Луна и Тис

             Небо затянула кобальтовая дымка, только на горизонте его края золотились далёким отсветом зашедшего солнца. Океанский ветер ласково овевал кожу, тёплым воздухом осторожно касался губ. Вот она изменчивость природы. Он больше не пытался её убить.       Мун зябко повела плечами, комкая в руке гофрированное покрывало на кровати септарианина. Девушка рассказала ему всё: и про свои приступы, и про «видение». Она попросила ящера помочь ей найти того, кто вламывался к ней в спальню и творил те ужасные вещи, которые сводили её с ума. Несколько дней они опрашивали учеников, но так и не добились от них ничего путного. С вялым энтузиазмом полиция, в конце концов, взялась за дело Гекапу. Мун всё ещё верила, что её подруга жива. Надеясь (слабо), что тот глаз был муляжом, и её просто стремились запугать. Было бы проще, если бы кто-нибудь потребовал выкуп. Но преступник, кем бы о ни был, молчал.       Ещё девушка боялась того, что когда до матери дойдёт информация о том, что она тут одна, та её заберёт. Однако, с главой университета оказалось очень легко договориться. Он не хотел терять ещё одного платёжеспособного ученика и предавать огласке такую скандальную историю. Поэтому поиски велись втихаря.       В последнее время она слишком много времени проводила в комнате Тоффи. Больше ей идти было некуда и не с кем.       Ящер сидел за столом, переписывая последнюю лекцию, которую пропустил. Мун ещё немного неуютно поёрзав, встала и осматриваясь вокруг, пыталась найти для себя занятие. Её взгляд наткнулся на портрет брата Тоффи. Техника рисунка была довольно знакомой, она впервые обратила внимание. Мун подошла ближе и прищурившись, всматривалась в тонкие, но небрежно набросанные линии. С волевого септарианского лица взгляд девушки спустился к подписи на рваном краю листа.       «Это же…»       Холодная, как подземная вода, рука опустилась ей на плечо. Мун шумно вдохнула, едва не подпрыгнув от страха. Подняв голову вверх и попав в плен цепких жёлтых глаз, она несмело прошептала:       — Тоффи, посмотри подпись Мет на портрете… У неё таки же завитки над буквой «е», как и в той записке.       Её голос чуть приглушался криком цикад, который доносился с улицы.       Брат Тоффи и Мет встречались. Она происходила из разбогатевшей семьи торговца, когда-то она стояла на одной ступени социальной лестницы с ящерами, таких выскочек не очень-то привечали аристократы. Тоффи говорил, что считал её даже кем-то вроде члена семьи, поэтому он так сильно расстроился из-за её смерти. То что она нарисовала этот портрет было не удивительно, девушку поразило другое.       — Если ты хочешь спросить, почему Мет отправила такую записку Гекапу, то я отвечу, что не знаю. Я не в курсе их разборок.       Странный ком смешанных эмоций стоял в горле. Мун снова ощутила это неприятное чувство загнанности, ощущение беспокойства. Словно она была маленькой девочкой, бредущей по мрачному лесу, догадывающейся, что он опасен, но не замечающей за ближайшим кустом волка.       — Понимаешь, я думала, что это та записка, которую Гекапу получила после её смерти. А оказывается, что до, — раздражённо заключила она.       — Вот видишь из тебя вышел отличный детектив. Ещё чуть-чуть и ты сможешь раскрыть это дело. Не желаешь вина?       Глубокие, чувственные интонации его голоса расслабляли. Она понимала, что он пытался её отвлечь, но от чего…       Он никогда не отвечал на её вопросы. Что у вас с Людо? Ерунда, не важно. Из-за чего вы с ним поссорились? Это не касается наших отношений. Где твой брат? Очень далеко. Иногда ей казалось, что он вообще против того, чтобы она лезла в это дело.       Отпустив её плечо, Тоффи отошёл к кровати, и откуда-то из недр выудил бутылку с золотой этикеткой. Он разогнулся и уставился на девушку. Мол, так ты за?       Бесконечные несколько мгновений они внимательно смотрели друг на друга. Мун, сглотнув слюну, пыталась в уме сложить пазл из: уместно ли это, насколько, и как вписать сюда правила приличия. Болезненная судорога проскользнула от висков к челюсти.       — У тебя защемило лицевые нервы, Мун? — его голос был пропитан нетерпением и насмешкой.       Бросив на неё ещё один сардоничный взгляд, он подошёл к столу и, открыв ящик, выудил оттуда два бокала.       — Ха-ха, очень смешно, — серьёзным тоном ответила она. — Да, можешь налить чуть-чуть.       Изображать оскорблённую невинность было уже поздно. Ящер протянул ей негромко звякнувший об его когти хрустальный сосуд, заполненный карминовой жидкостью.       Они пили не чокаясь. Таинственная тишина, прерываемая только стрекотом насекомых, повисла в комнате. После нескольких глотков вина тело и разум начали постепенно расслабляться. А откровенный взор Тоффи, впивающийся в неё томными и острыми кончиками игл, волновать воображение. От мыслей, что именно она зажигала страстью эти холодные глаза, бросало в жар.       Она не была пьяна, только немного более расслаблена, чем обычно в его присутствии. Обласканное взглядами тело ныло, требуя прикосновений. Она не помнила, кто сделал первый шаг. Возможно, что даже она сама.       В памяти остались лишь ощущения шёлковой мягкости простыней и его рубашки, прикосновения его языка, который скользил по её телу, каждый раз замирая на месте, если она в ответ сильнее прогибалась и громче втягивала воздух искусанными губами. Скрипы высокой кровати, когда они тугим узлом переплелись между собой. Холодный запах солёных брызг и обжигающая тяжесть, лавой растекавшаяся по низу живота. Было немного больно. Очень жарко. И до исступления хорошо.       Это был первый и единственный раз, когда они аккуратничали. Позднее они делали это совсем по-другому. Он жестко втрахивал её в деревянные половицы, которые впечатывались занозами в спину, или в неровную каменную стену, после чего её плечи и лопатки покрывались кровавой паутиной.       В другие дни она была сверху, и тогда уже она нещадно царапала его длинную шею и рельефную грудь, вырисовывая глубокие бордовые борозды на серой чешуе за точные короткие толчки. Или тянула за волосы, пока его шейные позвонки не начинали трещать, а в глазах не расцветал красный цветок из сосудов, в то время как Тоффи забивал её горло своим длинным языком, почти придушивая.       И тогда создавалось впечатление, что они не совокуплялись, а старались друг друга уничтожить. Яростно. Жадно. До оргазма.

***

             Кончики пальцев превратились в льдинки, а ладони наоборот горели, покрываясь липким потом. Адреналин ударил в голову. Не стоило думать на эту тему. Но полиция должна знать об их связи, чтобы понять, что она даже подсознательно не могла желать ему смерти. Писать на трясущихся коленках было не очень удобно, поэтому Мун прижала блокнот к стеклу и размашисто вывела на листе:       У нас с Тоффи была интимная связь.       Да ещё какая! Но подробности им знать не обязательно. Тем более такие. Из чердачных сумраков разума вырвалось отрывистое воспоминание, практически приглушенное пониманием своей неуместности.

***

      — Я не думал, что ты такая. И приучена к подобным ласкам.       Холодная гладкая ткань галстука скользнула по запястьям.       — Я тоже. Я никаких ласк до тебя не знала.       — Но ты позволила себе окунуться в этот «порочный» тёмный мир.       Тоффи приподнял её лицо, завязывая глаза.       — Да, и не раз кончила от этого.       Уверенное, но в тоже время нежное прикосновение пальца к губам, словно он хотел стереть с них помаду.       — Где ты понабралась таких слов, хорошая девочка?       — Видимо у тебя.       — Нет-нет. Моя речь более изысканна.       Его задумчивый голос, полный обманчивой учтивости и сладости, грохотал откуда-то сверху, он стоял совсем рядом, зажимая её бёдрами, но больше не дотрагивался до неё руками.       — У кого из нас сейчас больше прав у связанной тебя? Или у меня, который может вседозволенно прикасаться к тебе? Всё равно ведь у тебя. Потому что ты человек. Ты можешь завтра же пойти в полицию и сказать, что я тебя изнасиловал. И тебе поверят, а мне нет. Потому что я монстр. Вот и всё равенство.       Он так часто любил напоминать, что у них разное положение. Девушке казалось, что это распаляло ящера, привносило пикантность их… занятиям. Мун едва ли смогла бы возразить на это. Такие пары - человек и монстр - были очень редкими. И в большинстве случаев осуждались обществом. На них косо смотрели. Даже могли облить помоями прямо из окна. Всякое случалось. Но они оба понимали, почему играли в эти «игры».       — Ты настолько сильно хочешь стать свободной, что не пытаешься сопротивляться. Тебе нравится твоё положение, потому что оно лишает тебя выбора. Ты можешь не нести ответственность за происходящее. И находясь в оковах, ты освобождаешься. Потому что истинная свобода — это независимость от выбора. Открой рот, Мун.       — Ты ублюдок!       — Я знаю.       Шлепок двери. Мун дёрнулась, силясь подняться. Но ладонь Тоффи её остановила.       — Не обращай внимания. Это ветер.       Голова была тяжёлой и мутной. Просто ветер.

***

      Длинные тени, пробирающиеся сквозь шторы, скрывали лихорадочный румянец, который растёкся по её щекам.       А ведь после она нашла зелёное перо, валяющееся на пороге. Людо их видел.       И тут же на смену смущению пришло другое чувство. Толчком пружины изнутри пробивалась боль по тому, кто никогда не вернётся. Но слёз уже не осталось. Зато ледяная злость была тут как тут.       Мун посмотрела в блокнот; ненавистное имя, написанное на всю страницу, затерялось среди листов.       Он их видел. Не это ли мотив для преступления. После случая с Мет они, похоже, поссорились с Тоффи, потому что каппа очень редко подходил к нему. Может и не он был причастен к исчезновению Гекапу. Иногда Мун тешила себя надеждами, что та просто сбежала (однако, шутка с глазам была жестокой и ей несвойственной). Но убийство… По его счастливой роже понятно, что он приложил к нему свою лапу.       Тоффи сказал, что познакомился с ним в больнице. Он привёл Мет на какую-то процедуру по избавлению от алкоголизма. И девушка предполагала, что именно каппа оплачивал учёбу септарианина. Тот утверждал, что нет. Но откуда тогда у него деньги? Потому что сам он происходил из бедной семьи. Вырос где-то на ферме вместе с братом. О нём он говорил нечасто и с большой неохотой. Только раз она слышала ностальгическое тепло в его словах.       — Почему ты так любишь считать? — однажды спросила она у него.       — Мой брат говорил мне, что это помогает настроиться. Потому что, если потом тебя ожидает что-то хорошее, предвкушение будет сладостным. А если что-то плохое, то счёт даст время оттянуть неприятный момент, — его голос был наполнен светлой печалью.       Тоффи любовно погладил её по голове, но его взгляд смотрел сквозь неё, куда-то в далёкое детство. В чёрных блюдцах зрачков, пряталась скорбь, которой он с ней никогда не делился.       Вечерняя прохлада заползала под платье, рассыпаясь мурашками. Мун тяжело вздохнула. Ей было бы гораздо проще, если бы Тоффи соизволил откровенничать с ней. Но почти все чувства он держал в себе. Она так и не подобрала ключ к его сердцу… Может, если бы у неё было больше времени…

***

      — Сегодня полнолуние, у меня точно будет приступ. Я же тебя предупреждала, что в это время они происходят в девяноста процентах случаев из ста, — обеспокоенно лепетала девушка, загораживая ящеру проход в свою комнату.       — Ничего, переживу, — смеясь, ответил он, и приподняв Мун за подмышки, прошёл внутрь, держа её на вытянутых руках.       В тот последний вечер Тоффи был бледен, она заметила, что его чешуя потускнела. Но, махнув рукой, он сказал, что это всё из-за того, что он сдавал кровь. А так же он не упустил возможность подшутить, отметив, что она поможет ему её разогнать. Однако, полночи они потратили на решение интегралов.       — Хм… Здесь все ягоды, которые я тебе дарил? — зевая, произнёс ящер, выводя своим голосом Мун из ада высшей математики.       Он справился раньше её, и уже минут десять расхаживал туда-сюда по комнате. И по-видимому наткнулся на вазочку, в которую она складывала его ягоды.       — Да. И что? — недовольно пробурчала Мун, уже готовясь оборонять свою сентиментальность.       — Хорошо… Соберу их в бусы. Будет хоть какой-то подарок от меня. Где у тебя иголка с ниткой?       — Хех…В верхнем ящике трюмо, — девушка скрыла своё изумление за неуверенным смешком.       Она несколько минут удивлённо наблюдала за септарианином, который, вытащив из ящика иголку с ниткой, нанизывал ягоды. Его движения были чересчур чёткими, ни одного лишнего импульса. О чём может говорить такая точность?       — Не отвлекайся, — не прерывая своё занятие, шикнул он.       Девушка, тяжело вздохнув, уткнулась в тетрадь, возвращаясь к примеру. Через полчаса ответ был готов, а на её шее красовалось самодельное украшение. Ящер остался у неё. Уставшие, тесно прижавшись, они так и уснули, не раздеваясь. А потом к ней во сне пришло «видение».       Она просыпалась постепенно. В ушах звенел чей-то крик, её окружал рой испуганных голосов. Она, покачиваясь, стояла посреди коридора; серое месиво из других студентов гудело где-то на периферии. Ярким пятном перед ней выделялся лежащий на полу Тоффи, раскинувший руки в стороны, его горло перечёркивала красная неровная линия, под шеей олеандром растянулась кровавая клякса, в которой тонул диск абразива.       Ладонь Мун в ужасе взметнулась вперёд, что-то с глухим шлепком упало на пол. Она перевела свой взгляд на руку: голубоватые вены едва виднелись сквозь густую кровь. Небеса! Она резко встряхнула кисть, выворачивая плечо, разбрызгивая кровь по стене, по своему платью, пара капель попала ей на лицо.       «Нет, пожалуйста!»        Она вглядывалась в ящера, всё сильнее застывая, превращаясь в холодный, пустой внутри столб. Его грудная клетка была статична. Тоффи не дышал.       Поразившая её в этот момент боль превратилась в нечеловеческий крик и неудержимый поток слёз, который хлынул из её глаз. Она упала на колени рядом с ним, и прижала мокрую трясущуюся ладонь к правой стороне груди, надеясь почувствовать слабые толчки сердца. Но под похолодевшими пальцами звенела тишина.       Её зрачки расширились от ужаса. Внутри что-то оборвалось. А потом… Её неумолимо сжали чьи-то руки, железная игла воткнулась в кожу и её куда-то потащили. Она не различала лиц, попадавшихся по пути студентов, пока её практически несли до полицейской кареты. Перед глазами стоял кровавый отпечаток её ладони на груди Тоффи.       Когда карета качнулась, трогаясь, Мун бросила последний взгляд на его тело, которое загружали в полицейскую повозку. Чуть выше на ступеньках стоял Людо и счастливо скалился, глядя в её бледное лицо, изрезанное тенью решётки.

***

      Веки Мун задрожали, и она прикусила внутреннюю сторону ладони. Зубы сжались, подавляя стон.       «Не время для этого, не сейчас».       Она дёрнула щеколду и окно открылось. Повеяло ароматом сырого дерева и дождевой воды. Холодный ветер обдул её горячую потную кожу. Девушка посмотрела вниз и у неё противно засосало под ложечкой.       «Всего один пролёт, ничего страшного!» — критично отметил разум.       Уже темнело. Ни шороха, ни звука волн. Буря улеглась. Не навсегда.       Мун спрыгнула вниз в вязкую грязную кучу. Она обернулась по сторонам, никого не было видно. Нужно торопиться, пока её не схватились. Она подняла голову вверх, на распахнутое настежь окно. Только бы записку не сдуло.       — Эй, ты! Совсем обалдела! А ну, прочь с дороги, — чей-то голос вывел её из ступора.       Прямо на неё неслась карета, выскочившая из-за поворота. Мун едва успела отрыгнуть в сторону под отобранную брань возницы. Она не успела испугаться, в висках билось столько не прошенных мыслей, что она с трудом понимала происходящее. Но отступать было уже поздно. Кинув ещё один неуверенный взгляд на полицейский участок, она развернулась и побежала вверх по извилистой наклонной дороге, окутанной дымкой, опустившейся на город.       Только через сорок минут следователь обнаружил записку, лежащую на его стуле.       Я возвращаюсь в университет. Если со мной что-то случится, то мои опасения насчёт Людо оправдались.