Бесполезность и пламя

      Мы идём в неопределённом направлении, то и дело петляя и суясь в переулки. Это даже забавно, что я вот так вот просто следую за своим проводником. Хотя, наверное, я просто устал постоянно думать о мотивах людских поступков и проявлять свою паранойю к каждому первому встречному, не имеющему ко мне никакого отношения.       Но с Вашем стало как-то по-другому. Я просто не чувствую его каким-то чужим для себя. Внезапно он вторгся в мою жизнь и стал ближе за эти несколько часов со мной, чем Витька, Антон и даже Вася.       — В общем-то мы пришли, — говорит Ваш, смотря вперёд, на стоящее углом здание, высотой, наверное, этажей в десять.       — Чей это дом? — интересуюсь я.       — Понятия не имею, — отвечает парень и подходит к двери, ведущей внутрь.       Вводит какой-то чересчур длинный код, и домофон подчиняется, открыв тяжёлую металлическую дверь. Я молчу, чтобы не показаться излишне любопытным или же просто глупцом (хотя зачастую эти слова являются синонимами), и мы оба входим внутрь.       На первом этаже нас встречает лифт, распахнув свои серебряные дверцы. Из него выходит какой-то пожилой мужчина в костюме. Осматривает нас почему-то осуждающим взглядом и идёт к выходу из здания. Мы заходим в кабину, и она, сомкнув двери, поднимается вверх, когда Саша нажимает на потёртую кнопку «14».       Выйдя, он идёт по лестнице вверх, и я следую за ним.       — Боишься высоты? — спрашивает зачем-то парень, откуда-то доставший отвёртку и выкручивающий болты из тщательно прикрученной крышки люка, ведущего к крыше. Видимо, кто-то очень не хотел, чтобы туда был проход.       — Н-немного, — опять заикаюсь, как маленький ребёнок рядом со старшим.       Крышка издаёт тихий звон и открывается. Саша, поднявшись на ступени хилой лестницы рядом, пролезает в люк и становится на поверхность крыши. Затем он заглядывает в отверстие и протягивает мне руку. Я решительно беру её и, оттолкнувшись от той же ступени, ныряю вперёд.       Прохладный ветер тут же настигает меня, и на секунду я задерживаю дыхание. Саша прикрывает люк и оборачивается ко мне.       — Что скажешь?       Сказать что-то действительно было сложно. Сложно подобрать верные слова. Если взглядом обойти все балки и железяки, а также небольшое, якобы охраняющее металлическое ограждение, то взгляд устремлялся прямо в небо. В широкий и необъятный купол над землёй, накрывающий нас.       Солнце било отовсюду, отсвечивая от домов и машин, отчего глаза резало так колко. Всё вмиг стало таким крошечным, словно игрушки, которые кто-то небрежно разбросал на земле. Здесь меня вновь охватило чувство, как в аудитории, только гораздо сильнее, и двигала им уже не рассеянная сонливость, а страсть и чувство свободы. Я ощущал себя парящей птицей, гордо глядящей на весь этот безумный, кипящий и ничтожно малый мир.       Хотелось кричать, так, чтобы глотку разорвало на части от волны, давно притаившейся где-то внутри. Такими порывами чувства вновь и вновь подхватывали меня, и сердце стучало быстро-быстро, и всё вокруг плыло.       — Человек только благодаря своим сооружениям может наблюдать за миром. Может чувствовать его крошечные размеры. Вообще-то, я думаю, мир давно уже не властен над нами, — говорю я, охваченный порывом вдохновения.       — Брось, эта власть ему и не нужна. Человечество само себя погубит. В конце останутся только бесполые, своим лишь существованием противоречащие эволюции, — отвечает мне Саша, усевшийся на твёрдую поверхность крыши и, видимо, готовый философствовать сейчас вместе со мной. Однако меня почему-то удивляет это высказывание.       — Да брось, за однополыми отношениями будущее. Люди научатся выводить детей и в таких парах, получится новое поколение со своими порядками. Где не будет осуждения и притеснения. Ведь все люди равны, вне зависимости от их половых предпочтений, — включаю я вдруг какого-то невероятно умного и требовательного бунтовщика.       Ваш усмехается.       — Ну, научатся выводить — и что с того? Это всё равно уже не люди будут, а мутанты. Хорошее поколение, что сказать!       — Как по мне — человечество борется с притеснениями, и это хорошо. Им надо лишние конфликты устранять, а не разжигать их на пустом месте. Пускай дадут людям право выбора! — говорю я с какой-то особой досадой в голосе.       — Не знал, что ты пацифист, — произносит Саша, удивившись.       — А я, что ты гомофоб.       Воцарилось молчание.       Мы оба продолжаем смотреть на пейзаж, открывающийся перед нами, но напряжения, повисшего в воздухе, не скрыть. Так мы сидели неопределённое количество времени, пока Ваш не нарушил молчание.       — Он сидел, рассматривая блестящие крыши домов и думал о том, что некогда казавшийся ему чуть ли не родным человек вдруг стал совершенно чужд его ранимой душе. Женя так сильно хотел общаться только с людьми, очень похожими на него, ведь в тайне он мечтал создать армию своих клонов и захватить мир. Ах, как жаль, что в его жизнь вторгся некий «незнакомец Александр», тут же разрушивший его розовые мечты, — произносит Ваш с выражением, так, словно читает сейчас какую-то книгу, но смотря вдаль и задумчиво улыбаясь.       — Что ты несёшь? — неожиданно даже сам для себя начинаю смеяться я, недоумевая. Саша поддерживает меня.       — Я о том, что людям не обязательно быть идентичными друг другу для того, чтобы общаться, — поясняет парень, улыбаясь.       — По-моему, различия — это вполне нормально, но только стоит узнавать их как можно раньше, — отвечаю я, поднимая глаза в небо. Воображаю, что делаю это из-за его невероятной красоты, но на деле же рассматриваю его лишь для того, чтобы не смотреть на собеседника и не чувствовать себя неловко.       — Ты что, клонишь к опросу под названием «расскажи мне о твоём прошлом, и я расскажу о своём»? — усмехаясь, говорит Саша. — Я не слишком-то хочу об этом беседовать.       Я не клонил к этому.       Однако странно, что только вчера этот же парень предложил мне знакомство.       — Я придумал идиотскую игру, — мой голос звучит как-то особенно радостно. Это раздражает даже меня.       — Нисколько в тебе не сомневался, — парирует Ваш, — выкладывай.       — Видишь те трубы? — говорю я, показывая пальцем вперёд. Метрах в пятнадцати от нас небольшая крыша заканчивается, а за ней идёт что-то вроде спуска к следующей. А там разветвление, покрытое жестяными трубами, соединяющими дома. — Если падаешь на металлический пласт снизу — тебе вопрос. Если падаю я — вопрос мне.       Ваш воспринимает это как шутку, но я встаю и направляюсь к месту, приковывающему моё внимание.       — Ты это серьёзно? — спрашивает вдруг Саша.       — Ещё бы, — как-то спокойно говорю я, стоя у края платформы.       Под ногой труба. Вниз падать метра так два, но, если сделать это неудачно, можно и с крыши слететь. Что ж, хотел, как птица?..       Моя стопа опускается на стержень под ней. Чувствую, как журчит внизу. Я ступаю дальше, словно это хождение по бревну. Совсем и не страшно. Нога соскальзывает с одной трубы на другую, я оказываюсь немного ниже. Это весело, если так посмотреть.       Чуть было не падаю, но хватаюсь рукой за висящую над головой перекладину. Ладони становятся влажными, а сердце так отстукивает ритм, словно я только что пробежал марафон. С уст слетает нервный смешок.       Я поднимаю глаза вверх и вижу, как Саша наблюдает за мной. Похоже, что он не собирается присоединяться. Из-за этого я чувствую себя как-то глупо.       Руки Ваша твёрдо стоят на выступе, обозначающем край крыши. Парень улыбается, смотря на меня, и я не понимаю почему. Собираюсь отвернуться и продолжить своё незамысловатое занятие, продолжить делать вид, что мне невероятно весело, и что я не жду, пока Саша присоединится, а просто делаю то, что делал бы здесь и один. Собираюсь, но нога соскальзывает, и, как назло не удержав равновесие, я падаю навзничь.       В это мгновение крик вырывается из моего горла, и вся жизнь пролетает перед глазами. Но, к счастью, вскоре я открываю глаза, обнаружив себя лежащим на металлической пластине. Звон отдаётся в голове. Первым я замечаю Сашу, смеющегося сверху. Самого тоже пробирает волна смеха от собственной же нелепости.       — Первый вопрос мой! — кричит мне Ваш, вдруг запрыгнувший на трубу и сделавший пару шагов в мою сторону. Сразу становится отчего-то легче.       — Это было подло, Ваш! — досада пропитывает мой несерьёзный возглас, и я жду того самого вопроса, как смертной казни.       — Ну, — тянет задумчиво Саша, свесившись через трубу ко мне, — пускай будет что-нибудь о твоих друзьях в университете, например, как вы познакомились.       — Серьёзно? — удивляюсь я, так же не вставая с места, — у тебя был драгоценный вопрос, который ты потратил на доказательство себе своей же неповторимости?       Ваш берёт какой-то мелкий камешек и, смеясь, швыряет его в меня.       — Вовсе не для этого я спросил, — я заметил смущение на лице собеседника. Наверное, впервые с момента нашего знакомства.       — Ну, в большинстве случаев они сами начинали разговор, — протянул я без интереса, — просто подходили и спрашивали что-нибудь, а потом связь как-то сама образовывалась. Конечно, не будь я таким обаятельным и интересным, они не потянулись бы ко мне… — говорю я мечтательно, потягиваясь и поднимаясь-таки с места.       — Я думал, на вопросы нужно отвечать правдиво, — начинает смеяться Саша, и я бросаюсь на него, но он ловко уворачивается, проскальзывая под трубой.       — Что, слишком обаятельный и интересный? — дразнит меня Ваш, перескочив куда-то в сторону.       — Бойся моего гнева, жулик, — делаю прыжок на соседнюю балку и практически достаю рукой до парня, но тот вновь меняет место, — просто твои родители не уделяли тебе должного внимания в детстве, вот у тебя выработался комплекс неполноценнос… — «ти» звучит только в моей голове, смазавшись на глухое и протяжное «а». Конечно, когда же ещё можно упасть, как ни во время поднятия своей самооценки разговорами о комплексе неполноценности.       Это падение я почему-то всерьёз не воспринимаю. Лететь было всего метра полтора, поэтому даже больно не стало. Наловчился, что ли?       — Какой же ты неуклюжий. Такими темпами я буду знать о тебе всё к концу вечера, а ты, по-прежнему, ничего, — шутит Саша. В каждой шутке есть доля правды.       — Брось, ты мог бы узнать обо мне всё, что захочешь даже и без этой идиотской игры, — проговариваю я то ли рассерженно, то ли как-то огорчённо. Внезапно апатия настигает меня, и не хочется больше ничего ни говорить, ни делать. Странная резкая перемена настроения совершенно причины не имела.       — Потому что ты простой, — пожав плечами говорит собеседник.       — Простой? — словно пробуя это словно на вкус, переспрашиваю я, — это как, интересно?       — Ну, весь такой правильный, что ли, — задумчиво тянет Ваш, расхаживая взад-вперёд по трубе, — как открытая книга. Мне кажется, я запросто могу многое рассказать о тебе. — Хотелось бы разозлиться в этот момент, но не выходило. Да и зачем злиться на правду?       — А ты, что, прямо такой «сложный»? — ворчу я.       — Это уж со стороны виднее, — смеётся парень, но вдруг, неуклюже качнувшись влево, начинает судорожно махать руками и, не удержавшись, падает вниз.       С моей стороны раздаётся злорадный смех, даже какой-то невероятно сдавленный и немного истеричный. Наверное, сказывается усталость. Но ответа со стороны Саши я не слышу, и, несколько беспокоясь, встаю с места и направляюсь в сторону, где, по-видимому, должен был он приземлиться.       Вижу его, улыбающегося и расслабленного, лежащего, раскинув руки в разные стороны и смотрящего куда-то в небо, вижу, и сердце радостно замирает.       — Твой вопрос, — негромко хрипит парень, всё так же разглядывая небеса.       Я подхожу к нему, протягиваю руку и, когда он поднимается с места, серьёзно говорю то, что задумал с самого начала и по совместительству самое меня сейчас интересующее:       — Кто такая Ира?       Лицо Саши вмиг становится более рассеянным, словно я напомнил ему о чём-то очень важном, что он позабыл. Парень стоял, смотря прямо мне в глаза, и эмоции его менялись ежесекундно. Однако он сглотнул и, немного помедлив, нерешительно спросил:       — Тебя это правда интересует?       Ещё бы! Конечно, меня это интересовало. Не знаю почему, но интересовало так буйно и жестоко, что всё изнутри буквально разрывало на части. Почему? Я не знаю. Не знаю также, почему мне не нравилась эта Ира. Я её, может, и не встречал-то никогда, но уже ощущал неприязнь к её персоне. Следуя логике, скорее всего, проблема была в какой-то неясной мужской солидарности. Меня тоже бросили в тот вечер, но мозг так устал от постоянных расставаний, что просто пожалел кого-то другого, вместо своего хозяина. Даже мне в эту теорию верилось с трудом.       А что же Саша? Он просто стоял, подбирая слова, пока я ждал хоть какого-нибудь ответа.       — Ира — моя девушка. Наши с ней отношения длятся немало, да и они давно уже на более высоком уровне, чем «обиды непонятно за что». Не знаю, честно, что произошло в тот вечер, — «тот вечер» — это, очевидно, момент, когда мы встретились. Когда Саша казался таким беспомощным и никому не нужным.       Что-то неприятное откликнулось внутри, внезапно осточертела мне и крыша, и осень, и сам, собственно, Ваш, сбивший моё постоянство своим интересом.       — Пойдём отсюда, — говорю почему-то я. Действительно больше нет смысла здесь торчать. Саша тоже понимает это и соглашается.       Солнце уже почти закатилось за линию горизонта, однако его бледно-розовые лучи ещё едва-едва касались земли. Они освещали и лицо моего собеседника, задумчивое, серьёзное. Мы шли молча, и я видел, как иногда губы Саши отрываются друг от друга, и что парень якобы хочет что-то сказать, но не решается.       — Есть в планах ещё места, где мы можем побывать сегодня? — говорю я не слишком громко, и сам чувствую пустую усталость в своём голосе. Вижу, что Саша оставил какие-то мысли и перестал пытаться поговорить со мной.       — Ты не хочешь идти куда бы то ни было, не так ли? — спокойно отвечает он, считывая итоги моих размышлений.       — С чего ты это взял? — ловлю себя на мысли, что мы общаемся как два идиота, отвечая вопросом на вопрос друг другу.       — Жень, ты устал. Ты не выспался. А ещё дважды упал на металлическую крышу. Тебе не кажется, что хватит на сегодня приключений? — я соглашаюсь с Сашей, но, увы, в любом случае на этом для меня приключения так называемые не закончатся. В квартире будет ждать Вася, надоедающий вопросами и осуждением, на следующий день пары, где все теперь, по-моему, ненавидят меня, после снова заставлять себя делать ещё что-нибудь… Или я просто придумываю причину побыть с Сашей.       — Тогда нам нужно разойтись по домам, а потом встретиться снова, — говорю я спокойно и устало, — как-нибудь.       — Боже, Жень, мне что, теперь всегда тебе этот вопрос задавать? Ты хочешь идти домой или нет? — медленно проговаривает Ваш, вздыхая. Я чувствую себя идиотом.       — Нет, — отвечаю коротко, буквально заливаясь краской до кончиков ушей. Почему-то ужасно стыдно.       — Тогда ты можешь остаться у меня. Взять и переждать этот вечер. Хочешь? — задаёт прямой вопрос парень. Что-то внутри начинает отчаянно сопротивляться, но я могу услышать еле-еле значимый голос где-то не в голове: «да».       — Конечно, — почти шёпотом отвечаю я, — если ты не против.       — Чудик, — смеётся Сашка, легко толкая меня в плечо, и мы продолжаем наконец своё движение.       Как камень с души.       Возле двери серого невысокого здания, углом стоящего на какой-то тихой улице (сам не знал, что в этом сумасшедшем городе такие бывают), название которой я слышал впервые, Саша замешкался, ища ключи по всем карманам. Когда же логика поддалась памяти, и мы зашли-таки в здание, то сразу совершили несколько незамысловатых поворотов и оказались около тёмной потёртой двери. Конечно, за ней была Сашина квартира, ведь мы же не два каких-то больных придурка, которые стоят под дверьми чужих людей, это же очевидно. Я волновался отчего-то.       Внутри оказалось довольно уютно, наверное потому, что квартирка была небольшой и очень походила на мою. Такое себе маленькое захламлённое жилище. Ничего необычного.       — Сразу говорю: за беспорядок извиняться не буду, — протягивает парень, улыбаясь и вешая пальто на крючок. Я понимаю его, хотя сам непременно извинился бы. Так просто принято.       Узкий и какой-то непропорционально короткий коридор открывает путь к кухне и к небольшой комнате, видимо, спальне и по совместительству всеми остальными комнатами, которые нужны в квартире, кроме туалета и ванной. В доме пахнет табаком, не слишком сильно, но достаточно, чтобы захотеть прикоснуться к сигарете. Даже не знаю, как спросить об этом.       Мы проходим в комнату, которой я дал название в своей голове «не кухня», и Саша, бросив рюкзак на пол, вежливо предлагает мне «располагаться где захочется и чувствовать себя как дома».       Я присел на диван который, собственно, был единственным предметом мягкой мебели в этой части квартиры, и облокотился на стену.       В комнате было тихо.       Напротив меня стоял стеклянный шкаф с книгами и всевозможными бумажками, в дверцах которого я видел своё отражение. Несколько секунд зациклил на нём внимание, а затем продолжил глазами исследовать окружение. Возле шкафа был ещё один, только уже деревянный и плотный, на его ручке было что-то мелко выгравировано, но я со своего места никак не мог понять, что именно. Дальше стоял письменный стол, такой широкий и из очень грубого материала, а над ним буквально светилось вечерним рассеянным светом окно. На стене возле меня висели плакаты неизвестных мне групп, а также чьи-то фотографии, как ни странно, Саши не было ни на одной из них. В общем-то эту комнату я мог разделить на диван и книги, потому что они, всё-таки, занимали значительную часть пространства.       Я почувствовал почему-то себя здесь спокойно, наверное, сказывалась усталость и безумное желание лечь прямо тут и уснуть. Но такого я себе позволить не мог, в гостях как-никак.       — Эй, бесформенная масса, — окликнул меня Саша, зайдя в комнату и увидев меня, едва ли не засыпающего сейчас. — Пить будешь что-нибудь? Есть чай и пиво.       — Не очевиден ли выбор? — спрашиваю я хриплым отчего-то голосом.       — Хорошо, сейчас принесу. Но учти, бутылки только две, — парень удаляется на кухню, а его голос остаётся тихим звоном в моих ушах.       Веки сами закрываются, и, войди сейчас Саша, я непременно взбодрился бы, но он что-то медлит, и я на секунду зажмуриваю глаза, как вдруг осознаю, что не в силах открыть их снова.

***

      Редкие и тихие удары звучат вокруг меня, волной шума захлёстывая и расслабляя тело, словно сотни иголочек, на которые ты ложишься одновременно и не чувствуешь боли.       Понимаю, что полностью уже выспался, и что горло немного болит. Вожу глазами туда-сюда, а потом медленно поднимаю веки. Конечности затекли, я потягиваюсь и слышу тихий хруст где-то в позвоночнике. «Как старуха» — подмечаю я про себя, продолжая осторожно разминать каждую частичку своего тела. Глаза ещё не привыкли к такому освещению, поэтому им мешает свет бледно-серебряной луны за окном.       Где-то снаружи барабанит дождь. Так, словно ясной погоды вовсе и не было, это только мы с Сашкой её выдумали. Даже странно видеть теперь чёрное, залитое краской и устеленное едва видной тёмно-синей пеленой туч небо, которое, казалось, так и содрогается сейчас всё, так и трепещет.       Наконец глаза привыкают к освещению, и я замечаю Сашу. Он, прислонившись спиной к шкафу, спит сидя, словно боялся потревожить меня, и его голова, с иссиня-чёрными при таком свете волосами, запрокинута назад, немного склонившись вбок. Рядом с парнем стоят две запечатанные бутылки с пивом и приоткрытая пачка сигарет.       Я встаю с дивана, едва удержавшись на ногах, и опускаюсь возле Саши, чтобы взять бутылку. Парень всё также не двигается, только тихое его дыхание доходит до моих ушей. Никогда мне ещё не удавалось так спокойно и безнаказанно рассматривать человека, находящегося в столь непривычной близости. Между нами было сантиметров десять, когда я поднял голову, если не меньше. Я почувствовал тепло, исходящее от парня, а также запах его одеколона, довольно резкий, наверное, в своём девственном виде, но сейчас уже практически выветрившийся и угасший. Также от Саши пахло табаком.       Я осторожно взял одну бутылку, которая, конечно, издала предательский, но не громкий звон, и, медленно отстранившись от парня и испытав при этом целый букет разнообразных эмоций, встал на ноги и, еле передвигая ими, поплёлся на кухню. Там мне удалось включить лампочку и закрыть дверь, чтобы в «не кухню» свет не попадал вообще. На круглом деревянном столе стояла пепельница, что говорило о том, что здесь курить можно. Это известие меня обрадовало.       Поджёг один конец сигареты, а другим прикоснулся к губам, что-то внутри снова отозвалось каким-то ноющим надоедливым напоминанием, причём я даже не знаю о чём. Как только в горле сгустился клубок серого дыма, я расслабился, и мысли немного отступили. Щёлкнула крышка, и тихое шипение, будто пародия на дождь за окном, раздалось в бутылке. Я сделал глоток, и холод приятной волной дотронулся до моего языка.       Хорошо сидеть одному, зная, что в этот момент в другой комнате спит человек, которого ты рад будешь видеть снова. Которого ты уже хочешь видеть. И это что-то непонятное, такое странное оживление от нового знакомства, которого я почему-то никогда ещё не ощущал. Волнение чуть ли не перед каждой фразой, желание казаться лучше, чем ты есть на самом деле. У меня такого не было, наверное, никогда. Или же я просто не помню…       Тихий звук только что пришедшего сообщения вырвал меня из своих мыслей. Я обернулся и увидел телефон Саши, лежащий на тумбе возле холодильника.       Минута колебания, но любопытство не даёт мне покоя. Сейчас чёрт знает сколько времени, но явно уже далеко за полночь.       Пытаюсь заставить себя не лезть не в своё дело.       Встаю с табуретки.       Останавливаю себя. Со стороны выглядит, как раздвоение личности. Маяковский с маленького магнитика на холодильнике смотрит на меня с осуждением.       Рука тянется к телефону и включает его.       Одно новое сообщение.       Ира Максимова: ты мне нужен.