Abiens abi

Я — хранитель свеч на границе тьмы Свет ковал мой меч для своей войны. Ко мне не слетятся вороны душу мою клевать Их путь на четыре стороны силы врага призвать. Время потерь вьется печаль храня, В книге смертей будет глава моя

О чем просить, на что надеяться, глядя на беспросветную пелену дождя, которая укутала задыхающиеся небеса? Вопросов не возникало, лишь гробовая тишина, которую боялся нарушить каждый. Обреченность или равнодушие? Скуало не собирался проводить параллели, он редко погружался в глубокие размышления, жил, решая проблемы по мере их возникновения. Слабость или сила? Скуало редко задумывался об этом, — рыцарь выбирал горькую и захватывающую борьбу. Он знал, что каждый бой — это потеря, но внимание он обращал скорее на приобретения… А случалось ли ему терять? Лишь при мысли об этом, воспоминание, столь болезненное и явное, будто бы все случилось секунду назад, оживило в ушах страшный крик, рвущий душу в клочья и трогающий сами небеса. В тот день на земле, перед четырнадцатилетним Скуало лежал окровавленный и бездыханный труп самого близкого друга, который приходился ему почти, что сводным братом. Долгое время Скуало не мог поверить в то, что его больше нет, и вскоре пришло горестное осознание — тогда, вместе с его жизнью, он утерял и часть себя. Как будто бы в сердце поселилась ледяная боль, сжимающая все внутри него и испепеляющая его чувства, все, которые когда-то заставляли сжиматься от страха, от горечи или сожаления. Внутри него стало пусто, и эта пустота не причиняла страданий, — Суперби даже сам бы не решился заглянуть внутрь самого себя, слишком там было темно и холодно, и все изукрашено глубокими шрамами. Живя на поверхности своих ощущений, Скуало постепенно перестал чувствовать и осознал, что так легче, а воспоминания теперь стали просто безликим фактом его биографии. Скуало помнил все. Помнил с самого детства надежную рукоять меча, помнил, как первый раз занес клинок над теплым человеческим телом, и чужая кровь через секунду брызнула ему на щеку и шею. Тогда его рука не дрогнула, и учитель — Вельзувел Ириа, прозвал его демоном. Наверное, он не знал, а может, не догадывался, о преследующих потом неделю Скуало кошмарах, но мальчик и сам не обмолвился и словом об этом, — он не нуждался в сочувствии или поддержке. Болезненная нежность, пронизывающее тепло рук Бела, беззаветные чувства, — все это едва ли отзывалось в Скуало, но при этом, юноша будто бы нечаянно сумел прикоснуться к душе мечника, когда, в пылу страсти, заглянул ему в глаза и едва слышно сказал те слова, от которых рыцаря передернуло. Это было не признание в любви, банальный смысл которого вряд ли бы тронул мечника, давно переставшего верить в такое нелепое, как он считал, чувство. Поверил ли Белу Скуало? Лишь на минуту. Рыцарь не верил никому, — слишком много лжи он видел на своем пути, слишком часто приходилось ему врать самому. Даже его титул был маской, маской прикрытия — кто знал, что Суперби вовсе не защитник страны, а нарушивший омерту убийца? Стал бы доверять ему светловолосый четырехлетний ребенок, который избрал его своим наставником? — Командир, нам нужно подкрепление, — едва слышно прозвучал сзади сдавленный голос юного солдата, перед тем, как Суперби в последний момент отразил четкий удар мечом слева. — Мы не можем сейчас надеяться на подкрепление, — отозвался с придыханием мечник. Здесь, драться без надежды и без возможности выигрыша, — для чего ему было нужно это? Но и сбегать, сбегать позорно он не стал бы, — он мог только уйти, уйти тогда, когда рухнет последний враг. Небеса пылали алым цветом, а угасающие лучи солнца нечетко освещали юные тела врагов и пешек папы Римского, что умирали с верой в то, что гибнут ради имени Господа. Силы их и врага были неравны. Чего Скуало ждал от этой битвы, какого исхода? Тело ломило от усталости, а враг ожидал подкрепления и утих лишь с наступлением ночи — и тогда мечник понял, что это временная передышка. Временная и последняя. Нужно было уходить, уходить без сожалений, пока была возможность сделать это, пока были последние минуты уйти. Уйти, оставляя за собой гору трупов тех, кто отдался этой беспощадной войне. А потом, по этой окровавленной дороге проедут король, папа Римский и герцог — те, кто использовал их для очищения своего пути… Легкой рукой Скуало сбросил с себя плащ с вышитым на нем красным крестом. Вдыхая влажный воздух октябрьского вечера, он почему-то ощутил странное спокойствие, спокойствие, которого не чувствовал так давно, — оно было схоже с чувством свободы. *** Позади оставалось все. И безысходность битвы, и крики умирающих ни за что юных солдат, и преданная и до мучения теплая любовь Бела, с которым он провел двенадцать лет. Теперь перед Скуало расстилалась новая дорога. Да, он покинул поле боя, но лишь тогда, когда пал последний воин, он не сбегал и не прятался, — он просто покинул это место, где глупцы и рабы расчетливой власти обрели свое последнее пристанище. Уже на пределе своих сил, изнемогающий от боли в суставах, он, блуждая около суток по темному и густому лесу, где кроны деревьев отбрасывали свои грозные тени на скитающегося по лесу мечника, наконец, выбрался, из этого глухого пространства. Устало опустившись на землю, он вскинул голову и оглядел местность вокруг — это была деревушка неподалеку от Палестрины; здесь было довольно шумно: люди собирались на утренней молебен, и, под отдающийся тоскливыми и заунывными звуками звон колоколов, жители толпами выходили из своих домов. Скуало просто сидел некоторое время и смотрел на них, пока, проходившая мимо девушка, не остановилась около него, с удивлением рассматривая. — Вам плохо? — эмоционально заговорила она, глядя в прикрытые глаза мечника. — Синьор, — она осторожно коснулась плеча Суперби, — что с вами, синьор? Как ваше имя? — Ириа, — отозвался рыцарь сухими губами. — Меня зовут Ириа. — Откуда же вы так долго шли, что так пострадали, синьор Ириа? — спросила девушка, глядя на рыцаря. — Я — миссионер, я шел сюда из Рима с проповедью о Боге, но силы мои на исходе… — устало проговорил Скуало, глядя в глаза сразу же проникшейся сочувствием набожной девушке. Доверчивая и чувствительная, она поверила ему с полуслова, а важной деталью для нее стал тяжелый медный крест на груди Суперби. — Я могу пригласить вас к себе в дом, а после отведу к нашему отцу Антонию, он поможет вам, я уверена, — проговорила она, помогая мечнику подняться. — Благослови тебя Господь, — пробормотал Скуало, чувствуя, что силы его окончательно покидают. Девушка помогла ему встать, и ей вызвалось помочь еще несколько человек из жителей, которые, проникшись участью молодого миссионера, с благоговейными взглядами стали предлагать Суперби пищу и кров. После того как мечнику дали воды и поленты, его было решено отвести к отцу Антонию, чтобы тот дал ему совет и направил. *** — Войско командира Скуало разбито, войско потерпело полное поражение, — спешившись, прокричал гонец, спеша рассказать новость вышедшему из своих покоев королю на главную площадь города. Здесь уже собралась толпа взволнованных итальянцев, затихших в ожидании слов короля. Скрывая улыбку на лице, король лишь кивнул гонцу, склоняя с наделанным почтением голову. — Все это не зря, братья и сестры наши! — возводя руки к небесам, проговорил папа Римский. — Помянем же тех, кто погиб или же был ранен в этом бою, да попросим у Бога помощи тем, кто в скором времени отправится завоевывать победу, помогать тем, кого враг одолел беспощадный! Все это во имя Господа! — Все это во имя Господа! — повторил народ, готовясь начать молитву, когда внезапно перед собиравшимися, возник Рассиэль в длинном алом плаще, с тенью лживой скорби на надменном лице. — Вынужден вас огорчить, братья и сестры! Рыцарь Скуало, — тот — кого мы считали защитником страны и героически погибшим во имя нашей миссии, оказался в действительности предателем и богоотступником! По толпе прокатился возмущенный шепот, кто-то кинулся вперед, протестуя, но был остановлен стражей. Все замерли, слушая четкую речь Сиэля, отдающуюся эхом в ушах каждого. Кто-то что-то пытался возразить, но им не давали говорить, повисло устрашающее затишье, а сгустившиеся серые облака на небе лишь давили на город, словно стремясь утопить его в сгустке духоты. — Итак, — громко раздался голос Рассиэля, — согласно собранной мной и Его Высочеством информации, я — граф Рассиэль Каваллини, сегодня, двадцать второго октября **** года, готов заявить, что Суперби Скуало — бывший член преступной сицилийской организации, которая неоднократно нападала на графства нашей страны. Сейчас же есть все основания полагать, что он не мертв, а либо на стороне врага, либо позорно сбежал! Все, кто поддержат данного человека, или станут скрывать его у себя вплоть до того времени, пока его вселюдно не назовут мертвым, будут казнен как предатель и изменник Его Высочеству и своей стране. К сожалению, данная информация была обнаружена нами лишь несколькими днями ранее, и ушедшее войско Скуало не успели догнать, дабы предотвратить коварную ложь в лице этого Иуды! — торжественно заключил он, выдыхая от невыносимой духоты и обращаясь лицом к толпе. Народ молчал. Никто не смел двинуться с места, чтобы противоречить власти, никто не собирался думать о том, кто лжет она или же ее пешки. Скуало до сего момента служил честью этой страны, являлся доверительным лицом самого короля, был подпущен к ребенку графа Каваллини. Что можно было возразить против такой ядовитой правды? Правды, которая давно была известна Рассиэлю, но его боязнь, что король не поверит ему и сочтет их графство сообщниками Скуало, он рассказал это королю лишь после его ухода. Долгие годы понадобились Сиэлю, чтобы поднять со дна грязь, так надежно и качественно скрытую Скуало. Нарушив омерту в организации, Скуало был вынужден скрываться, а поскольку принадлежал семье знатного рода и обладал уникальными навыками фехтовальщика, — он смог очень быстро стать привилегированным лицом у короля. Завистливый и подозревающий всех Рассиэль многое узнал и от Тира, — того, кто видел в лице Скуало главного конкурента. Таким образом, вся эта сплетенная искусно история играла Рассиэлю на руку — Скуало будет убит, а он, возможно, сможет занять его место, поднявшись в глазах короля. — Смерть предателю! — наконец, раздался чей-то голос. — Да постигнет его Божья кара! — хором подхватила толпа. Молитва по душам умерших воинов обратилась в проклятия и желания смерти под завесой духоты, которая все крепче и крепче обнимала город, словно готовясь раздавить его. *** Оставшийся со слугами в поместье Бел, мог только гадать, что происходит на центральной городской площади. Разрезая быстрыми шагами пространство комнаты, он чувствовал, как изнутри его пожирает волнение, а тело сводит дрожь. Жив ли он? Что стало с его войском? Где он сейчас и будет ли ему оказана помощь? Рассиэль не посетит его и не расскажет ответов на эти волнующие графа вопросы, — он приставил к нему врача, который ежедневно давал ему порцию горьких микстур, от которых Каваллини смертельно хотел спать. Он чувствовал вялость, сонливость и стремительно ухудшающееся самочувствие. Внизу послышался звук хлопнувшей двери, Бел вздрогнул, приподнимаясь, — это вернулся брат. Он быстро прошел к спальне младшего графа, резко раскрыл дверь, и Белу больно ударил яркий свет из коридора по глазам. — Сиэль! Что со Скуало? — вырвалось из груди, он бросился к старшему брату, когда тот с блеснувшей яростью в глазах, схватил его за одежду и швырнул на кровать. Ударившись о перила, Бел тихо захрипел, глядя из-под челки на Рассиэля. — Если ты еще хоть раз упомянешь имя этого мерзавца, я своими руками перережу тебе горло, — прошипел старший брат. — Он — иуда, который предал нашу страну! — Рассиэль сильнее сжал горло Бела. — Если ты станешь его защищать, тебя казнят. — Так он жив, — только и ответил граф, безумно рассмеявшись. Он выбрался из крепкой хватки Рассиэля и теперь смотрел ему в глаза. — Ши-ши, я не верю ни единому твоему слову. Скуало никогда бы не обманул меня, это — ты жалкий завистник и клеветник… — голос Бела сорвался, поскольку в этот момент, вскипевший Рассиэль ударил его по лицу, граф сплюнул кровь с разбитых губ, качнулся на слабых ногах и вновь упал на пол, в глазах стоял туман. — Тебя казнят как изменника, — проговорил Рассиэль, грозно нависая над братом. — И молись, чтобы лучше я тебе придушил здесь, это лучше публичного сожжения, ще-ще-ще, — скрипуче засмеялся он, с презрением глядя на младшего брата. — Ши… Ты так жалок, ты никогда не выдашь меня, ведь ты слишком труслив. Ты побоишься, что скажут, что раз мы одной крови, то и ты со мной заодно… Рассиэль окинул испепеляющим взглядом Бела и, двинувшись к выходу, проговорил: — Ты сумасшедший, тебе не поверит никто, а ты сгниешь здесь со своими страхами, — с этими словами он закрыл за собой дверь, провернув в замке ключ. Бел устало опустился на пол, запрокидывая голову. Сквозь тонкую ткань занавесок просвечивался лунный свет, чьи таинственные блики играли на его лице, а на ясном небе переливались звезды, безмолвно глядя на юношу. Он лежал, а на его губах запеклась кровь. Он слабо улыбнулся. — Ши-ши, ты жив… К горлу подкатил ком, мешающий вздохнуть, сердце сильно забилось. — Я не предам тебя, Скуало. Ши-ши, никогда, — он залился смехом, который так же внезапно оборвался, как и начался. Снаружи, за окнами, был жестокий город, в котором можно было выжить, лишь предав себя, лишь признав правоту лицемерной власти. Бел отвернулся к стене, его неприятно знобило, но в душе было ликование, перемешанное с горечью и страхом — он жив. И где бы он ни был, он будет драться, сражаться, защищая самого себя. Ведь лучше предать страну, предать целый мир, чем предать самого себя, — а себе Скуало не лгал никогда. Но он не вернется. Уже больше никогда, — внезапная боль охватила Бела от осознания. Он весь сжался, ощущая, как жгучая любовь к рыцарю, становится все невыносимее и невыносимее. Слезы просились сами собой наружу, но граф не заплакал, — он чувствовал лишь, как внутри образовывается страшная и ледяная пропасть, среди которой он был совершенно одинок. Все равно, так или иначе, он солгал ему. Последние частицы детства, последний образ рушился, добавляя горечи, но от этого любовь лишь становилась сильнее. Теперь она была адресована в никуда, она была адресована тому, кто теперь сменил имя, сменил жизнь, кто больше никогда к нему не вернется. Этот луч света погас для Бела, но все равно, он не оставит его, все равно он по-прежнему его дорог: Бел не собирался отрекаться от того, кто стал для него когда-то непоколебимой верой, он готов был ради него пожертвовать хоть собственной жизнью и пойти за ним вопреки стране, вопреки семье и вопреки воле короля. Тучи крестом, ветер как стон, Сила моя не растрачена мной, Шепот как гром, меченый злом, Слышишь меня, я иду за тобой.