Без записи
9 мая 2018 г., 19:32
С глухой тоской Мун уставилась в окно. Буря действительно грядёт.
Карандашная линия горизонта исчезла за серой пеленой дождя. Ветер сгибал деревья в причудливые дуги. Отсюда океан не было видно, но она предполагала, что он стал чёрным, угрожающе оскалившимся белыми валами пены.
Дребезжащая щеколда полосовала нервы, Мун ущипнула себя за щёку, отвлекаясь от внешних раздражителей.
«Ты не сможешь помочь кому-то, если ты не можешь помочь себе».
Когда что-то тёмное начало просачиваться в её сны, будоражить ум наяву, лишая покоя?
Девушка отложила письменные принадлежности, и закрыв глаза, стала погружаться в себя, отслеживая переломный момент. Где же та точка невозврата? Перед её внутренним взором проносились пережитые ситуации и лица; она словно изучала лоскутное одеяло своей жизни, состоящее из правильно и неправильно принятых решений.
На самом деле она осознавала, где именно. Ей бы не хотелось этого признавать… Потому что потом её отношение к нему изменилось, или он был прав, и изначально у неё не было выбора. Иллюзия свободы воли.
Мун зажмурилась сильнее.
***
Она понимала, что опаздывает. Третья неделя обучения, а она так и не запомнила местоположение всех аудиторий. Мун бежала на вечернее занятие наперегонки с постепенно зажигающимися внизу городскими фонарями. Нужный ей класс находился в противоположном от жилого корпуса крыле здания. Она вся вспотела, блузка прилипла к разгорячённой спине, словно жвачка; изо рта девушки доносились рваные хрипы, будто в лёгких застрял камень, блокирующий доступ кислорода. Но она не обращала на это внимание; в голове долбило: Быстрее, быстрее, быстрее! — Чёрт! — воскликнула Мун, когда добежав до конца коридора, увидела, что лестничный пролёт отсутствует; с бешено колотящимся сердцем, она развернулась на пятках в отчаянии воскликнув: — В каком пьяном угаре архитектор проектировал этот университет! Кажется она напугала своим криком, примостившуюся в глухой и тёмной нише парочку, желающую уединиться. Девушка, вцепившись в ворот рубахи парня, смотрела на неё так, будто у Мун отросла вторая голова. Та только фыркнула, решив, что всё равно более ненормальной, чем она есть, её считать не станут. Напрасно. Она развернулась в противоположную сторону, вспоминая план, стоило прихватить его с собой. Самонадеянность наказуема. Не это ли её любимая поговорка. Было логично предположить, что лестница, ведущая наверх, должна была располагаться в этой части здания, так же как и на первом этаже. Как понимала Мун, нужная ей аудитория находилась ровнехонько над ней, только ярусом выше. А лестница, ведущая наверх, с другой стороны. Глаза зажгло от непрошеных слёз обиды. Архитектор, конечно, не виноват. Она сама должна была выйти пораньше. Решив, что теперь она точно не успеет, Мун сбавила темп, она размеренно зашагала в нужном направлении, утирая рукавом уголки глаз. Из-за этой гонки ей очень сильно хотелось пить, нижняя губа, пересохнув, треснула. И Мун периодически облизывала её, теребя кончиком языка разорванные края, как будто наказывая себя болью за глупость. Коридор был полупустым, большинство учащихся ушло на вечерние занятия, лишь изредка попадались студенты, которые «отработали в дневную смену», и теперь семенили по своим делам, что-то весело обсуждая. Проходя мимо одной из аудиторий, девушка услышала знакомый голос: как скрежет напильника по железу. — Ты только посмотри. Как мерзко! Эта Луна на первой полосе. «Людо!» — Мун резко затормозила, будто ей со всего размаху вбили кол в позвоночник. Дверь была приоткрыта, и она не смогла усмирить, зацветшее буйным цветом любопытство вперемешку с возмущением. Она всё равно уже безбожно опоздала и несколько минут роли не сыграли бы. Заглянув в дверную щель, она увидела довольно-таки смущающую картину. Тоффи восседал боком на стуле за резным сосновым столом (преподавательским), постукивая когтями по газете, лежащей перед ним, а Людо, стоя между его раздвинутых ног, опираясь на бёдра септарианина и глумливо улыбаясь, продолжал её поносить, смотря матовыми глазами на грудь ящера: — Ничего себе. Только её и выделили. Дочка мэра…пффф…наверняка она поступила сюда по протекции мамочки. У тебя первое место, а про тебя даже не упомянули… Когда ты начнешь действовать? — Ох, Людо, — коготь ящера царапнул газетный лист, от чего Мун издала какой-то невнятный всхлип, ей почудилось, что его палец прошёлся по её изображению. Тоффи в ту же секунду перевёл взгляд на дверную щель и Мун показалось, что он смотрит прямо ей в глаза, вонзая иголку узкого зрачка в её. Она даже не попыталась отшатнуться, ощущая что её ноги примёрзли к месту. «Он не может видеть меня! Мне кажется. С большой вероятностью меня обнаружат, если я буду шуметь!» — Что-то не так, Тоффи-и-и? — Людо попытался заглянуть через плечо, но ладонь ящера его остановила, обхватив за щеку, поглаживая большим пальцем против роста перьев в притворной ласке. Мун понимала это, по сочащемуся из глаз Тоффи презрению, вязкому, как смола. Как маленький каппа может этого не замечать? — Давай обсудим это в другое время, — лениво протянул септарианин. — Может, я зайду к тебе? Попозже… От безотказной зазывной улыбки Людо девушку передёрнуло, и по щекам стал расползаться лихорадочный румянец. — Без проблем, — ровно отозвался ящер, по-прежнему царапая что-то на газетном листе, другой рукой сжимая лицо каппы, не давая тому посмотреть. — Надеюсь в этот раз отравление тебе не помешает. — Это место меня убивает. Желудок расстраивается каждую неделю, — уже не так дерзко улыбаясь, вяло пожаловался Людо. Мун было неловко, что она наблюдала всю это сцену, но румянец слез со щёк, как краска, когда она увидела, что ящер встал и, подталкивая Людо в затылок, направился с ним к двери. Она не успела бы уйти, так или иначе они увидели бы её в коридоре. Мысли девушки очень не вовремя начали играть в чехарду. Чем ближе подступали монстры, тем больше страх скручивал её внутренности. Оцепенение не спало даже, когда они оказались очень близко. Опомнилась она только тогда, когда летящая ей в лицо дверь, замерла в миллиметре от её носа. Мун зажмурилась, готовясь к ехидным комментариям и насмешкам. Но ничего такого не случилось. Дверь по-прежнему закрывала её от внешнего мира. Она робко выглянула из-за орехового края, Тоффи и Людо уже отошли на приличное расстояние. Перестав ошалелым взглядом буравить их спины, Мун перевела более осмысленный взор в глубь аудитории, газета всё ещё валялась на столе. Она не знала, что ожидала увидеть, несмело приближаясь к ней. Своё изодранное лицо или матерное слово, перечёркивающее её изображение. Что угодно. Но не это. — Не смешно, — промямлила Мун, когда её взгляд несколько раз пробежался по типографскому рисунку, с лежащей на нём ягодой тиса (когда только ящер успел). Мун подняла ягоду и сжала её большим и указательным пальцем в стремлении раздавить. Но, вновь вернув взгляд к своему изображению, передумала, и закинула её в сумку. «Там сама перетрётся», — подумала она, уже не слишком сильно желая этого. Её портрет был выцарапан по кругу, неровным обшарпанным сердечком. И это выглядело так сентиментально и глупо, и даже понимая, что ящер поиздевался, она чувствовала, что, возникший было слепой страх, умчался прочь. Хоть и было похоже на то, что это сердце кровоточит. До аудитории она дошла пребывая в каком-то странном состоянии. Ей хотелось лечь и хорошенько проспаться, внимание ящера даже в таком странном ключе было ей приятно, но непонятно. За ним многие бегали, не только представительницы монстров. Он излучал какую-то сбивающую с ног, холодную харизму. Но всё своё время проводил только с Мет и Людо, не стремясь общаться с кем-то ещё. Не слишком старательно извинившись перед преподавателем, она взглянула на часы. До конца лекции оставался ещё час. Десять минут она на автомате записывала занудный бубнёж, особо не вникая в слова. Из состояния прострации её вывел внезапный хлопок дверью. В неверии она наблюдала за тем, как в аудиторию зашёл ящер, он должен был быть на этой лекции ещё днём. Она подстраивала своё расписание под Гекапу, они были с ней в другом потоке. Единственным уроком, на котором она пересекалась с кем-то из «той самой троицы» (а точнее с Мет), было изобразительное искусство, на которое не ходила её подруга. Ничего не говоря и никак не комментируя свои действия, септарианин присел рядом с ней. Гекапу болела, поэтому место было свободно (И что уж душой кривить, поэтому она и задержалась; та проследила бы, чтобы Мун не опоздала, зная, что она хоть и усидчивая, но абсолютно несобранная). Когда тело ящера опустилось рядом под шуршащий гомон, зашептавшихся однокурсников, Мун вновь почувствовала себя бабочкой, пришпиленной иголкой его змеиных зрачков. Хоть она и не могла точно знать смотрит ли он на неё, потому что её остановившийся взгляд застыл на стене позади преподавателя. Но она почему-то была уверена в этом. Мун не сразу осознала, что перестала писать. Скорее всего в данной ситуации она бы долго не смогла понять этого, если бы горячая ладонь не сжала её бедро, девушка почувствовала каждый палец, когтем, прошедший сквозь ситцевую ткань и упирающийся в кожу её ноги. — Я тебя отвлёк. Прими мои извинения, — его ладонь продвинулась выше, сминая подол юбки, успокаивающе оглаживая бедро. — Убери руку, — слабо разлепив губы и по-прежнему смотря в стену, произнесла Мун. — Для чего? Я же тебя привлекаю, правда? Может ты сама ещё не осознаёшь это. Досчитай до пяти и тебя ждёт сюрприз, — вибрация мерного дыхания Тоффи прокатилась от уха к шее, девушка в бессознательном движении свела ноги вместе, сжав его пальцы в тисках. Она пыталась дышать глубже, ощущая болезненное возбуждение, приправленное немалой дозой стыда и понимания неправильности происходящего. По-прежнему не смотря на ящера, она вскочила, от чего его рука по инерции проскользнула, оцарапав её. — Извините. Мне нужно срочно выйти, — просипела Мун, недоумевающему от её действий преподавателю. Он что-то сказал, его губы шевелились, но девушка не слышала, что именно. Она, не глядя ни на кого, стрелой помчалась к выходу, а потом всё дальше по коридору, пока не достигла женского туалета. Следы когтей, оставленные на внутренней стороне бедра, кровоточили, от чего порванный подол немного запачкался; со стороны могло показаться, что у неё начались критические дни. — Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! — Мун остервенело лупила раковину, пока рука не онемела от боли. Схватившись за край и зажмурившись, она начала представлять единорогов и считать сколько перепрыгнет через забор. Расслабляющая практика, предложенная одним из врачей. На шестидесятом рогатом, она ощутила, что её дыхание стало более ровным, пальцы, сжимающие керамическую поверхность, слегка расслабились. Завязав подол узлом, так чтобы не было видно алых потёков, Мун ополоснула лицо и, виновато улыбнувшись своему отражению, произнесла: — Всё хорошо! И ни на йоту не поверив этому, вышла из уборной, чуть не врезавшись в ящера, ждущего её перед дверью. — Ты что! Преследуешь меня? — Как бы я тебя оставил? У тебя такая бурная реакция на флирт. Он подошёл ближе к ней. Мун попыталась лавировать, но перед ней шлагбаумом возникла его прямо протянутая рука. — Не хочешь поговорить об этом? Предпочитаешь убегать от проблем, — бархатно прошелестел его голос над макушкой, и тут же ужесточившись. — Как и твоя… — но задавлено выдохнув, прервался. Мун, сконцентрировавшая внимание на руке, преградившей ей путь, не сразу уловила движение на периферии. Она дёрнулась только тогда, когда до её треснувшей нижней губы дотронулось что-то шершавое и твёрдое. Она вскинула голову вверх на лицо ящера, в немом отрицании наблюдая за тем, как Тоффи, поднеся ко рту алеющую в свете свечей каплю крови, облизнул языком кончик пальца, пробуя её на вкус. — Если сегодня ночью оставишь дверь открытой, я смогу тебе помочь. Раны на бёдрах запускать не стоит.***
Мун чихнула. Картина прошлого, словно разъедаемая кислотой, растворилась. Ветер, наконец-то справившись с щеколдой, прорвался сквозь окно, бросил светлые пряди ей прямо в лицо и сбил бумаги со стола. Девушка не спешила их поднимать, всё ещё находясь под впечатлением момента. Можно ли сказать, что вскоре после этого случая что-то тёмное начало теребить её сознание, прорастать тревожными мыслями, обострившимися приступами. Она не обвиняла Тоффи. Но… Потом… Не сразу после этого, немного позднее, её дверь иногда оставалась открытой. Это она записывать не стала.
