И поддержать, и выслушать
15 февраля 2018 г., 20:46
Голова гудит, и в горле как-то горячо и сухо. Веки тяжело оторвать друг от друга, но мне приходится это сделать, когда я чувствую чью-то крепкую руку на своём плече, осторожно, но настойчиво трясущую его.
Вокруг холодно, и я только сильнее закутываюсь в плед. Постепенно доля рассудка начинает плавно возвращаться ко мне, однако даётся это организму с трудом.
Открываю глаза с чувством, будто спал целую вечность. Передо мной Вася, сидящий на коленях. От него пахнет кофе. Пытаюсь сказать что-нибудь, но шершавый язык прилипает к нёбу, и в горле колючкой застывает воздух.
— Ты на пары идёшь? У нас зачёт сегодня, — шёпотом говорит парень, выделяя каждое слово для большей ясности.
Не могу ничего сказать, лишь только киваю как-то неестественно и начинаю спросонья копошиться в вещах, всё ещё не поднявшись с пола. Вася оставляет меня.
Применяя огромные нечеловеческие усилия, я поднимаю своё тело с паркета и, покачиваясь и опираясь на стену, стою едва-едва. К горлу подступает комок, а перед глазами плывёт реальность.
Я тут же, почти совсем не двигая ногами, долетаю до ванной и склоняюсь над унитазом. Желудок буквально содрагается у меня внутри, а тело трясёт как при припадке. Но становится лучше. Закончив, я умываюсь, жадно глотаю воду из-под крана и смотрю на покрасневшее лицо в зеркало. Всё оно немного опухло, особенно возле глаз, но в целом, если не смотреть на взъерошенную причёску, я выглядел более-менее для студента нормально.
Возле входа в ванную появляется Вася.
— Ты его здесь оставлять собираешься? — спрашивает Шакулин негромко, кивая в сторону спальни.
— Может быть, — неохотно бурчу я, тяжело отдышавшись, — я не стану его будить.
— Да ты что? Меня лично не особо радует нахождение этого типа в нашей квартире, — Вася немного повышает тон, произнося слово «нашей».
— Да что ты взъелся-то? — воскликнул я, разведя руками, — я хочу, и он останется, ясно?
Внезапная моя смелость не пришлась по душе Шакулину, но тот лишь посмотрел на меня исподлобья и ушёл на кухню. С минуту я помедлил, а затем отправился следом.
В руке звонко цокнула кружка, когда я задел ей что-то на столе, и кипяток плотной струёй полился на белое дно с хлюпаньем и нетерпеливым плесканьем из стороны в сторону.
Кофе сегодня был горячим, из-за чего я тут же обжёг язык по своей рассеянности. Вася сесть за стол рядом не спешил, а стоял возле кухонной тумбы, сплошь покрытой пакетами и коробочками непонятного предназначения, раздумывая о чём-то и попивая свой чай неспеша.
В воздухе повисло неудобное напряжение, от которого, увы, как бы того ни хотелось — скрыться было нельзя.
За поцарапанным стеклом виднелась промозглая серая улица, выходить на которую желания не возникало совершенно. В планах было просто прийти в институт, сдать зачёт, к которому готовиться надо было чёрт пойми когда, и уйти домой. К себе. Лечь в кровать и доспать те четыре-пять часов, которых мне так не хватило.
Вдруг легко узнаваемый голос нарушил мои размышления.
— Какого чёрта ты встал в такую рань? — говорит недовольно, но весело Саша, опираясь на стену. Лицо его совсем ещё сонное, уставшее.
Я поднимаю на него понимающий взгляд и изумляюсь тому, как парень вообще умудряется выглядеть так бодро.
— С тебя прям картины писать, — засмеялся Ваш, зайдя на кухню до конца и проигнорировав присутствие Васи, — я бы назвал такое творение как-нибудь пафосно. «Смертельное уныние», например, — парень мечтательно прищурился, а затем негромко рассмеялся и присел возле меня за стол. Я широко улыбнулся ему совершенно непроизвольно и сделал ещё один глоток горячего напитка.
— Так не всем же отдыхать с утра до вечера, — с какой-то особой досадой в голосе произношу я, — мне вот, например, в институт ещё.
Саша заметно удивился и, уже размешивая что-то, налитое в кружку и оставшееся совершенно без моего внимания, нахмурил брови.
— Псих, — коротко отвечает он, смотря мне прямо в глаза.
— А у тебя свитер задом наперёд, — я улыбаюсь и оттягиваю светло-серую материю на вырезе, демонстрируя маленькую красную бирку.
— Ну, знаешь, я удивлён, что вообще проснулся сегодня, а ты мне тут что-то про свитер, — Саша усмехнулся. Я почувствовал на себе взгляд Васи, словно по волшебству отнявший дар речи. Кивнув зачем-то, я сделал ещё несколько глотков кофе. Всё-таки, от похмелья не спасает.
До института мы шли втроём. Вася, усердно старающийся делать вид, что совершенно разговор не слушает и занят своими тяжкими думами, Саша, готовый хоть сейчас завалиться в постель и уснуть крепким сном, но отказавшийся от моего предложения остаться в квартире тогда, списав всё на что-то очень важное, и активно поддерживающий беседу сейчас, и я, болтающий без умолку, чтобы заполнить неудобное молчание, но такой счастливый, сам не знаю отчего.
***
— Бывай, — бросил Саша возле калитки, от которой вела дорожка прямо к зданию института. — И спасибо за то, что провозился со мной вчера весь вечер, кстати. Я чувствую смущение. Вася еле слышно цокает возле решётки забора, ожидая меня. — Буду рад увидеться сегодня, — говорю я, как-то неловко потирая руки друг о друга. Мыслей о сне как не бывало. — Если захочешь, — прибавляю, как должное. — Чудик, — тянет Сашка, по-доброму улыбаясь, и идёт прочь от места, где «люди попусту тратят время». Я некоторое время смотрю ему вслед, пока Вася не произносит из-за спины: — Ты ещё платочком помахай, — Шакулин негромко кашляет, и я, проигнорировав насмешку, разворачиваюсь и иду вместе с ним к зданию. Такое чувство, будто Васю я и не знаю вовсе. Витьки сегодня нигде не было, поэтому носиться с Антоном приходилось мне. Он вёл себя странно. То ходил из стороны в сторону, поправляя воротник белоснежной рубашки, которую обычно надевал лишь по особым дням, и что-то ворчал, то постоянно лез под руку, отрывисто произнося что-нибудь вроде: «Ты думаешь, с ним всё в порядке?», а затем замолкал, будто весь день не говорил ни слова. Ответа дать я не мог. Конечно, Витька был человеком кутящим, заядлым пьяницей, живучим, как таракан, и выкарабкиваться ему порой приходилось из разной грязи, но в этот момент как-то неспокойно было за него. Не будь сейчас взволнованного голоса Антона под ухом, так может я бы о Витьке и думать забыл, но нет, белобрысый постоянно крутится возле меня, желая непонятно чего. — А тебе он вчера не писал, а, Жень? — спрашивает парень, вытирая холодные мокрые руки о штаны. — Нет, — устало выдыхаю я. На самом деле я понятия не имел, где мой телефон сейчас, а уж о сообщениях, пришедших на него, и подавно знать не мог. — Чего ты привязался-то к нему, к Витьке? Антон потупил глаза. Вася усмехнулся, смотря на нас издали. Конечно, вот ему-то хорошо, ему наш белобрысый паникёр не доверяет. — Мне он писал вчера, — подал голос Антон, не смотря в мою сторону. Я заметно удивился. — Говорил, мол, обсудить кое-что нужно, но только лично, при встрече. Ну мы и договорились после первой пары увидеться. Так уже третья, Жень. Мне даже стало жаль его как-то. Ну нельзя же так привязываться к человеку, чтоб без него ни шагу не делать. Да Антон и сам это знал прекрасно, я уверен. Знал, но о сделанном не жалел. — Ладно, мне идти надо. Скоро лекция начнётся, а у нас зачёт, как-никак, — говорю я через силу, — ты тоже тут долго не засиживайся. Вернётся твой Витька. Но он не вернулся. Ни после этой пары, ни после следующей, ни в конце занятий, под вечер, когда было тому самое время. Он будто бы и не существовал никогда на самом деле, так всё было ясно и просто без него. Для всех, кроме Антона. Парень не находил себе места, и ни я, ни Вася помочь ему не могли. Это шло изнутри. Мы задержались у здания института ещё на час. Стояли у железной решётки забора, смотря на дорогу сквозь неё и на бледного зелёного цвета кусты, покрытые нежно-розовой дымкой заката. Саша не пришёл. Я был неясен сейчас даже самому себе. Витька чёрт знает где пропадает, Антон убивается из-за этого, потому что никто из нас понятия не имеет, куда парня могло занести, Вася вообще как-то неестественно апатии подвержен, но меня волнует, что Саша не пришёл. И нет, я прекрасно знаю, что, скорее всего, увижу его завтра, или на худой конец послезавтра, но понимание того, что сегодня придётся провести вечер дома в компании требовательного Шакулина и уныло стоящей на тумбе чашки кофе меня не радовало особо. — Абонент не отвечает, — слышу я уже в тысячный раз из трубки Антона, и слова пробирают до дрожи. Витька всегда сообщал о том, что не придёт. Всегда. Даже будучи в стельку пьяным наберёт один из номер в книжке контактов и позвонит. Скажет заплетающимся языком, что в баре где-нибудь, что хочет забыться. И все мы сейчас ждали такого звонка. Когда солнце сверкнуло последним лучом за кирпичным коричневым зданием, а ветер с новой силой завыл у ног, мы решили расходиться по домам. Антон стоял, держа в заледеневших руках телефон, и я видел, как губы его дрожат от желания произнести ещё хоть слово, но он сдержался. Мы с Васей развернулись и медленно зашагали в сторону дома, то ускоряя темп, то немного замедляясь. Мне было жаль Витьку сейчас, и причины здесь налицо, но больше, чем Витьку, я жалел Антона. Когда мы уже дошли до поворота, и настало время скрыться за углом, я зачем-то обернулся назад и увидел, что парень всё ещё смотрит вслед.***
В квартире было тихо. Маятник старых заржавевших часов, купленных где-то за полцены, лениво мотался туда-сюда без цели. В такт его ударам перемещался по комнате Шакулин, сам того не замечая. Он пожёвывал дымящую сигарету и, останавливаясь на несколько мгновений, что-то записывал в блокнот, сгорбившись, а затем вновь продолжал бродить по кругу. Я читал что-то про Люддена в книжке, которую взял сегодня в библиотеке. Переплёт её был уже мягкий, а страницы пожелтевшими и льнущими друг к другу, словно намагниченные. Но слова путались в моей голове, шаги Васи пульсировали под ухом. — Шакулин, ты сегодня перестанешь маячить или нет? — возмутился я как-то притворно. Часы затикали громче. Вася, казалось, даже внимания на меня не обратил. Что-то задумчиво пробормотал и записал в блокнот. Затем снова пошёл, шурша носками по полу. Иоганн Пауль Людден написал в эти годы портреты таких личностей, как… Делает несколько глотков из кружки, издав характерный звук, кашляет, звенит чашкой, поставив её на тумбу. Тушит сигарету, слышится едва уловимое шипение. Таких, как контр-адмирал Дмитриев-Мамонов и… — Шакулин! — раздражённо восклицаю я, ударив зачем-то рукой по плоскости стола. Парень поднимает уставшие глаза от блокнота. Вид у него, словно только что меня заметил. — Что? — спрашивает, удивившись, как ребёнок, и округлив глаза. Нижняя губа едва заметно вздрагивает, но он не произносит больше ни слова. — Сядь, — как-то резко приказываю я. Шакулин выглядит глупо. Шакулин выглядит нелепо. Шакулин выглядит растерянным. Он берёт свою кружку, не издав ни единого при этом звука, и присаживается на табурет возле меня. Я опускаю глаза в книжку, не ожидая такого повиновения, но парень от меня взгляда не отрывает. Иоганн Пауль Людден написал… Часы издают странный скрежет. Вася смотрит прямо на меня. Я вздыхаю и раздражённо поднимаю голову. — Чего тебе? — тяну неохотно. Лицо Шакулина близко, серое, равнодушное, при таком освещении оно становится ещё и невероятно пугающе худым. Тёмные круги у глаз стали заметней, губы строго сомкнуты. Но взгляд не изменился с момента нашей первой встречи. Так и не изменится, наверное, никогда. Вася смотрит по-доброму, всегда словно искренне беспокоясь за тебя. Парень готов в эту секунду и пошутить, и поддержать, и выслушать. Но он молчит. — Говори, — произношу я негромко, — меня это достало, Вася, говори или уходи. — Чего раскомандовался? — ворчит парень, делая глоток чая. — Я это серьёзно, Шакулин, — захлопываю книгу и двигаю табуретку со скрипом. Парень сначала смотрит на меня с насмешкой, но затем лицо приобретает серьёзность. Он подымается с места и, взяв блокнот в руки, медленно бредёт прочь. Но возле дверей его что-то останавливает. Я слышу, как парень разворачивается на пятках и делает шаг в мою сторону. — С каких пор мы перестали говорить всё друг другу? — задаёт вопрос Шакулин, и я ощущаю каким-то шестым чувством, как его трясёт. Я собираюсь подать голос, но он останавливает меня, — нет, подожди. Сколько лет мы были друзьями? — это «были» настораживает. — Три года? Четыре? Я всегда считал тебя своим лучшим другом, — его голос дрожит, я едва заставляю себя хотя бы повернуться в сторону парня, — но, знаешь, Жень, мне надоело быть половой тряпкой. Эдаким «мальчиком на побегушках». «Да, Женя», «конечно, Женя», «если ты этого хочешь, Женя». Хватит. Достало, — Вася разводит руками и жадно выдыхает воздух. Меня колотит, — мы столько всего с тобой пережили, и я даже не знал, честно, что вот эту всю нашу «дружбу» может так легко разрушить один человек. Всего один! Да если б я знал, чёрт тебя… Я инстинктивно поднимаюсь с места. Горло будто свело, и сказать ничего не получается. Я протягиваю руку к парню, но тот отстраняется. — Не трогай. Плевать, — шипит он и пятится назад, — не надо. Ты жалок, Жень. Вася оборачивается, и его силуэт исчезает из моего поля зрения. Я опускаюсь на табурет и молча смотрю на стол. «Иоганн Поль Людден. Краткая биография».
