Биполярочка

      На следующий день перед Мишей стояла тяжелая задача. Нужно было предупредить Сашу.       Эм осознавал всю тяжесть и нелепость ситуации, в которую он попал, и от этого с самого утра был очень хмурый.       — Миш, у тебя будто кто-то умер, — отметил Сережа.       Миша отреагировал, лишь поджав губы, надевая на себя гитарный ремень и усаживаясь поудобнее на диване напротив сидящего на стуле Саши. ***       После утренней репетиции Миша выждал момент, когда Ом с Сергеичем были подальше, и остановил Сашу на полпути к двери.       — Саш, ты не мог бы остаться на... На пару мгновений?       — Хорошо. Только на пару, а то у меня техзачет на носу — надо готовиться.       — Ну, тут вообще быстро все не получится, — протянул Миша, почесав затылок. — Ты разувайся, куртку оставь тут. Могу тебе сделать чай, если ты хочешь.       — Раз не получится, то и чай можно... — Саша нехотя снова снял ботинок, который уже успел надеть, и прошел обратно в гостиную.       — Присаживайся, а я на кухню сгоняю, — торопливо и беспокойно сказал Миша.       Баянист присел на уголок дивана и стал нервно отбивать тонкими длинными пальцами дроби на коленках.       Тем временем Эм набрал воду в чайник и, дождавшись, пока он начнет шуметь, умылся ледяной водой. Затем он навис над раковиной, тяжело дыша. В голове творилась неразбериха. Поэт заставил себя успокоиться и твердо решил рассказать Саше все без утайки, мотивируя себя монотонной, словно мантра, фразой: "Ну чем ты хуже этого уёбка-быдлана? Смелее, Мишаня!"       К моменту, когда Калинин вошел в комнату и протянул Саше кружку свежезаваренного чая, все в голове приобрело относительную стройность. Оба сидели на диване около минуты молча и не шевелясь. Саша пригубил чай и тут же резко дернулся от неожиданно горячего напитка.       Калинин глядел на него в этот момент с одной мыслью: "Он такой неловкий и красивый". И произнёс это вслух.       — Ты такой милый, когда морщишься...       Саша поставил кружку на журнальный столик, стоявший рядом, и с вопрошающим интересом уставился на Мишу через линзы очков.       Сам Эм, шокированный собственной выходкой, потупил взгляд и глубоко вздохнул. Выдержав недолгую паузу, он вкрадчиво попытался начать:       — Сань, то, что сейчас прозвучит, может показаться полнейшим бредом. Пожалуйста, постарай...       — Слушай, у нас обоих есть дела, давай не будем мусолить, раз это важная информация, — нетерпеливо перебил Саша, поджав губы и проведя взад-вперед руками по коленям.       — Извини, я сейчас. В общем, ты не пугайся. Тут такое дело. У меня есть... Есть как бы два меня. Один из них... Нас... Прямо сейчас перед тобой, — Миша снова помолчал и решительно продолжил: — А второй является жутчайшим воплощением всех моих грехов.       Баянист, храня молчание и не отрывая заинтересованного взгляда от Миши, потянулся за кружкой и отпил уже приостывший чай.       — Мы с тобой знакомы уже год, и все это время мне удавалось сдерживать это чудовище внутри себя.       На слове "чудовище" густые и в то же время элегантные брови Александра чуть недоумевающе дрогнули, и поэт пояснил:       — Лучше тебе не знать, что оно делает со мной и что... — его голос дрогнул. — И что оно хочет сделать с тобой.       Миша украдкой ощупал свою руку в том месте, где вчера применил захват Маэстро, и ощутил свежий синяк.       Саша продолжал хранить молчание, но в его чистых серых глазах Эм мог различить нотки недоверия и нетерпения.       Поэт выдержал очередную паузу и вдумчиво, акцентируя на каждом слове внимание, проговорил:       — Я просто хочу дать тебе совет: впредь остерегайся того, кто выглядит, как я. Никто не может различить меня и чудовище, — кроме меня самого, разумеется, — так что тебе придется бояться и меня.       На последних словах Миша поднял руку, чтобы ободряюще похлопать Корюковца по плечу, но тот резко увернулся от жеста, будто это был нож.       Рука Калинина еще пару секунд оставалась на том же месте, так и не дотронувшись до своей дружеской цели. Это послужило знаком, что пора заканчивать этот разворот души, который, по-видимому, не дал никаких результатов. Миша поднялся с дивана и сказал:       — Да, Сань, ты, наверное, иди уже, я больше не смею тебя задерживать.       Словно по команде, Александр сорвался с дивана, и на лице его читалось явное облегчение. Этот разговор, судя по всему, был ему малоприятен и абсолютно не понятен. В своих раздумьях он направился к выходу, обулся, взгромоздил на спину баян и рассеянно попрощался, забыв даже пожать Мише руку.       Все это время тот стоял, наблюдая за тем, как его возлюбленный собирается уходить из его квартиры, непонимающий и отвергающий всю информацию, которую только что услышал. На прощание Миша растерянно улыбнулся.       Он как-то слишком поспешно закрыл дверь и еще долго стоял, прильнув к ней ухом, слушая шаги и тяжелые вздохи Саши, а также легкий грохот подъезжающего лифта. Так поэт простоял минуты с две, а затем, окончательно удостоверившись, что баянист уже далеко, грохнул по двери кулаком.       Миша сполз спиной по двери и остался сидеть на корточках, обхватив голову руками. Он все никак не мог осознать, отчего судьба так жестоко с ним обходится, отчего именно ему ниспослана такая жуть, как вторая личность, к тому же пребывающая с ним в категоричных контрах.       Найдя в себе силы подняться, поэт первым делом вошел в гостиную. Он увидел кружку с едва отпитым чаем Саши. Эм подошел к столику, поднял кружку и пригубил ее. От долгого настаивания пакетика чай перестал быть крепким, но был просто, как называл это явление Сергеич, "жидкой наждачкой". Поэт поморщился; ему пришли на ум такие же горькие, как и этот чай, свежие воспоминания об уходящем с облегчением из его квартиры Саше, что вызвало новый приступ ненависти к судьбе и самому себе. В порыве чувств Калинин размахнулся и врезал этой злосчастной кружкой по стене. Осколки пролетели в опасной близости от наполненных негодованием глаз Миши и приземлились у ног Маэстро, который стоял в дверном проеме, крестив руки на груди и опершись плечом на дверную раму.       Эм обхватил голову руками и бессильно упал на колени, скуля и перебирая в голове ненавистные мысли.       Набрав в лёгкие воздуха и откашлявшись, Быдлоцыкл с упрёком спросил:       — Ну и захера ты это сделал? Кому ты сейчас этим всем помог, придурок? Ты понимаешь вообще, что ты сейчас все испортил? И я не только про себя тут говорю, кстати...