The devil is not...

— Спасибо за нашу игру, Холмс… Шерлок отступает на шаг, отшатывается буквально, когда тело Мориарти сводит болезненной судорогой, и злодей-консультант, падая на колени, начинает кашлять. Он хрипит, впиваясь пальцами в собственные ребра, будто желая раздробить кости на осколки и разорвать грудь, и скулит, почти на грани слышимости, пока тонкая струйка крови красит бледные губы в алый. Шерлок выхватывает взглядом несколько светлых лепестков, что смешиваясь с кровью, падают на грязный бетон, и слёзы, которые Джим так отчаянно пытается спрятать. Он, король преступного мира, вдруг чувствует себя абсолютно голым, будто его вытряхнули из костюма от Вествуд и бросили к ногам Холмса, и только ему одному решать: перебить консультанту хребет одним точным движением или оставить его в живых. Джим мечтает о том, чтобы его смерть была наиболее безболезненной из всех возможных. — Что с тобой? — Шерлок вдруг теряет спесь, удивлённо, будто ребёнок, наблюдая, как ирландец вытирает черной кожаной перчаткой кровь с искусанных до мелких ранок губ. — Ты же умный, Шерлок, — Джим ерничает как-то устало, словно через силу выталкивая слова — как будто битое стекло застряло в лёгких. — Неужели не понимаешь? Выходит как-то смиренно, словно не Джиму сейчас плохо от миллиона цветов, пускающих корни-метастазы в тонкие легкие, а чужому, малознакомому человеку. Мориарти кому-то уже отдал собственное сердце. Шерлок сжимает кулаки, потому что это они играют в эту игру, и Джим не имеет права любить кого-то безответно. Шерлок не может видеть Мориарти вот таким — все будто теряет смысл, а маски слетают, превращая их в обычных, жалких людей. — Почему ты позволяешь так поступать с собой? — спрашивает Шерлок, пряча чувства за ледяной броней, что льдинка к льдинке складывалась и примерзала тридцать лет. — Почему просто не избавишься от того, кто мешает тебе жить? Или не попросишь помочь? Майкрофт всегда поступал так с теми, кто имел неосторожность его полюбить: уничтожал или посылал подальше, не желая становится виновником чьей-то нелепой смерти. В основном, если не случалось форс-мажоров, нелепые воздыхатели начинали ненавидеть Холмса-старшего, как ирландцы англичан — искренне и люто, — навсегда забывая свою болезнь. Шерлок теряет концентрацию лишь на секунду, но Мориарти хватает и этого, чтобы выхватить из кармана пистолет, упирая ствол точно в грудь детектива. — Предлагаешь убить тебя? — Джим возвращает ухмылку на лицо, но глаза выдают его безбожно: больной и уставший взгляд, подернутый пеленой беспробудной тоски, мечется по острым чертам любимого лица, желая обрести и не находя. А потом Джим вдруг понимает: Шерлок н и ч е г о не видит. Его следующая фраза только подтверждает печальную мысль: — А я здесь при чем, дорогой Джим? Джиму хочется метаться по бетонной крыше Бартса, хочется вопить во всю глотку, хочется найти лезвие и нацарапать на коже признание, чтобы Шерлок понял. Но он только усмехается горько, враз скидывая с лица маску спесивого психа, обнажая перед Холмсом эту свою часть души: исполосованную осколками и криво зашитую, кровоточащую так, будто он болен гемофилией и не может вылечиться. Лекарства перестали помогать. — Не при чем, Шерлок. Тишина напрягает. — Ты же сказал, что мне нужно что-то сделать, — Джим улыбается плотоядно, вдруг меняя настроение, меняя тембр голоса, опуская дуло пистолета чуть ниже. — Ты готов мне помочь? — Нет! — испуганно. Выходит резко и рвано, словно пощёчина, и Шерлок отступает ещё на шаг, смотря, как из карих глаз уходит краска, обесцвечивая радужку до банального грязно-коричневого. Губы не желают повиноваться, но Джим прилежно тянет ухмылку. — Что ж, — рука дрожит впервые, но Джиму уже не стыдно. — Прощай, Шерлок Холмс. В том, как Джим произносит его имя, столько любви и тоски, что детектива слишком резко для него прошивает вдоль по позвоночнику. Шерлок ждёт, когда же Мориарти пустит в него пулю, и свинец прошьет его тело насквозь, растапливая отдачей холодный лёд его собственной Вселенной. Но Джим скользит по нему взглядом, словно прощаясь и… Детектив вдруг чувствует себя титаном, на плечи которого упал весь этот мир, когда кровь уже мертвого Джима сливается в причудливый цветок на грязной бетонной крыше. Растения, что совсем недавно поселились в лёгких Шерлока Холмса, медленно превращаются в прах. Они не смогут его убить. Больше не смогут. Он убил себя сам.