Бесполезность и пламя

      Бледное, совсем размытое солнце тает где-то за светлыми тучами, и серые деревья медленно, лениво качаются. Стая грачей взмывает в небеса, за пределы окна. Тонкая леденящая струя воздуха хватает своей сухой рукой меня за щиколотки, и я только сильнее поджимаю ноги под себя. Сегодня в институте как-то особенно тихо.       Антон резко вздрогнул, и плечи его распрямились. Я хотел было спросить, в чём дело, как обычно монотонным и безразличным голосом, но оторвал глаза от окна.       Витька вернулся.       Он шёл, угрюмо озираясь по сторонам, одетый в огромную синюю толстовку и выглядевший в ней таким хрупким. Кожа его была бледной, руки спрятаны за спину. Антон бросился вперёд.       Нет, дружеских объятий не произошло. Виталик оттолкнул парня, лишь похлопав по плечу, но тот был слишком взволнован, чтобы хоть как-то реагировать на это.       Оба двинулись в сторону моего подоконника.       — Где пропадал? — задал я вопрос сразу.       — Родители из-за пустяка меня по врачам затаскали, — голос у него чужой, словно и не Витька здесь стоит, — таблетками пичкали зачем-то.       Виталик — единственный из нашей компании, чьи родители жили прямо здесь, в Питере. И они не трогали его по мелочам, это мы знали.       — Что случилось? — Антон ныряет ему прямо под руку. Витя корчится и шипит. Белобрысый тут же хватает его за запястье, — что с рукой?       — Так, пустяки, — отмахивается Витька, но рукав отодвигает. Вся рука тонким слоем перемотана белым бинтом, нитки из которого торчат во все стороны, под ним видны порезы. Из-за них кожа кажется тёмно-красной, в каких-то местах фиолетовой. Витя не отрывает взгляда от меня, показывая шрамы. Я тяжело дышу. Антон прижимается как-то неестественно к Витьке плечом, но тот игнорирует. Я не могу оторвать взгляд от царапин, глубоких, бардовых, а парень от меня.       — Ты в суицидники заделался? — спрашиваю я строго, но голос звучит как-то неприятно.       — Это баловство только, — парень немного подаётся вперёд, — кстати антидепрессантов надавали всяких разных, мне мир как в тумане.       Я касаюсь пальцем запястья парня, тот сначала вздрагивает, но затем прижимается кистью к моей руке. Кожа у него холодная.       — Почему не написал? — подаёт голос Антон как-то слишком резко и громко.       — Телефон отобрали, — Витя продолжает смотреть мне прямо в глаза. Я отвожу взгляд.       — Он вчера весь день о тебе беспокоился, — говорю я, видя, что парня это особо не интересует.       Откуда-то сзади доносится шумный смех вспышкой, а потом, догорев, угасает. Тихо.       — Где Шакулина потеряли? — спрашивает черноволосый.       Я закусываю губу инстинктивно и провожу пальцем по холодному стеклу.       — Понятия не имею, где его носит, — говорю правду, скрыв подробности. Витька не отвечает.       Вася появился ко второй паре. Это было для него столь же нехарактерно, как для Виталика — резать свою бледную полупрозрачную кожу, как для Антона — затихать во время шумного разговора, как для меня — заводить новые знакомства. Каждый постепенно превращается в другую версию себя, может, улучшенную, может — наоборот, но важно ли это, когда он становится собой?       Вася был хмурым сегодня. Со мной тщательно старался не пересекаться, прятал глаза. Я не заставлял общаться. Всё ещё не вязался в моей голове его привычный образ и то, что парень вчера наговорил. Я не хотел обижать его, и, наверное, мы ещё тысячу раз успеем помириться. Но сейчас как-то неуютно, будто кто-то совершенно мне чужой сидит за соседней партой. Он терпел меня всё это время. Копил свои эмоции внутри, не в силах высказать в лицо. Я знал каково это, о, безусловно, знал. И он набрался смелости, сделал то, что должен был. Я представляю, каким опустошённым он ощущает себя в данный момент.       Вася сощурился, словно слышал все мои мысли. Я поспешно отвёл от него глаза. Парень вжал голову в плечи и тяжело вздохнул. Лектор что-то прокряхтел и начал записывать пришедшую в голову мысль на доске. Тучи сгустились на небе. Улица стала серой.       –…ты просто вёл себя, как зануда, вот он и сделал замечание, чего тут ругаться-то, а, Витька? Думаешь, я прав? — тароторил без умолку сияющий и от чего-то покрасневший Антон. Виталик его не слушал, а только озирался по сторонам, останавливался.       — Жень, Вась! — воскликнул он, заглушая болтовню белобрысого мальчика возле него, и помахал рукой. Я обернулся и только сейчас заметил Шакулина, идущего, словно тень, за мной.       — Антон, — протянул Виталик как-то наигранно, — я, кажется, рюкзак забыл на лавке, ты не мог бы притащить?       Белобрысый кивает и послушно уходит, а Витя закатывает глаза, потирая их здоровой рукой.       — Он мне все мозги выел, — парня почти трясёт, — я его видеть уже не могу. Пойдёмте отсюда.       Я приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но Витька быстро двинулся вперёд, больно ухватив меня за руку, а Васе ничего не осталось, как отправиться за нами. На плечах у Виталика болтался его рюкзак.       Терпкий горьковатый вкус на языке, и струя пепельно-серого дыма плавно выходит через приоткрытый рот, скользя по нижней губе. Мне кажется, что моя зависимость от сигарет перешла на вторую стадию. Желание получения удовольствия от курения превратилось в потребность, а расслабление — в удовлетворение.       Витька сидит на подоконнике, болтая ногами в чёрных зашнурованных на скорую руку ботинках. Я прислоняюсь к парню худым плечом, чувствуя, как он еле заметно дрожит. Мы получили свою дозу никотина и, как наркоманы, удовлетворены. Мы понимаем, что вся нервная система летит к чертям, и лёгкие саднит от грязи, но что значит здоровье, когда сгусток дыма рассеивается у тебя перед глазами, оставляя в памяти причудливые узоры?       Вася второй стадии не достиг. Он потушил свою сигарету в раковине, бросил окурок в унитаз и выглянул из-за двери мужского туалета в коридор.       — Ну что, Васька, никого? — протянул, улыбаясь как-то пусто, Витя.       Парень сунулся обратно и, пробурчав едва слышное «угу», уселся на батарею.       — Нехорошо ты с Антоном поступил, — подметил я, выдохнув продукт ещё одной затяжки вникуда, — он не заслуживает.       — Да он и не поймёт даже, подумает, мол, затерялись в толпе, а там уж и забудет, — Витька смеётся, а мы с Васей пересекаемся взглядами. Шакулину явно тоже не по душе такой ход мыслей.       — А ты в курсе, Вить, что как последний урод поступаешь? — спрашивает Вася, постукивая носком ботинка по батарее. — Ты и от нас бы так мог сбежать?       — Да, — беззаботно тянет черноволосый, опираясь ладонями на край подоконника, — хотя от Женьки нет, наверное. От тебя бы мог.       Я слишком расслаблен сейчас, чтобы злиться, поэтому не отвечаю.       Вася спрыгивает с батареи, произнося короткое «пойдёмте», и мы с Витькой тоже соскакиваем с подоконника. Хватаем рюкзаки и, напоследок ещё раз оглядев мужской туалет на предмет забытых вещей, выходим в коридор. Похоже, ещё один мой друг оказался не тем, кем я его видел до этого.       Полная низкая женщина встретила нас холодным взглядом возле выхода из института. Тёмные волосы её были забраны в пучок, а выбившиеся пряди струились по тёмно-зелёному пиджаку.       — Виктор, — сказала она тихо и положила руку на плечо парню, — поехали скорее, я опаздываю.       Витька беззвучно выругался и, не сказав нам ни слова, если, конечно, ругательства не относились к нашей компании, поплёлся за женщиной. Моя мать никогда не называла меня полным именем. Да и Витькина, насколько я помню, его не называла тоже.       Рядом стоящий Антон помрачнел. Он не обижался на наш побег, потому что Виталик что-то наплёл ему, придумав отмазку. Он беспокоился за парня искренне. Это ощущалось.       Мы помялись возле входа ещё немного, натягивая шапки и шарфы, потому что с улицы веяло, как из морозильной камеры. Молчали, неловко топтались, застёгивались спешно возле стенда с расписанием.       Я вышел из здания первый, щурясь и с надеждой инстинктивно поглядывая в сторону забора. Саша пришёл.       Я не был уверен в этот момент, что парень не являлся просто миражом, который создало моё слетевшее с невидимых катушек сознание, потому что настолько уже я обезумел с момента последней нашей встречи. Есть ощущение, что что-то изменилось.       Наверное, теперь ничего не болит внутри при взгляде на Сашу. Я больше не чувствую того влечения, что существовало раньше. Хорошо это или плохо? Да попробуй-ка разбери.       Делаю несколько шагов вперёд и робко машу рукой. Ваш замечает меня и, подняв голову, приподнимает уголки губ.       Что я говорил до этого? «Ничего не болит внутри»? «Не чувствую влечения»? Смешно. Чёрта с два. От горла и до самого живота всё онемело. В грудной клетке словно плескается вода, и всё так неспокойно, волны бросаются из стороны в сторону. А Саша, будто Луна, притягивает эти самые мои волны, и куда бы он ни направился — волна внутри меня будет следовать за ним.       Васе и Антону я едва ли успеваю бросить короткое «до завтра».       Ваш уставший, но он рад меня видеть. Пальто на нём расстёгнуто, шарф замотан на шее, но совсем ничего не закрывает, всё тот же серый свитер выглядывает из-под верхней одежды. Саша пахнет табаком, и мой организм тянется к нему, как к сигарете. Конечно, губами не коснусь.       — Тебя не было вчера, — ставлю парня перед фактом.       Пара глаз цвета «жигулей» на парковке, где мы танцевали пьяными, изучает моё лицо.       — У меня есть новости, — его голос довольно громкий, но я не могу распознать окраску этого высказывания.       Выйдя за калитку, мы направились куда глаза глядят. Я даже не помню, смотрели ли на нас Васька и Антон, недоумевая как всегда, или же нет. Это и не имело значения. Внутри всё трепетало от удовольствия, и лицо моё, наверное, полыхало от тепла, идущего изнутри.       Мы забрели в какой-то двор-колодец неподалёку и уселись на тёмно-синюю облезлую скамейку, стоящую зачем-то прямо посередине всего предоставленного пространства.       В небо взмыла стая птиц, издав целый ряд тонких и режущих слух звуков, но затем всё стихло.       Саша постукивал пальцами друг о друга и едва заметно кусал губу, наверное сам всего этого не замечая. Но я чувствовал, что он готовится к чему-то.       И лицо его с необыкновенно правильными и милыми моему сердцу чертами было сейчас задумчивым.       — Я всю дорогу жду от тебя хоть слова, — признаюсь я, чтобы заполнить молчание.       — Мы с Ирой снова сошлись, — выпаливает парень. Его зрачки резко расширяются. Я содрогаюсь. Понимаю, что Саша, шагавший так долго по верному пути, Саша, ставший в какой-то момент таким невероятно близким мне человеком, вдруг оступился и падает, падает, падает сейчас глубоко в пропасть, из которой уже не выбраться. И он не ждёт от меня одобрения. Говорит лишь потому, что я должен знать это; потому, что меня это касается прежде всего.       — Давно? — только и хватает сил выдавить фразу. Голос дрожит.       — Нет, — Саша нервно сглатывает.       Даже не знаю, что и сказать. «Поздравляю»? «Рад за вас»? «А как же я, Саша, я себе места без тебя не нахожу»? «Вы молодцы»? Лишнее подчеркнуть. Если так, то я подчеркну себя.       — Ты удивлён? — парень подаётся вперёд.       На самом деле удивлён я не был. Но, даже не веря в то, что «те, кому суждено быть вместе, обязательно вместе будут», я мог предугадать, что рано или поздно Саша сдастся. Он любит Иру, и она говорит, что любит его. Так зачем сопротивляться? Во имя чего протестовать, отталкивая то, так жизненно тебе необходимое, без которого ни покоя, ни волнения больше не будет внутри никогда.       — Надеюсь, ты счастлив, — стараюсь сказать это не слишком печально, чтобы парня не оттолкнуть.       — До безумия, — он улыбается и поднимает глаза в небо. Я прячу взгляд и делаю глубокий вдох, пытаясь согнать ком из горла куда-нибудь вниз. Он не исчезает.       — Знаешь, наверное, не будь тебя всегда где-то под боком, я бы свихнулся, — Ваш разводит руками и не смотрит на меня. Он хотел договорить что-то ещё, но сдержался. Я горько усмехнулся.       Зайти к Саше было решением спонтанным, принятым, видимо, кем-то за нас, потому что плотный автобус, скрипя и шумя колёсами, быстро пронёсся рядом и облил потоком грязной жидкости, ни у кого не спрашивая. Даже если бы мог, я уверен, то не спросил бы.       Что за чушь? На самом деле меня не беспокоили испачканные штаны и куртка, плевать было на автобус. Я хотел поговорить с Сашей обо всём, но заставлял себя молчать, чтобы не выдать всего того, что есть внутри.       В подъезде сыро и пахнет улицей, но всё же лучше, чем там, где бушует ярый ненавистник людей — погода.       Мы зашли в квартиру, и я тут же сбросил с себя прилипающую к телу куртку. Она была теперь тяжёлой, покрытой тёмными пятнами. Штанам досталось намного меньше, только несколько капель, отдалённо напоминающих Большую Медведицу рисунком. Видимо, хилый бортик у дороги мои ноги спас.       На Сашу не попало (причина была мне неясной), а потому он, указав рукой на нужную мне дверь, направился на кухню поискать чего-нибудь съестного.       Ваш застал меня врасплох в самом, что ни на есть жалком виде. Кран, конечно, я открыл неверно, и плотная струя еле тёплой воды прыснула мне в грудь. Светлая футболка тут же промокла насквозь, а потому сейчас стоял я, обтянутый ей, и капли с тихим хлюпаньем опускались на пол.       Парень серьёзно оглядел меня с ног до головы, а затем громко рассмеялся, заставив промокшего и замёрзшего меня улыбнуться.       — Ты самое несуразное существо в моей жизни, — он ткнул пальцем в плечо, к которому плотно прилегала ткань футболки, а затем развернулся, — полотенце на сушилке, кофту в шкафу возьмёшь, — парень ещё раз бросил на меня изучающий взгляд, — и, если надо, штаны тоже.       Я кивнул и, только когда дверь захлопнулась, догадался произнести тихое «спасибо».       Стянув с себя ни на что не похожую футболку, я положил её на батарею в ванной и заметил зачем-то, что спина у неё почти сухая.       Штаны мочить смысла не было, и я подумал, что постираю их дома.       Наверное, из-за того, что грязи было немного, да и вся она уже высохла. Да, из-за этого.       Неприятно колющимся полотенцем я вытер грудь и шею и замер, тяжело вздохнув. Отчего-то сердце стучало с огромной быстротой, и голова гудела. Я не мог назвать точной причины, но тело просилось вырваться из этой тесной комнаты к Саше, чтобы поскорее избавиться от одиночества.       Я толкнул дверь, и та врезалась в стену, распахнувшись. Ваш до сих пор возился с чем-то на кухне, а я направился к шкафу, чтобы одеться.       Выбор был невелик, и я потянул на себя чёрную толстовку с полки, потому что она казалась тёплой, а ничто не было сейчас мне так необходимо, как тепло.       — «Радиохэд», ты серьёзно? — я засмеялся, надев кофту и заметив довольно яркий принт с названием этой группы посередине.       — Мне подарили, — Саша появляется на пороге комнаты и делает глоток из коричневой бутылки пива.       — Я ничего не говорил против, — усмехаюсь и сажусь на диван.       От толстовки приятно разливается тепло по всему телу.       — Будешь пиво? — предлагает парень.       — Спасибо, не хочу, — почему-то Сашу ответ совершенно не удивляет, и парень садится рядом со мной.       — Думаешь, мы теперь будем видеться реже? — спрашиваю я и тут же виню себя за это. Всё-таки, стоит думать перед тем, как говорить, хотя мне уже всё равно.       — С чего бы? — искренне недоумевает Саша.       «Вы с Ирой теперь вместе». «Твоя девушка будет против, если мы станем проводить большое количество времени вдвоём». «Наверное, теперь для тебя любовь уж точно на первом месте». Для меня, кстати, тоже.       Но я произношу лишь короткое «не знаю». Забавно, как часто люди говорят это, хотя прекрасно знают, но не желают объяснять, жадно пряча свои поедающие изнутри мысли лишь для самого себя. Вот и сейчас это «не знаю» было для меня чем-то ядовитым, колким, убивающим. Но не Сашу. Нет, не его. Его-то, казалось, уже ничего не сломит, и уж тем более не мои слова. Мои слова ранят меня же самого.       Я чувствую тепло, исходящее от парня. Его рука, касающаяся меня едва-едва, почти полыхает. Немного поворачиваю голову в его сторону. Саша смотрит пустыми глазами в стекло шкафа, и я даже не знаю, что отражает из этих двух блестящих поверхностей мир лучше.       Ваш моего взгляда не замечает, а я только сильнее подаюсь вперёд. Запах табака и всё тот же одеколон. Мне кружит голову. Все яркие картинки, постеры, фотографии — всё это мелькает перед глазами, вертится, словно я на детской карусели, и ничего вокруг не остаётся отчётливо в этом круговороте красочных безделушек. Только лицо, усталое, расслабленное. Волосы, причудливыми тёмными прядками упавшие на резко контрастирующую с ними белую матовую кожу.       — Саш, ты любил безответно когда-нибудь? — спрашиваю я не своим хриплым голосом. Парень даже не уделяет мне должного внимания.       — Было такое, — говорит он, словно до сих пор пребывая в своих мыслях. Я двигаюсь немного ближе, но вновь никакой реакции.       — И что ты хотел больше всего сделать с этим человеком? — меня сначала обдаёт жаром от своей же прямоты, а затем леденящим равнодушием парня.       — Поцеловать, наверное, так вроде всегда, — тянет он, всё ещё рассматривая стекло шкафа.       Для меня это был сигнал. Нет, даже не «звоночек», предупреждающий о чём-то, а оглушительный удар кувалдой по медному огромному колоколу моих чувств, чтобы всё внутри содрогнулось и задребезжало.       Я придвинулся к Саше. Пульс зашумел в ушах, руки ослабели, но я, ведомый чем-то не ощущаемым, а совершенно человеческому разуму неподвластным, был готов сделать задуманное.       Тело резко двинулось вперёд, одной рукой я провёл по худой шее Саши, а второй едва коснулся чёрных волос. Всё происходит как в дурацком фильме, быстро перемотанном, но рассмотренном так детально, что аж режет глаза. Мои губы касаются губ Ваша. Ничего не понимающего, испуганного, удивлённого. «И пусть тебе помогает страсть, достигшая уст…» — я и сам не понял, как в голову пришёл отрывок из стихотворения. Это, кажется, Бродский. Как забавно мозг сопротивляется всем мыслям, которым в голове в этот момент быть положено. Саша вздрогнул.       Как только я почувствовал горячие прикосновения на, стало быть, устах, окутанных страстью, его рука остановилась на моей груди и тут же оттолкнула. Мне не стоило ожидать большего.       — Ж-жень, — Ваш пытался произнести что-то дальше, но слова путались. Его бросило в дрожь.       Я провёл пальцем по губе, словно до сих пор ощущая прикосновение парня. Сердце вспыхнуло с новой силой.       Я сначала окинул себя взглядом, а затем резко замер. Что ты наделал, Женя? Резко сглотнув ком в горле, я вжался в спинку дивана, а затем бросил взгляд на Сашу. Это стоило мне невероятных усилий.       Парень дрожал. Он перевёл внимание от чего-то невидимого перед нами и повернул голову ко мне. Зелёные чистые глаза помутнели, огонь в них пропал. Тот, за который я их полюбил. Мне стало понятно всё.       — Не надо, Саш, не говори, — я слабо улыбнулся и приподнялся с места, — я сам уйду. Только не прогоняй меня.       Я накинул куртку и, посмотрев в последний раз на Сашу, опустившего глаза, вышел за дверь. Она тихо хлопнула. Это было мне аплодисментами.