Скуало рядом. Воображение мучительно смеялось и издевалось, — каждую ночь, каждый сон он был рядом. Он касался его своими красивыми руками в перчатках, длинные волосы касались плеч, Бел задыхался, вжимался в подушку, а потом жестокое утро вырвало его из пелены грез. Лучи солнца больно били в глаза, а голову сверлило понимание, что все это лишь была иллюзия, очередная сладкая ложь, а окружала его пустота, и он страдал, с ненавистью задвигая шторы и падая обратно на постель. Чувства к Скуало, недавно переросшие в одержимость, становились такой же сильной болью, покрытой хрупкой оболочкой ненависти. Бел сильнее вжался в холодную стену, стараясь восстановить ощущения и прощупать реальность. Он не мог уснуть которую ночь, — он испытывал страх перед сном, ведь он приносил только очередную боль. Последние слова, сказанные Скуало, до сих пор преследовали Бела, и он метался по своему сознанию, собирая по осколкам воспоминания, и обрывая нити реальности, выстраивая цепи иллюзий — ему снова казалось, что весь мир обратился против него. — Хватит убегать и прятаться, — раздался резкий пробуждающий голос, вырвавший тотчас же графа из мыслей. Бел вскинулся, поднимаясь на ноги. Он замер, стараясь понять галлюцинация это или же реальность. — Врай, смешно ведешь себя. «Как ты смеешь смеяться…» — Это совершенно ненормально. «И называть меня сумасшедшим?» — Ты не сбежишь от себя, Бел, сколько бы ни старался. Каждое слово резало душу будто сталью, граф больше не мог молчать, — внутри все разрывалось. — Ши-ши, — хрипло засмеялся он. — Слишком много себе позволяешь, — свои слова он услышал будто бы произносимыми кем-то другим, голос показался чужим. Дыхание сильно срывалось. — Кто бы говорил, — все так же спокойно ответил мечник. Граф распахнул дверь, встречаясь сразу с прямым взглядом рыцаря. Стоило ему взглянуть на него, как внутри все перевернулось, а сам он стал жертвой дилеммы — броситься к Скуало или же отомстить, отомстить за каждую бессонную ночь, за мучения. Ненависть, обрастающая его чувства, рвалась наружу, не давая сказать ни слова, Бел сжал пальцами острие стилета, но тут же рука сама собой разжалась, и он выдохнул. Мечник резко сократил между ними расстояние, привлекая к себе за плечи и собственнически сжимая в своих руках. — Не трогай… — хотел было Бел возразить, но… Нет. Он слишком долго ждал его, и теперь не в силах оттолкнуть. — Скуало… — он поднял глаза на мечника. То, что он так хотел сказать ему, само собой рвалось наружу. — Нет, — оборвал его мечник. — Я не хочу слышать твои извинения, Бел. То, что было теперь в прошлом. Ты же хотел этого, разве нет? Бел почувствовал, что задыхается. Задыхается от каждого его слова, воздуха не хватает, и его охватывает волной безумие. Еще минута, еще слово, и он снова… Да, он хотел и все еще хочет сейчас, но это желание приносит только боль. Скуало отстранился, пристально заглядывая Белу в глаза. Затем снова крепче прижал к себе. — Врой, что же с тобой творится… — Я не хотел, — слабым голосом ответил граф, словно в попытке извиниться. — Ты что, не услышал меня? Я сказал, что не потерплю извинения! — Не уходи больше, не предупредив, пожалуйста, — Бела сотрясала сильная дрожь. Он хватался за одежду Скуало, поднимая на него глаза. Он окончательно сдался. Суперби с тщательно скрываемым волнением смотрел на состояние Бела, вспоминая, что в последний раз с ним такое происходило лишь, когда была убита его мать. Что же его довело до этого вновь? Бельфегора лихорадило, а он сжимал ткань его рубашки крепче и крепче. «Врой, не стоило так резко обращаться с этим ребенком», — снисходительно глядя на него, подумал Скуало. Он тогда будто на минуту забыл, что Бел гораздо младше его, что следовало бы быть терпимее с ним, но тот поцелуй словно обжег его, и он был готов причинить ему вред. Этот поцелуй как будто стал немым укором… — Тебе нужно лечь. — Нет, пожалуйста, не уходи… — Я рядом с тобой, Бел. Успокойся, — Скуало устало выдохнул. Как тут спокойно собираться? Он лишь надеялся, что граф уснет, и ему станет лучше, иначе он опоздает на важное собрание, которое уже станет последним перед уходом. Бел сжал его руку, послушно следуя за ним к комнате. На некоторое время он забыл о том, что сегодня они видятся в последний раз перед долгим расставанием. Скуало уложил его отдыхать, а сам сел рядом, глядя за окно, по которому монотонно стучали капли дождя. В комнате повисла тишина. — Бел. Граф приподнялся и вопросительно посмотрел на Скуало. — Ответь мне всего лишь на один вопрос. Почему? Бел отвернулся к стене, скрывая лицо за прядями волос. Он не собирался и не мог ответить, но именно это и стало ответом для Скуало. — Врой! Может, ты придумал себе? — в вопросе мечника прозвучала какая-то надежда, он очень хотел бы, чтобы Бел себе придумал эти чувства. Они казались ему безумием, просто очередным заболеванием графа, которое совершенно ненормально. И Скуало не верил в то, что переживал Бел, он считал это фальшью нездорового сознания. — Нет, не придумал. К сожалению, — Бел повернулся к Скуало и теперь пристально смотрел на него. Его взгляд скользнул ниже, останавливаясь на губах, на шее. Он жадно смотрел на черты мечника, на черты, которые так часто снились ему, он не мог остановить себя, он тянулся к нему под каким-то странным, скорее мягким взглядом Скуало с примесью снисхождения. Внутри же Бел будто шел по краю бездны — он нестерпимо боялся, боялся, что его снова оттолкнут. Руки против своей воли обхватили его шею, он придвинулся вплотную, будто умоляя больше не обрывать. От его кожи исходил жар возбуждения, который Скуало чувствовал и ловил себя с опасением на мысли, что все заходит слишком далеко. Он мог бы взять в любой момент взять контроль над ним, но почему-то не хотел и не мог это сделать, будто бы ощущал ту самую тончайшую и неуловимую грань в душе Бела, и не мог перешагнуть его, не мог снова задеть самое сокровенное внутри этого странного юноши. Пусть эти чувства только пустили корня, он не мог пресечь их. Не мог и не хотел. Бел снова ворвался в его пространство. Его искусанные от волнения губы нашли крепко сжатые губы рыцаря, который инстинктивно дернулся назад. — Врой, — тихо выдохнул он. В голове пронеслись не самые лучшие мысли. Бел был опасно близок и играл на самолюбии мечника, сам того не осознавая. Скуало отчетливо чувствовал желание сбросить его от себя, или же… Возбуждение Бела поневоле передавалось и мечнику, — на какой-то момент ему захотелось вжать графа в его постель, разорвать на нем одежду и навсегда отбить уже в нем желание когда-либо касаться его. Но здравый разум также преобладал в мечнике, — он не хотел причинять такой вред тому, кто стал для него возможно младшим братом, пока не заставил его по-настоящему выйти из себя… Сейчас их отношения стали разбитые, искалеченные. Прежде Скуало по-другому относился к Белу, но сейчас словно эти чувства отдалили их друг от друга. И оба хотели бы вернуть обратно прежнюю дружбу, но пути назад не было. Бел понимал, что будет вызывать теперь у мечника презрение, а Суперби ясно осознавал, что перестать испытывать подобное графу будет трудно. Он со свойственным ему безумием кинулся в эту любовь, которая вспыхнула у него в душе, а эгоизм вряд ли позволил бы ему оставить Скуало… И он принимал настоящее, которое было задушено его же руками, — если бы он стал лгать тому, кому не лгал, то не простил бы себе. Сейчас же эта правда мучила обоих. Суперби отчетливо чувствовал то отчаяние, с которым граф целовал его, утягивая за собой. На минуту Скуало позволил ему это сделать, — сам поддался вперед, кидая на кровать и нависая сверху. В сверкающем лунном свете, который причудливо разукрасил дождевые капли на окне, стальные глаза мечника, казалось, смотрели Белу в душу, а холод его рук сильно ощущался на разгоряченной коже графа. Он сильно дрожал в его руках, будто бы сотрясаясь в агонии, а глаза тонули в этой убийственной стали, раскрывающий ворота в заледенелую душу мечника, который не собирался впускать никого в нее. Долг, честь, принципы — вот, что казалось, руководило им, но на самом же деле, но на самом же деле Скуало скрывался за всем этим как за плотным занавесом не впуская никого за него, и ограждая себя, казалось бы истиной, к которой никогда невозможно будет придраться, но именно эта истина и поглощала темную сторону Суперби. — Ты ведь не такой как я, — пробормотал Бел. — Ты благородный… — Ошибаешься, — хрипло отозвался Скуало. Он окончательно подмял Бела под себя. Их отношения рушились с каждой минутой, стирая прошлое. Стирая то, чем так дорожил прежде граф. И все это отнимало секунда за секундой его детство, которое и так, казалось, было обречено после того страшного убийства, но которое удалось сохранить Суперби. Он снова внушил Бельфегору, что есть то во, что можно безоговорочно верить и есть тот, кто способен на все и для которого нет ничего невозможного, ведь детям нужен обязательно кто-то, кто будет защищать их… А сейчас он только вызывал страх, перемешанный с восхищением. Скуало сам для себя с тайным удивлением чувствовал, что согревается от жаркого тела Бела. Он больше не предпринимал попыток целовать его, — просто молча лежал, впившись глазами в лицо мечника и обнимая за широкие плечи. — Что ты хочешь, Бел? — Скуало смотрел мутными глазами на графа. Коснулся его оголенного живота, чувствуя, как по коже юноши пробежали мурашки. Задрал его майку, касаясь пальцами, другую руку положил на ремень. Граф выгнулся в спине, чувствуя, что Суперби настроен отнюдь не по-доброму. Если мечник потеряет над собой контроль то… Бел резко отодвинулся от него. — Врой, — недобро ухмыльнулся мечник. — Ты же сам начал… — Не надо… - на минуту граф снова испытал настоящий страх, особенно, когда поймал на себе этот собственнический взгляд серых глаз Скуало. У Бела появилось внезапное и отчаянное желание вернуть назад, вернуть то, чем он так дорожил, чтобы все было снова по-старому. Но его чувства словно тяжелым грузом легли теперь на плечи, становясь тяжелой преградой. Скуало поднялся, он больше не собирался трогать графа. В комнате повисло напряжение, оба молчали, а мечник сильно злился, но старался не показывать этого. Лишь на минуту, но Бел увидел настоящего Суперби, заглянул ему в душу, и теперь это раздражало донельзя рыцаря. В его планах никогда не было представать перед Бельфегором в таком свете. Но… На самом деле он и являлся таким. Неверующим, который отправляется на христианскую миссию. Рыцарем, который в прошлом убил множество невинных людей. И тем, кто говорил такую чистую и такую лживую правду… — Бел. — Ты бы правда сделал это, Скуало? — Врой! Предлагаю кое-что решить, — Суперби немного успокоился. Он мягко посмотрел на сидящего с опущенной головой Бела. Его наивное, почти детское доверие к нему значительно пошатнулось, но тем не менее он взглянул на Скуало. — Забыть то, что было и просто жить как раньше. В конце концов, ты сам начал все это. Бел молча пожал плечами. Он не знал, хочет ли он обманывать себя, — ведь прошлое отношение он больше никогда не сможет вернуть… — Все равно ты нравишься мне, ши-ши, — скрипуче рассмеялся он. — И мне кажется, что у нас есть что-то общее… — Это не так, — выдохнул Скуало. - Ты выдумал себе это, как и свои чувства. — Хорошо, — не в силах слышать подобное, оборвал мечника Бел. — Давай забудем то, что произошло. Я не хочу так расставаться с тобой, — его голос дрогнул. Суперби усмехнулся и привлек к себе графа. Этот жест снова был таким же почти что отеческим, как и двенадцать лет назад. — Врой, какой же ты идиот все-таки, — проговорил он. — Ты ведь вернешься, Скуало? — Вроой! Разве я могу не вернуться, или ты не знаешь меня? Бел тихо улыбнулся. Скуало стал для него в детстве тем самым героем, которые нравятся детям, потому что вселяют уверенность… И сейчас на душе снова стало тепло, — будто на минуту они и правда забыли все, что случилось за эти две недели и между ними прежнее доверие друг к другу. — Но только если ты все же уйдешь, — Бел немного отстранился. — То тогда — уходя, уходи. — Врой! Что за бред? Бел промолчал, таинственно улыбнувшись. Он прижался крепче к наставнику, рассматривая серебристые капли на раме. Тучи рассеялись, и теперь на безоблачном ночном небе переливались звезды, отражаясь в стеклах спальни Бела. За дверями послышался тихий шелест, как будто кто-то все это время был третьим наблюдателем за тем, что происходило между ними. Но этот шорох легко растворился в тихой лунной ночи.