The devil is not...

Порой, а в этот момент особенно, ему кажется, что еще один шаг, еще одно движение — и весь его четко выдержанный, вымеренный до сантиметра мир рухнет. Рассыпется мечеными картами. Обратится руинами, похлеще тех, что остались от Башен Близнецов. Камень на его могиле лаконичен до зубного скрежета: черный мрамор, золотые буквы. В это практически невозможно поверить, а ветер в Дублине сегодня пронизывает до костей. Отчего-то, на самую малую долю секунды, хочется верить, что все вокруг — безумное порождение Чертогов. Шерлоку больно. Шерлоку холодно. — Семья отказалась его хоронить, и я принял решение упокоить его прах здесь. Голос у Майкрофта сухой и официальный, почти замогильный, и Шерлоку уже осточертело это слушать. Брат, лишь недавно ставший для младшего Холмса живым и неоднозначным - человечным, - кажется, отлично вписывается в атмосферу кладбища. Ему определенно место в этом странном месте. Шерлок закрывает глаза. — Зачем?.. — вопрос кажется незаконченным, рваным в своей кроткости, и голос подводит впервые, но Майкрофт все понимает. — Он, может быть, и казался сумасшедшим, но по сути своей был гениален, не так ли, братец? В этом привычном «братец» нет былой злобы и ехидства, но младший Холмс не хочет сейчас понимать, что еще, кроме тоски, Майкрофт вложил в свое обращение. Вся его, Шерлока, броня, сыпется к его ногам ледяным крошевом, и от этого еще больнее, чем может быть. — Он был меньшим злом, чем… — Хватит врать себе, Шерлок. Холодно, наотмашь, как Майк умеет лучше всего. И противно от того, что все его слова — сущая правда. — Это ведь Эвр, я прав? Произносить имя сестры на его могиле — чистое кощунство. — Тогда, на Рождество… Шерлок… — Я понимаю. Королева превыше всего. — Я выбрал не то… Замолкает вдруг, вслед за Шерлоком. Он видит в жестах младшего, в напряженной спине, в ставших вдруг острее скулах боль, которую нельзя измерить. Шерлок уже давно перестал себе лгать. Пепел сигареты падает на новенькие туфли, но Холмсу-младшему плевать. — Я подожду тебя в машине, брат. Шерлок не видит скупую улыбку старшего брата. Шаги у Майка легкие, голос тихий, а сигарета неприятно горчит в горле. — Видишь, Джим, я совсем не ангел. — Вижу. Пальцы, сжавшиеся на предпечье, неизменно цепкие. Ветер в Дублене вдруг стихает, застывает, и напряжение в легких можно резать ножом. Джиму определенно подходит это надгробье.