и я тебя найду (быть может, в следующей жизни)

Доктор уходит, ненароком вручив ему небольшой флакон, наполненный прозрачной жидкостью, и Джин поручает Сынчолю — их медлительному слуге — проводить его, пока Хеджон продолжает беспокойно дремать в его руках. За окном давно стемнело, и они пропустили время ужина. Но сегодня Тэхена здесь нет, и никто не выводит его из себя, каждые десять минут, а то и чаще, напоминая о том, что пора бы покушать. Поэтому нет ничего такого в том, что омега забывает об этом. После того, как он укладывает Хеджона спать, он сидит в глубокой ванной, обхватив худые колени руками. От эфирного масла заманчиво пахнет вербеной, но он даже не прикасается к нему, несмотря на то, что раньше принятие ароматических ванн было чуть ли не повседневным ритуалом. Омега слабо усмехается самому себе. Кому нужна была эта чертова вербена, когда во время гона у альфы обострялось и обоняние в том числе, и один только естественный запах омеги, присущий только ему одному, мог сорвать ему крышу? У него никогда не было нужды в афродизиаке. Мягкое махровое полотенце пахнет, почему-то, мылом и легонько царапает распаренную горячей водой кожу. Протерев запотевшее зеркало ладонью, Сокджин поправляет завившиеся на концах от влаги волосы, заправляя их за уши, и кутается в полотенце еще сильнее, словно прячась от своего отражения. Понятие времени исчезает ровно тогда, когда он выходит в длинный коридор, на стенах которого висели многочисленные картины в позолоченных рамках, накинув на себя один только легкий халат с широким и низким вырезом, даже не потрудившись тщательно завязать пояс. Содержимое флакона, оставленного доктором, омега выпивает еще в ванной, стоя у зеркала, так что тогда, когда он толкает рукой дверь, ведущую в спальню Намджуна, он не испытывает никаких сомнений или беспокойств. Так ведь и должно быть. Они супруги с недавних пор, а отсутствие метки на его шее пока что не вызывает ни у кого лишних вопросов. Может быть, к его положению стали относиться с пониманием? Хотя очень-очень вряд ли. Наверняка причина кроется в чем-то другом, но он не хочет забивать себе голову этим прямо сейчас. В комнате жарко, и никто до сих пор не потрудился открыть окно. От запаха альфы в закрытом помещении медленно, но верно начинает кружить голову, и держать себя в руках становится труднее, но Джин только медленно подступает к кровати, завешенной темным балдахином, глядя на потрескивающий тусклый ночник. — Я ведь просил тебя не приходить, — раздается глухой голос альфы из-за тяжелых штор. — Доктор должен был предупредить тебя об — — Он предупредил, — Сокджин одергивает одну из штор и встает прямо напротив широкой кровати. Конечно, он был предупрежден о том, что его новый супруг очень тяжело переносил подобные прелести судьбы в виде гона. Жар и все его сопровождающие на лицо. И именно поэтому он вызвал врача, убедительно попросив его об одной услуге. Это было присуще ему — заботиться обо всех остальных. Поэтому оставить все так, как есть, Сокджин не мог. Халат остается на полу, и, правда, может быть, это получается и не очень изящно, как ему хотелось бы, омега забирается на кровать, усаживаясь на колени, когда альфа выбирается из-под вороха одеял. — Ты не обязан, — взгляд голубых глаз ощущается гораздо тяжелее, чем обычно. — Тс-с, — Джин прикладывает ладонь к губам Намджуна, приказывая замолчать. Слишком много лишних слов, которые абсолютно были никому не нужны. Прикосновения Намджуна не имеют ничего общего с тем, как его касался Джехван. Ему кажется, что он утопает во всем этом: от усилившегося резкого запаха альфы у него еще сильнее кружится голова, он чувствует знакомый прилив тепла в самом низу живота, а горячие влажные поцелуи вызывают мелкую дрожь чуть ли не каждый раз. Омега вздыхает от неожиданности, когда чувствует слабый укус на шее. Намджун отрывается от него, но Джин запускает ладонь в его мокрые от пота волосы и успокаивающе поглаживает. Им не нужно никаких слов. Их природа позаботилась о том, чтобы они понимали друг друга посредством одной только своей сущности. Это то, чего от них требуется и чего от них ждут. Альфе не нужно сдерживать себя, продолжая обращаться с ним как прекрасной фарфоровой куклой, стоящей всех сокровищ мира, но тот, кажется, этого не понимает. Его сердце затапливает настоящий прилив необъяснимой и непонятно откуда нахлынувшей нежности, и омега ловит себя на том, что обхватывает лицо Намджуна руками, притягивая ближе к себе. Наверное, он готов умереть прямо сейчас или что-то вроде того. Расфокусированный взгляд глаз напротив лишает его последнего контроля над собой. Он кусает мочку уха альфы, шепча ему что-то неразборчивое, и обнимает его за плечи, следом разводя худые ноги. Утробный рык, и ему окончательно сносит крышу. У Джина темнеет перед глазами, когда он снова чувствует очередной грубый укус на своей шее. Это то, чего от них ждут. То, что они должны были роду. Даже тени в комнате выглядят особо понимающими сегодня. Сокджин делает все правильно.

***

Корзина лилий стоит на просторном дубовом столе, источая тонкий, ненавязчивый запах, и Чимин — теперь личный слуга Тэхена, специально подобранный семьей его суженого — застенчиво краснеет, когда Джин заходит в комнату. Он бормочет что-то вроде «это для вас» и торопливо уходит, испугавшись того, что ему не удалось сохранить в секрете то, как корзина с цветами оказалась здесь. Рядом с корзиной лежит красное спелое яблоко и конверт с лишь одним его именем, написанным на нем. Бумага рвется плохо. Возможно, потому, что его руки дрожат.

«я бесконечно благодарен вам только за то, что вы существуете 1910, Куприн»

***

— Что это? Пачка перевязанных писем, вскрытых и небрежно смятых, оказывается перед его глазами. Сокджин поправляет тонкую оправу круглых очков и закрывает свой блокнот, убирая в сторону. Легкий весенний ветер развевает полупрозрачные занавески. От Намджуна пахнет чем-то резким, довольно терпким, что перебивает его настоящий запах, и омега хмурится. Целомудренный поцелуй в макушку — это все, что альфа позволяет себе, склонившись над ним, сидящим за рабочим столом, где были аккуратно разложены все письменные принадлежности. Его рука опускается на поверхность стола, ложась рядом с ладонью омеги, и Джин придвигает стопку писем ближе к себе. — Я решил, что тебе покажется это интересным. Джин вытаскивает одно письмо из связки и с любопытством смотрит на Намджуна. — Вы же не рассекречиваете свои материалы, — он смеется, узнавая кривой почерк Джехвана. — Что-то изменилось? — Это не из разряда особо секретного, — на губах Джуна мягкая улыбка. Он выпрямляется и отходит к полкам, заставленным книгами, лишь малая часть которых была личной коллекцией омеги. Разглядывая корешки книг, он задумчиво пробегается по ним кончиками пальцев, и Джин отрывает свой взгляд от первого письма, наблюдая за Намджуном. Казалось, он вот-вот, как самый настоящий шаловливый мальчишка, утащит одну из книг и спрячется в огромном кресле около камина, забравшись в него с ногами, одетыми в разноцветные полосатые носки. Но этого не происходит. Вместо этого альфа разглядывает увесистые рамки с фотографиями и продолжает едва заметно улыбаться чему-то своему. Джину тоскливо. Но разве поймет этот шаловливый мальчишка то, что ввязался в страшное дело, неминуемо приближающее его гибель? Джин снимает очки, кладя их на стол. Несмотря на открытое окно, в помещении все равно душно, и начинает болеть голова. Потирая виски пальцами, он закрывает глаза, пытаясь отвлечься ото всех невеселых мыслей. — Все в порядке? — обеспокоенный голос Намджуна звучит прямо над его головой. — Нет повода для беспокойства, — весело отвечает Ким, складывая руки перед собой на столе. Сокджину хочется, чтобы Намджун его поцеловал. И обнадежил тем, что все закончилось. Никаких больше подпольных организаций и смертей близких тебе людей. У них не получается быть свободными, так, может, стоило бы просто начать жить и радоваться хотя бы тому, что у тебя есть? Но вместо этого он только обнимает его из-за спины, стоя с ним около открытого настежь окна. Все несказанное превращается в пропасть между ними, а весна, приближающаяся к своему финалу, забирает вместе с собой все не успевшие даже родиться надежды.

***

Последнее письмо, которое Джин сжигает, остается где-то там, за далекой чертой, разделяющей «прошлое» и «настоящее». Намджун снова пишет ему стихи, каждую неделю посылая письма вместе с корзинами, полными цветов. Тэхен, устроив Хеджона на своих коленях, дергает лепестки ромашки, позволяя им осыпаться на пол. Очередное письмо, пахнущее цветами, оказывается на дне шкатулки, крышка которой захлопывается с глухим стуком.

***

Осколки разбитой кружки сыпятся прямо к ногам Чимина, замершего в проходе, и Сокджин отчаянно жалеет, что у него нет возможности спрятать этот дом ото всех ненужных глаз. Смастерить какой-нибудь проход в другой, соседний и счастливый мир, в который можно было бы попасть, открыв дверцу старого шкафа. Или уничтожить одним только взглядом очередного чужака, что посмел приблизиться к его семье хоть на несколько метров. — Успокойся, красавчик, — насмешливо протягивает один из бет, заявившихся к нему в дом. — Мы с миром. Но оружие в руках говорит об обратном. Заметив направление его взгляда, один из незнакомцев говорит: — В городе-то и не очень безопасно. Всегда стоит быть начеку. Только почему-то верится им с трудом. Они ищут что-то в бывшем кабинете Джехвана, комнате, где сейчас не было ничего, кроме старых газет и скопившейся пыли. Ищут усердно, но не находят. Тэхен запирается вместе с Хеджоном и Чимином в одной из самых дальних комнат дома, вход в которую даже найти не так уж и просто, пока Сокджин сопровождает незваных гостей, наблюдая за тем, как те пытаются открыть что-то в стене. Старый календарь оказывается на свету, и цифра семь напоминает вычурный топор. Намджун пообещал ему «семь месяцев», и, кажется, обещание свое уже начинает выполнять. Открыть сейф у мужчин получается без труда, и Джин даже не хочет смотреть на сверток, который они достают оттуда. Потому что это не его дело. И он не то чтобы хотел быть причастным к этому. Когда те уходят, оставив после себя грязные следы и буквально выпотрошенную комнату, Сокджин садится около какой-то стены, падая к ней, пряча лицо в ладонях. Наверное, это просто выше его сил. И у него было право сломаться хотя бы ненадолго. Когда нервы уже ни к черту, никакой пустырник не помогает. Намджуна он оплакивает все последующие две ночи.