Бесполезность и пламя

      Бывают такие моменты, когда приходится переступить через себя, чтобы сделать хоть что-нибудь. Для меня наступила таких моментов целая череда. Чёрный по чёрному, я будто перекрашивал что-нибудь вновь и вновь, надеясь получить чистый белоснежный цвет, однако краска у меня только одна — едкого чёрного цвета. Я будто пропитан ей насквозь и каждый раз, когда я вижу собственную кровь, то удивляюсь, почему она до сих пор не этого пустого цвета. Он угнетает меня.       На грязном от пыли стекле по морозным ледяным узорам я вывожу кривые полосы, не имеющие смысла.       Вася зачем-то рядом. Он присматривает за мной, потому что Витька так сказал. Послать бы всё это к чёртовой матери и оказаться где-нибудь за пределами окна. Полоса резко съезжает вниз, и я убираю палец от стекла. Он мокрый.       Я вижу возле калитки каких-то незнакомых парней, а хочу видеть Сашу. Но тот ясно дал мне понять, что на дальнейшую связь надеяться не стоит. Горло режет ноющий имупльс, а к ногам прокрадывается уличный холод из-под оконной рамы.       Я одинок.       Печален. Сломлен. Пуст и одинок. Что-то терзает изнутри, желая выбраться. Волны не стихли, но получили свой удар, и теперь мечутся из стороны в сторону в поисках пристанища. И кому, как не мне знать, что они его никогда не найдут.       Лекция о структуре и вещественности мало интересует меня, а точнее ту часть моего сознания, что давным-давно существует отдельно от тела. Голова забита давящей пустотой, и всё в ушах гудит. Лоб горячий, ладонь медленно скользит по нему, а затем касается прикрытых дрожащих век. Есть ощущение, что я заболел после той длительной прогулки в погоне за невидимой целью. Или же я просто свожу себя медленным темпом, шаг за шагом, куда-нибудь в могилу, постоянно думая о Саше. Я не могу не думать.       Старый седой лектор что-то записывает маркером на доске, его потёртая рубашка давно потеряла былой вид.       За окном крупными хлопьями повалил белый снег, бесшумно ложась на землю и серые ветви деревьев. Я поднял глаза от тетради и стал увлечённо наблюдать за преображением улицы. Было как-то непривычно тихо, и спокойствие извне контрастировало с яростным пламенем внутри. Но я подавлял его, едва слыша негромкое шипение. Иногда даже кажется, что из носа выходит дым, но если так и происходит, то лишь от очередной сигареты, что брал я в рот теперь в два раза чаще. Однако от этого не получал вдвое больше удовольствия. Лишь раздражение. Пустое чёрное раздражение.       Улица теперь имеет другую окраску, и это режет глаза, стоит только сделать первый шаг из здания института. Куртка на мне расстёгнута, шапку не хочется натягивать, а потому я просто бреду, чувствуя, как ветер закрадывается под кофту. Останавливаюсь около входа, на лестнице толпятся второкурсники, мешают идти дальше. Я решаю закурить. По карманам только, чёрт бы их побрал, пустые зажигалки, поджечь нечем. Поднимаю зачем-то глаза и вдруг замираю. Тёмное пальто нараспашку, шарф, замотанный на шее просто потому, что так надо, чёрные растрёпанные волосы. Саша говорит о чём-то с Васей, стоящим возле калитки.       Я тут же сбегаю вниз по лестнице, внутри всё сжимается, ноги заплетаются, а в голове пульсирует кровь. Надежда. Края моей куртки вздымаются под натиском ветра, я уже не чувствую холода.       Однако Ваш разворачивается внезапно и медленно шагает куда-то прочь, засунув Васе в руку свёрток. Я успеваю только к хлопку калитки и бросаюсь к Шакулину. Хватаю его за плечи и испуганным хриплым голосом произношу коротко: «Что он сказал?». Мои глаза широко распахнуты, а руки застыли камнем на плечах друга.       — Он сказал, что уедет, — говорит медленно и несмело Вася, словно оценивая моё настроение, а у меня волосы дыбом встают, — просил не ждать.       Я силюсь выдохнуть воздух, руки плавно соскальзывают вниз. Испуганно оборачиваюсь, словно глупо надеясь увидеть там парня, но никого нет.       Что-то срабатывает в голове, и я, оттолкнув Васю, бросаюсь к калитке. Он не может так всё закончить, не может, просто не может! Пульс раздражает шумом в ушах, сердце колотится с невероятным рвением. Это конец, если ты упустишь его сейчас, то всё кончено. Я замечаю худую фигуру вдалеке, тёмная куртка. Парень останавливается возле такси, приоткрывает дверь. Из-за людей рядом почти не вижу его.       Водитель заводит мотор, и я срываюсь, как собака с цепи.       — Стойте! Стойте, остановитесь! — кричу я, маша руками. Машина медленно трогается, когда я почти добегаю до неё. Рука касается корпуса, но тут же автомобиль даёт по газам, и моё обессиленное тело падает на колени на свежевыпавший снег.       На мгновение мне показалось, что Ваш увидел меня в стекло и удостоил презрительного, надменного взгляда. Ты же не такой, не так ли? Не такой, мне кажется, что я знаю.       Я упустил последний шанс увидеть Сашу. Теперь он в моей памяти так и останется фигурой, уходящей вдаль. Надежда может ломать. Крушить. Уничтожать. И я попал под её костлявую руку.       Поджимаю губы, чтобы не сорваться на крик, но глухой стон всё равно вырывается наружу. От досады впиваюсь в волосы дрожащими пальцами, зажмуриваюсь, тру уставшие глаза рукой. Какая-то большая машина проносится рядом, совершенно не пугая меня.       Асфальт слегка царапает мои ледяные колени, свежий упавший снег медленно покрывает тело.       — Молодой человек, вам помочь? — ко мне нагибается пожилой мужчина и внимательно рассматривает моё лицо.       — Что? — усмехаюсь я беззлобно и пусто. — О, нет, со мной всё в порядке, благодарю.       Мои руки покрывают импульсы мелкой дрожи, лицо безобразно, красное и истерзанное, а губы искусаны до крови.       — Вы точно ни в чём не нуждаетесь? — недоверчиво нахмурился мужчина.       — Мне больно. Знаете, каково это? — я издаю истерический смешок и поднимаюсь с земли. — Вот здесь всё словно разрывает на клочья, — я настойчиво касаюсь пальцем грудной клетки, — тут обжигает.       — Вы выглядете нездорово… — с испуганными широко распахнутыми глазами проговорил незнакомец.       — Потому что боли этой не будет конца, — я бросил это ему прямо в лицо, просто потому, что тут же меня подхватил под руку Вася и стал оттаскивать в сторону. Я не сопротивлялся.       Всю дорогу до дома я ощущал на себе след того обеспокоенного взгляда мужчины. А перед глазами стояла та самая жёлтая машина такси, увозящая в даль значительную и так жизненно необходимую сейчас часть меня.       Вася приготовил суп. Чаще всего он делал это, когда кто-то болел. Я молча поднялся с ледяной постели, добрёл до кухни, опустился на табурет. Шакулин поставил передо мной тарелку с жидкостью неопределённого цвета. Он молчит весь день, и это действует мне на нервы.       Вася смотрит на меня долго и пристально, не отрывает глаз. Но не говорит ничего. Его спокойный взгляд, нелепая взъерошенная причёска, его пальцы, стучащие непроизвольно по поверхности деревянного стола — всё это выводит меня из себя.       — Да ты скажешь сегодня хоть слово, чёрт возьми? — воскликнул я, оторвавшись от тарелки. Колечко лука пошло ко дну.       Вася улыбнулся, смотря будто сквозь меня.       — Ты любишь его, — сказал он. Голос вздрогнул, — ты любишь.       Ложка в моей руке подскочила кверху.       Пустое тело пронзил рваный стон. Я прижался спиной к стене и, бессильно выдохнув, беззвучно зарыдал. Шакулин подскочил с места и присел возле меня.       — Эй, всё нормально, — он положил руку на плечо. Язык Васин заплетался, — всё хорошо.       Я убрал ладони от лица и стёр слёзы рукавом холодной кофты.       — Нет, — покачал головой я, — не нормально, — я поднялся с табуретки, отшвырнув ложку от себя. Та проехалась и задела что-то с резким звоном. — И суп твой дурацкий, — говорю я и, развернувшись, ухожу в свою комнату.       Дверь изаёт глухой щелчок, захлопнувшись.       Здесь темно и холодно. Лунный голубой свет проникает сквозь стекло и растекается пятнами по комнате. Белый пакет лежит на стуле, и я сажусь на пол рядом. Тянусь ледяными длинными пальцами к чёрной толстовке Саши и кладу на колени. В ней ещё остался едва уловимый запах табака, запах резкого одеколона, что выветривается обычно так быстро. Я прислонился носом к ткани и, сжавшись и обвив её несмело руками, тихо зарыдал. Горячие солёные слёзы выступили на глазах, и я повалился на пол. Тело задрожало, но я только сильнее прижал толстовку к себе.       Пол казался ледяным, царапал кожу и больно сводил её на выступах костей. Лицо исказилось, было влажным и испуганным. Бедное истерзанное тело, ты стонешь, ты просишь прекратить эти мучения, но я не в силах этого сделать. Нет у меня на это сил. Нет.

***

      Горячая широкая кровать не согревала. Я лежал на ней, раскинув руки и пустым взглядом уставившись в потолок. Горло было сухим, пальцы иногда вздрагивали. За окном сутки напролёт валил снег, не переставая.       Сашин свёрток я так и не развернул, но нетрудно догадаться, что в нём моя футболка. Не хочу видеть её. Не могу.       До ушей доносятся лишь щелчки входной двери и негромкие шаги Васи, то приходящего, то уходящего вновь. Вот он ушёл в институт, вот вернулся, вот пошёл на кухню, снова ушёл. Ко мне Шакулин не суётся и возле двери в комнату всегда замедляет шаг.       Я слышу, как гудит мир вокруг меня, как за окном сигналят машины, как Вася ходит туда-сюда, как хлопает входная дверь.       Внутри ничего не бушует, потому что нечему. Всё высохло, и лишь холодный песок остался шелестеть отголосками прошлого.       Иногда я выхожу из комнаты, когда в квартире никого нет. Всегда отворачиваю зеркало, чтобы не видеть измученное лицо. Постоянно нахожу, что холодильник полон самой разной еды, однако есть совершенно не тянет.       Через несколько дней хватает сил на то, чтобы выйти перекурить в подъезд, смотря через грязное окно на заснеженную улицу и съёживаясь от холода.       Потом начинаю выходить из дома, пока Вася учится, гуляю по пять минут во дворе, словно мне всего лишь десять лет, и мама ворчит за то, что покидаю знакомые места.       Мне нравится быть какое-то время одному, смотреть за тем, как весь город живёт своей жизнью, пока я отдалился от него. Нравится наблюдать за небольшими стайками чёрных птиц, быстро перебегающих по белоснежной поверхности земли, а затем взмывающих в серое небо. Нравится видеть, как каждое утро открывается пекарня напротив, и как бородатый мужичок в тёмном фартуке распахивает двери, а аромат тёплой свежей выпечки разносит по улице ветер.       Я часто покупаю там пару горячих булочек с корицей, а потом несу их домой в бумажном коричневом пакете, снимаю пальто и шарф, сажусь за стол, наливаю половину чашки кофе. Запахи смешиваются и ударяют в нос, включаю хрипящее радио, это расслабляет меня.       — Потанцуем, мадам? — доносится из приёмника, и какая-то дама заливается смехом.       Я закрываю глаза, и передо мной сам по себе всплывает образ пьяного Саши, протягивающего мне руку, тогда, на парковке. Поднимаюсь со стула и коротко улыбаюсь, не раскрывая век.       Заиграла какая-то старая песня, и я протянул руку воображаемому силуэту.       Шаг назад, затем вбок, приставляешь ногу, делаешь поворот. Я медленно закружился в плавном танце с невидимкой, вспоминая, как это было с Сашей. Музыка звучала в ушах, и руки практически чувствовали чужое тело. Я едва переставлял ноги, чтобы двигаться в ритм. Но волна оборвалась, и серый шум сменил мелодию. Я открыл глаза, и всё растворилось. Коротко улыбнулся стене, словно прощаясь с иллюзией, и продолжил свой завтрак. В одиночестве я свихнусь.       — Вась, я пойду завтра в институт, — говорю я, появившись на пороге кухни. Так непривычно вновь произносить это имя, видеть сутулую спину, взлохмаченные волосы, усталые глаза. Парень удивлён, потому что не видел меня около недели, наверное, хоть мы и живём в одной квартире. Я не видел себя столько же.       — Ты хочешь? — Шакулин делает глоток жидкости в светлой кружке и смотрит на меня.       — Да, — коротко отвечаю, опираясь на стену. Носком касаюсь рельефного пола, вожу по нему ногой из стороны в сторону.       — Не думал, что услышу такое от тебя когда-нибудь, — усмехается парень, а затем, немного помедлив, спрашивает несмело: «Ты как?»       Я не знал, как ответить на этот вопрос. Потому что мне было неясно, что от меня хочет услышать Вася.       — Нормально, — отмахиваюсь небрежно, зажмурившись, и Шакулин отстаёт.       — Прости меня, Жень, — вдруг говорит зачем-то он.       — За что? — я прохожу медленными шагами на кухню и сползаю по стене на пол.       — Я не хотел, чтоб ты с Сашей общался, потому что боялся, что ты про меня забудешь, — Шакулин несмело произносит его имя и трёт глаза, отводя взгляд, — у меня ведь кроме тебя и нет никого, понимаешь?       Я понимал. Кивнул, не желая отвечать, потому что в горло поднялся комок, мешающий даже вдыхать воздух. «Я должен был тебе сразу рассказать, Вась» — вертится у меня на языке, но не произношу, боясь выдать дрожь в голосе. Маятник тикает над головой. Этот вечер мы завершаем в тишине.       Витька встречает меня тёплыми дружескими объятиями и длительными расспросами, из которых я понимаю, что Вася им ничего не рассказывал обо мне. Совершенно. Сказал только, что я болен, что не могу приходить какое-то время.       В это легко верилось. Действительно, вид у меня был болезненным. Когда сегодня утром я взглянул в зеркало, то ужаснулся: лицо исхудало, под глазами появились тёмные круги, истощённое тело стало безобразно худым и хрупким, а кожа мертвенно-бледной. Я подумал тогда: «Женя, зачем ты себя так истерзал?», но ответа не нашёл.       Говорить не хочется совершенно, потому что все мои мысли и слова рано или поздно стекаются в один большой поток чувств, который выливается наружу сам по себе. А поэтому, чтобы сохранить хоть малейший контроль над собой, я молчу.       Во время моих размышлений Витька всё тараторит, задавая различные вопросы и не получая ни одного на них ответа.       — Может хоть слово скажешь, ну Жень? — недоумевает бодрый парень, вырвав меня из собственных мыслей.       — Я же не на допросе. Я не хочу, — говорю тихим не своим голосом и, легонько хлопнув парня по плечу, медленно и бесшумно продолжаю передвигаться вперёд, пока тот застывает на месте.       До аудитории добираюсь один, скольжу в проход между лавками и усаживаюсь на своё место. Съёживаюсь, утопая в широкой красной толстовке, и поджимаю худые ноги под себя. Лекция начинается, и я подмечаю, что мне интересно вникать в неё.       В этот день я впервые дослушал монолог старого учителя до конца. Может, всё и наладится.

***

      Тёплый золотой диск луны низко поднялся над горизонтом и едва заметно сверкнул в окнах. Я валялся на ледяной постели, не шевелясь, будто боясь спугнуть что-то; словно на моём усталом теле сидела сама Смерть из сказки Андерсена, показывающая мне все деяния за то время, что успел я прожить. Будь это так, то я, быть может, ужаснулся бы, а может быть и нет. Я никогда не узнаю, потому что рассматриваю сейчас всего лишь голую стену, старую и покрытую тёмными обоями, что давным-давно отслоились внизу и пошли причудливыми кусочками загибать края.       Часы тихо стучали на столе, иногда даже казалось, что это тиканье намного громче звучит в моих ушах, чем биение собственного сердца.       Горячая рука скользнула по ледяной постели и коснулась гладкого пола с тихим стуком. В маленьком зеркальце на столе я видел своё отражение, но не было сил подниматься, чтобы отвернуть его от себя.       Паттерн моего поведения каждый вечер был до отвращения однообразен и жалок: я заходил в квартиру, бросал вещи в своей комнате, ложился куда придётся и смотрел в пустоту. Меня никто не осуждал, не жалел тоже. Оно мне и не нужно.       Щёлкнула входная дверь. Шакулин снова вернулся откуда-то. И когда его жизнь стала интереснее, чем моя?..       Ветер завыл протяжно, тоскливо. Я поднял глаза, но взгляд уткнулся лишь в широкий матовый потолок.       — Ты будешь есть? — задаёт мне вопрос парень откуда-то из-за стены.       — Нет, Вась, не буду, — отвечаю хриплым тихим голосом.       Чёрным по чёрному. Я засыпаю, и негромкое сопение едва слышно раздаётся в комнате. Как же мне осточертело моё одиночество.