Монстры тама

День свадьбы Сциллой был благополучно проигнорирован, благо не пришлось даже рвать так и не пришедшее приглашение. Можно было бы, конечно придумать какой-нибудь план, как всегда, хитрый и коварный, и всё-таки пробраться на мероприятие с целью если не расстроить свадьбу, то хотя бы её испортить. Однако, видимо, ради разнообразия, верх в споре беспокойного сердца и хладнокровного разума одержал последний. Ненадолго, правда, ибо при первом же подвернувшемся случае Сцилла снова оказалась в гостях у Таркина. Всё получилось как-то… само собой, что ли? Поздно было называть глупостью первую встречу, но согласиться на вторую, а затем третью и все последующие… Первый шаг сделан, и отказываться… отказываться у Сциллы не было сил. Связанные с этими встречами слухи, возникшие сначала в канцелярии Мас Аммеды, а потом расползшиеся повсюду, всё же находились на приемлемом уровне, оставляемые чагрианином и всеми по-настоящему серьёзными людьми без внимания. Так что, пока Аммеда молчал, всё было в полном порядке. Хаос грозил начаться, когда однажды, по прошествии нескольких месяцев, на встречу с Мас Аммедой пришёл директор Кренник. Точнее, когда вышел от него, уже после состоявшегося разговора. Сцилла делала вид, что увлечена работой, более чем обычно, просто по самые кончики шпилек для волос, занята неотложными делами. Но директор, по всей видимости, уходить не собирался. — Что-нибудь ещё, директор Кренник? — подчеркнуто вежливо, с предписанной правилами приема посетителей улыбкой, спросила у него Сцилла. — Назначить вам время следующей встречи с господином Мас Аммедой? «Чашечку горячего кафа на ваш белоснежный китель? Утюгом пройтись по вашей самодовольной роже? Отрезать вам кое-что — очень нужное и любимое? Порезать на кусочки вашу женушку канцелярским ножом для бумаг? Всегда, пожалуйста, обращайтесь, господин директор». Орсон позволил себе подойти поближе, оглянувшись по сторонам. Удача явно сопутствовала директору, в приёмной на какое-то время остались лишь они вдвоём. — Встреча, пожалуй, не помешала бы, — произнёс Кренник, не синего нечеловека имея в виду, но Сциллу. — Какое время предпочитаете? — прежним тоном спросила Сцилла, стараясь не смотреть на Кренника. Тщетно. — Какое устроит господина Аммеду? — Как всегда, если вы помните, директор Кренник, — голос чуть дрогнул. В глазах засиял и тут же пропал, подавленный усилием воли, огонёк надежды. — Помню, — коротко ответил директор, доставая, словно волшебник, из кармана брюк, за неимением шляпы, маленький прозрачный шарик, хрустальный, наполненный меленькими синими цветами, в честь которых женщина и была названа. Протягивая шар Сцилле, поспешившей забрать его себе. Маленькие синие звезды с белыми точками в середине казались сейчас прекраснее всего самого красивого, что есть в этом мире. Ярче звёзд и бриллиантов сияли в своём маленьком мире, волшебном и очень хрупком, который было так легко разбить на маленькие кусочки. Яркие-яркие, синие-синие. Поспорить с красотой которых могли разве что глаза Орсона. — Это хорошо, директор Кренник, — ответила женщина. — Вам будут рады. *** Снова оказавшись поздним вечерним практически ночным гостем Сциллы, Орсон почувствовал себя, что называется, у себя дома здесь в большей степени, чем в квартире, хозяйкой которой теперь считалась Джин Кренник, в девичестве Эрсо. Удобнее и лучше директор ощущал себя разве что в своём рабочем кабинете или на строящейся (все ещё, хатт вас всех задави!) станции. Где угодно, где не приходилось разыгрывать роль любящего и заботливого мужа. Казаться лучше, сговорчивее, чем он есть на самом деле. Приходилось держать внутреннего монстра на коротком поводке, дабы невзначай не испугать «любимую» женушку. Сцилла монстров если и боялась, то успешно боролась со своим страхом, позволяя чудовищу быть грубым, несдержанным и настоящим. Даже приветствовала подобную горячность, особенно в спальне. Не сокрушалась по поводу прокуренного вдоль и поперек воздуха и безнадежно испорченного ковра, на который по временам падал пепел, нагоревший на сигарете настолько, что ни за что не успеть донести его до пепельницы. И уж конечно, здесь не было Лиры, всё ещё переживающей за выбор своей дочери. Была лишь голодная до ласки женщина, исступлённо шептавшая его имя и очень громко «певшая» любовные песни, установившая в своей квартире дополнительную систему звукоизоляции, дабы соседи не жаловались на слишком громкое выражение чувств. Жадная, ненасытная, жаркая как Мустафар, она встречала Орсона в своём любимом наряде — голой, презирая одежду, пусть и самую тонкую ткань, прозрачную и ничего ровным счётом не скрывающую. Ласковой кошечкой вилась вокруг весь вечер, выжимая до капли, выпивая до дна директора. Не оставляя для Джин ничего, даже на самом донышке. Сглупив в самом начале, теперь она вела себя умно и хитро, не пачкала рубашки Орсона губной помадой, душилась тем же, что и директор, парфюмом, не удерживала его понапрасну, когда Кренник уже собирался уходить от неё, не просила остаться хотя бы ещё на пять минут. Словом, не оставляла следов и не надоедала своему любовнику. И всё было почти хорошо, терпимо нервно, но ровно до тех пор, пока Сцилла не узнала о беременности Джин Кренник. Новость, которой Орсон совершенно не собирался делиться со своей любовницей, всё же стала ей известна. Чёрная дыра возникла в груди Сциллы. Нечто большее, чем ревность. Чернее злости, холоднее снегов Хота. У Орсона Кренника будёт ребёнок. А значит, Джин ещё прочнее войдёт в его жизнь и будет завоёвывать всё новые и новые позиции с каждым прожитым днём. Теперь не просто жена, а мать его ребёнка. Уважения потребует Кренник к своей супруге и не позволит ни словечка плохого в её сторону. Уже сейчас как-то сказал он: — Ты не думай о Джин. Ещё не строго, но предупреждающе. — Так вот почему ты пришёл ко мне, — голосом преступника, приговоренного к смерти, произносит Сцилла. Отрешённо, раздавленно. Почти смирившись со своей незавидной участью. — По техническим причинам… Орсон смотрел на Сциллу. Тлеющий огонек вместо обжигающего костра страсти. Пламя, лишённое топлива. Огонь, попавший под дождь — да что там, ливень! — жизненных обстоятельств. Причины, причины нужны были ей… Рафинированная и нежная Джин не могла утолить всей его жажды, даже при всём запале своей молодости. Да к тому же в теперешнем своём состоянии, боявшаяся сделать лишний раз неосторожный шаг, не говоря уже о более активной деятельности. Груз должностных обязанностей несколько умерял пыл директора, не оставляя много свободного времени для вольных мыслей и желаний, но всё-таки они были, никто не отменял их, скорее наоборот, они острее оттачивались, вонзая иглы нетерпения в тело. Остро наточенные ножи, с которыми так ловко умела обращаться Сцилла. — Я здесь, с тобой, и это всё, что тебе надо знать, — хрипло говорит Кренник, не желая тратить бесценное время на пустую болтовню. — Если тебя что-то не устраивает, могу не приходить совсем. Угроза, в серьёзности которой женщина сомневается. Но не рискует проверить на практике. И потому она умолкает, расстегивая китель Кренника, освобождая из плена петель пуговицы на его рубашке. Запуская пальцы в седеющие волосы, гладя морщинки, которые Орсон опасливо называет не иначе, как дефектами кожи. Вдыхает его аромат — запах сигарет и дорогого одеколона. Ощущать его ладони на своих бёдрах — великолепно, божественно, невероятно приятно. Оставаясь в счастливом неведении относительно того факта, что инициатором появления младшего поколения является сам директор, рассмотревший множество вариантов и принявший материнство в качестве подходящего для Джин занятия. Дабы у жены не оставалось времени и сил задавать глупые вопросы и слишком глубоко интересоваться работой Орсона или тем времяпрепровождением, что также выдается за рабочее, но на самом деле таковым не является. *** «Только не мальчик, пожалуйста, Сила, только не мальчик», — молила Сцилла, но боги галактики оказались глухи к её просьбам. Джин родила Креннику сына, названного вторым именем его отца. Калланом Кренником звался теперь самый страшный противник Сциллы, против которого у неё не было оружия. Однако страхи Сциллы в который раз оказались необоснованными. Встречи с Кренником продолжились, как ни в чём не бывало. Джин с головой нырнула в омут материнства, полагаясь на нянек только в крайних случаях. И практически полностью игнорируя мужские потребности своего супруга, что, конечно же, было большой ошибкой с её стороны. А потом была Джеда. Точнее, наоборот, Джеды не стало. «Звезда Смерти» была наконец достроена. Полевые испытания прошли успешно, но, по понятным причинам, не были широко освещены в СМИ. Точнее, совсем не были — под своим настоящим именем, а прокрались в сводки новостей и официальное сообщение в Сенате как «катастрофа на шахтах». «Несчастный случай, и Империя скорбит вместе со своими гражданами, оплакивая потери». Но были ещё слухи, тёмным, зловещим ветром носящиеся по коридорам власти, ветром, пронизывающим до костей. Вихрем, разносящимся за пределы Императорского дворца и Сената. Ветром перемен, долетающим до Сциллы и Джин разными путями, с разными последствиями врываясь в жизнь обоих женщин, разрушая одну и делая другую лишь крепче. Маленький счастливый мир Джин, сотканный из лжи, обмана и множества полуправд, рушился вслед за священным городом. Лира в спешке помогала собирать вещи, намереваясь спрятать дочь и внука от Кренника, от чудовища, создавшего разрушитель планет. Не переставая то ругать, то жалеть свою непутёвую дочь, глупую-преглупую. Однако побег так и не удался. — Что здесь происходит? — голос директора прозвучал обманчиво мягко. Чёрное на белом — сапоги ступали по мягкому ковру, направляясь к Джин. Женщина замерла и попыталась солгать: — Мы собираемся на прогулку. — Очень длительную, я полагаю? — Кренник выразительно посмотрел на объёмную, заполненную вещами сумку. Слишком большую, даже для прогулки с маленьким ребёнком на целый день. — Мы уходим, Кренник, — произносит Джин, находя в себе силы не бояться. — Вот как! Очень интересно… Когда ждать обратно? Ты же собираешься вернуться к любимому мужу? — Директор раскрыл для Джин свои объятия, но та совершенно не стремилась оказаться в них. — Нет, — глухо произносит она. — Что, прости? Я не расслышал. Кажется, ты сказала «нет»? — Я не останусь с тобой, Кренник, — громче и увереннее проговорила Джин. — Не останусь с убийцей. — Мне кажется, или ты была не в курсе, что я военный и что военным иногда, знаешь, обязанности у нас такие, приходится убивать врагов государства. — Жители Джеды все поголовно были врагами Империи? Или мой отец? — Джеда погибла в результате катастрофы в шахтах, дорогая моя, — терпеливо, словно неразумному ребёнку, начал объяснять Кренник. — А что до Галена, то с чего ты решила, что твой отец мёртв? В комнату вошла Лира, целясь в директора из бластера. — Ох, Лира! Приносишь с собой одни проблемы, как всегда. Но раз уж мы все здесь собрались, то уладим вопрос мирно, по-семейному. Может быть, перестанешь рисковать оставить свою дочь вдовой, Лира, и опустишь пистолет? — Уж лучше вдовой, чем с таким чудовищем, как ты! — Лира, Лира, Лира, до сих пор не можешь смириться с выбором Джин? Как бы немножко поздно протестовать, ты не находишь? — Никогда не поздно исправить совершённую ошибку. Спокойствие директора выводило Лиру из равновесия. Что тому и требовалось. — Гален, мой дорогой друг, и вправду мёртв. К моему глубочайшему сожалению. И умер он по вине мятежников, напавших на имперскую лабораторию. — Нет, это не может быть так. Ты лжёшь, Кренник, — проговорила Лира. — Чистая правда. А теперь отдай мне, пожалуйста, бластер, Лира. С технической точки зрения, директор в самом деле сказал правду, бомбы Альянса убили Галена Эрсо. О том, что до этого состоялся безжалостный расстрел остальной группы учёных, работавших над созданием оружия для боевой станции, женщинам знать было не обязательно. Разобраться мирно и тихо не получилось. Почему-то это совершенно не удивило Кренника. В комнату, спутав все планы, вбежал маленький мальчик, бросившийся с криком «папа!» навстречу Креннику. Отвлекая Лиру, заставляя Джин оставить свои попытки незаметно забраться в тыл и ударить директора по затылку чем-нибудь тяжёлым, например, декоративной вазой, без особого дела стоящей на полке, и броситься к сыну. Давая Креннику возможность вытащить бластер и выстрелить в Лиру, снайперски точно попав в голову. С глухим стуком тело падает на пол, слышится истошный крик Джин. Которой теперь всё равно, кто там стрелял по Джеде. Преступление галактического масштаба меркнет в сравнении с непосредственно только что произошедшей расправой. Джин прижимает к себе испуганного, плачущего ребёнка. Слезы нескончаемым потоком текут по её щекам, а рот извергает проклятия. — Джин, успокойся, — произносит директор. Тяжко вздыхая по поводу безнадежно испорченного ковра, с дорогой ткани совершенно невозможно оттереть кровь без того, чтобы не нарушить рисунок. И, конечно же, ещё больше огорчённый реакцией Джин, у которой наконец-то открылись глаза на правду. Жаль, но, похоже, придётся расправиться со всем семейством Эрсо. А какие были надежды, какие перспективы! — Ты и меня убьешь, ублюдок? — Джин, дорогая моя, не говори глупостей. — Директор подошёл к супруге, надеясь её успокоить. Ласково касаясь щеки. — Не трогай меня, сволочь! — Джин. — Терпение директора было готово лопнуть в любой момент, но в руках она продолжала держать самое ценное, того, кем Кренник не хотел бы рисковать без особой надобности. Он прикоснулся к ней снова, разжимая руки, обнимающие Каллана. — Отдай, пожалуйста, моего сына. — Это мой сын! И я не позволю, чтобы ты вырастил Каллана таким же, как ты. — Джин, — повторил Кренник, добавляя в голос строгости. — Ты же знаешь, я сторонник полных семей. У ребёнка должны быть оба родителя. Не лишай Каллана матери, пожалуйста. Джин, казалось, заколебалась, ослабила хватку. Кренник воспользовался моментом и вырвал сына из её рук, привлекая к себе. Взгляд Джин обратился к мёртвой, убитой Орсоном, матери. Руки ощутили пустоту, но было слишком поздно вернуть себе самое большое своё сокровище. Доверять ей после неудавшейся попытки побега было бы глупо. В конце концов, ухитрился же Гален обманывать его все эти годы и устроить ловушку в конструкции станции, несмотря на то, что Джин, его догорая и обожаемая Звездная пыль, стала супругой директора. То, что дочь может научиться лгать, как отец, в этом Кренник не сомневался. Бороться с диверсиями и у себя дома директор не собирался. Лучше покончить с этим здесь и сейчас. Злость и ненависть горели в глазах Джин. — Ты чудовище, — повторила она с отвращением. Затуманенный потерей разум не мог просчитать негативные варианты подобного — неверного — ответа. Кренник выстрелил. — Но иногда бывают исключения, — произнёс директор. Успокоить сына удалось не сразу, но всё-таки удалось. *** — Это был несчастный случай, — в который раз повторил директор. Следователь не очень-то верил, но давать оценку происшествию не торопился, восстанавливая последовательность событий по рассказу Кренника. — Это был несчастный случай, — повторял Орсон вновь и вновь, когда его спрашивали о случившемся. С нетерпением ожидая того момента, когда всем надоест задавать вопросы. — Это был несчастный случай, — задумчиво произнёс гранд-мофф Таркин, ознакомившись с показаниями подозреваемого. Превосходный случай избавиться от давнего соперника представился губернатору, и он собирался им воспользоваться. Пальцы отбили короткую дробь по столешнице, набрали несколько цифр на панели вызова. Последовательность, которой, вероятно, Таркин, несколько злоупотреблял, успев выучить наизусть за последние несколько лет, наряду с секретными военными кодами. Нехорошее предчувствие легонько кольнуло в самое сердце, когда Сцилле пришёл вызов от губернатора. Встречаться с гранд-моффом, мягко говоря, не хотелось. Последнее, что ей нужно было — это очередной вечер в компании Таркина, сейчас, когда Кренник оказался вновь свободен, теперь и официально. Пусть и находясь под подозрением в убийстве собственной жены и тёщи. Но отказать и не прийти в гости к губернатору она всё же не могла, пока не могла, надеясь со времен найти способ закончить затянувшиеся отношения с Алдераанским палачом. Выстрел «Звезды Смерти» на полную мощность как-то поубавил решимости… — Вы хотели меня видеть, Уилхафф? — осторожно спросила женщина, переступая порог апартаментов. Губернатор привычно приветствовал её поцелуем в щеку, скрывая своё, едва проскользнувшее, недовольство тем, что это, кажется, оставило гостью равнодушной. Ведь она не погладила в ответ своими нежными пальцами щеку губернатора, как бывало обычно при их встречах. Белое — любимой марки Сциллы — вино наполнило бокалы.  — Что же, полагаю, вас можно поздравить, милая моя, — проигнорировав вопрос женщины, точнее, отложив его чуть на потом, спросил губернатор. — Директор Кренник теперь свободен. — И? — Она сделала пару глотков вина, решив загнать плохие предчувствия куда-нибудь подальше. Губернатор не ответил, ожидая продолжения. — Не думаю, что он захочет снова связать себя узами официального брака. — Но ведь вам это и не очень-то нужно, моя дорогая? — Голубые глаза внимательно, терпеливо смотрели на собеседницу. Губернатор старался не испугать её раньше времени. Надеясь в какой-то степени на то, что запугивать и не придётся. Прикидывая, какова вероятность того, что Сцилла послушается голоса разума и выберет в итоге сильнейшего из них. Гранд-моффа вместо адмирала. Того, в чьих руках гораздо больше власти и влияния. — Абсолютно не нужно, — ответила она, соглашаясь с губернатором. — Но что-то подсказывает, что не ради того, чтобы узнать моё мнение по этому вопросу, вы позвали меня, Уилхафф. Так что же, на самом деле? — Я хочу попросить вашей помощи, моя милая, прекрасная Сцилла. — Губернатор взял её ладони в свои, поднёс к губам, начал целовать, легонько касаясь кончиков пальцев. Последние чуть дрожали, но, по крайней мере, не предприняли попыток к бегству. Уже хорошо. Хотя раньше было лучше, когда тонкие женские пальчики сами бросались в атаку, молили о ласке в каждом своём движении, дрожали от страсти и нетерпения, а не от нервного напряжения — предвестника страха. — И чем же я могу помочь вам, Уилхафф? — Она продолжала называть его по имени, пытаясь, вероятно этим придать себе смелости. В самом деле, имя звучало не так уж и страшно, не так бескомпромиссно, как Таркин, не так тяжеловесно, как гранд-мофф или губернатор. — Сущие пустяки, — гранд-мофф оторвался от своего увлекательного занятия, пристально посмотрел на Сциллу, словно гипнотизируя её своим взглядом, — вы вытянете из директора признание в убийстве. Настоящее. Сцилле стало страшно, по-настоящему теперь. Разговаривать с человеком, ответственным за геноцид в планетарном масштабе, было само по себе делом рискованным, но ответить ему отказом — было настоящим самоубийством. — Нет, — сказала она. Голубые глаза потемнели. И женщина поспешила добавить, объясняя причины отказа, надеясь, что он поймет всю её никчёмность в качестве шпиона. — Я не смогу, у меня не получится. Кренник ни за что не проговорится, даже мне. Никому. Пальцы задрожали сильнее, Таркин стиснул их, чтобы не нервировали. — Вы уж постарайтесь, моя дорогая, — голос растерял остатки нежности, едва-едва оставаясь на грани деликатной вежливости. За которой в случае неудовольствия гранд-моффа могло теперь последовать грозное «стрелять по готовности». И хотя в данном конкретном случае до глобальных катастроф дело не дойдет, но всё же последствия могут быть крайне неприятными. — Или вам надоело ваше уютное местечко в офисе Мас Амедды? Готов поспорить, что нет. Вы ведь не хотите и вправду потерять работу? Вас вышвырнут, и на ваше место выстроится очередь из желающих. По-хорошему не получилось, и пришлось перейти к угрозам. В зелёных глазах отразился испуг, настоящий, не наигранный. С отчетливым осознанием, что ведь не поленится губернатор и исполнит свою угрозу, и некому будет заступиться за Сциллу, имени которой никто и не вспомнит. — Не думаю, что в этом случае директор пожелает оказать вам какую-либо помощь. Это уж точно, Кренник не станет решать её проблемы, ведь это такая вещь, с которой каждый вынужден разбираться сам. — Подумайте хорошенько, прежде чем ответить, Сцилла. — Таркин отпустил, наконец, её пальцы. Она крепко сцепила ладони, чтобы унять дрожь. — Я могу попытаться, но не могу обещать, что Кренник скажет мне правду, — произнесла она, стараясь не смотреть в глаза гранд-моффу. Таркин взял её за подбородок, легонько, разворачивая так, чтобы она смотрела прямо ему в лицо. — Уж постарайтесь, милая моя. Это в ваших собственных интересах. — Что-то я в этом сильно сомневаюсь, — проговорила она. Но губернатор не счёл нужным ответить на подобный комментарий. *** Когда все-все-все ушли, оставляя Кренника наедине с его горем, в квартире у него оказалась лишь Сцилла. — Тебе очень идёт чёрный цвет, Орсон, — произнесла она, вместо фальшивых соболезнований. Слова сочувствия всегда давались ей с трудом. Она налила Креннику виски со льдом, подала бокал и устроилась рядом, на белом диване, цвет которого так не подходил к траурному дню. Голубые глаза с интересом смотрели на женщину. Многотонная усталость после длинного-длинного дня, казавшегося бесконечным и мрачным, виднелась не только в глазах, но и в каждой морщинке, в каждом движении директора. Он выпил виски, развязал надоевший до чёртиков галстук. — И что тебе надо от меня сегодня? — спросил Кренник, в общем-то, догадываясь о намерениях и желаниях гостьи, которой давно пора было уйти вслед за остальными. — Знаешь, чем хороши похороны? — вместо ответа спросила она, положив голову ему на плечо. — И чем же? — меланхолично спросил Кренник. Не то чтобы сильно переживающий по скоропостижной кончине, постигшей Джин и Лиру, но смертельно уставший разыгрывать из себя убитого горем вдовца, скрывающего свои страдания под маской сурового военного. Хотя маска и не была таковой — кажущаяся всего лишь личиной, она была меж тем настоящей. Несгибаемый стержень внутри — характер. — На них можно прийти без приглашения, — ответила Сцилла, вызвав на губах у Орсона тень улыбки. Мужчина и женщина отражались в зеркале. Чёрное на белом. Возможно, могло быть наоборот — белое на чёрном? Было бы неплохо — белый адмиральский мундир и светлое, пусть и не свадебное, платье… Какое-нибудь торжество, не отмеченный в календаре, но личный, только их праздник, исключительно для двоих. Очень закрытая приватная вечеринка. Ведь всё могло быть именно так. Особенно теперь, когда Джин Кренник исчезла. И Сцилле совершенно наплевать, что наверняка это был никакой не несчастный случай. Но и не преднамеренное убийство. Что-то среднее между двумя противоположными вариантами. — Я пришла утешить тебя, Орсон, — произнесла она, перебираясь к нему на колени. Заглядывая в его голубые, невозможно, просто нереально голубые глаза. И чувствуя, что не может предать его, даже попытаться это сделать. — Но он же тебя предал, — прошептал её внутренний голос, почему-то похожий на голос Таркина. Справедливый аргумент, который Сцилла оставила без внимания, приказав внутреннему голосу заткнуться. Но задать вопрос всё же следует, дабы предпринять хотя бы видимость попытки выполнить свои обязанности и вытянуть из директора правду. И сделать так, чтобы Кренник ни за что не сказал эту самую правду, продолжая придерживаться своей официальной версии. — Как всё было на самом деле? — спросила она, положив одну руку на плечо Креннику, а второй коснувшись приколотого к платью декоративного цветка, в котором было спрятано записывающее устройство. Директор заметил, директор догадался. Директор притянул женщину к себе ещё ближе и проговорил прямо в скрытый микрофон, чётко и ясно:  — Это был несчастный случай. Фраза, приведшая Таркина в бешенство, когда гранд-мофф прослушивал разговор. Какое-то извращённое чувство заставило его дослушать до конца всю запись, хотя дальше не было ничего, кроме горячего шёпота взаимных комплиментов, вздохов и ахов, скрипа кожаного диван и прочей аудиопорнографии. — Я сделала всё, что смогла, — проговорила Сцилла, когда запись кончилась, насмешливо разводя руками. — Не получилось. Таркин с сомнением посмотрел на женщину. Нехорошо так, откровенно зло и пугающе. Но либо это не очень на неё действовало, либо сейчас, когда не надо было, она искусно притворялась. — Убирайся, мерзавка, — гневно произнёс губернатор, и Сциллу не пришлось долго уговаривать. Она пулей выскочила в коридор и нетерпеливо ждала, пока дроид-слуга откроет ей дверь, выпустив из логова разъярённого хищника. Рука гран-моффа легла на талию женщины, привлекая к себе. Хищник явно передумал отпускать свою жертву просто так. Без маленькой мести, без пусть и крохотной, но приятной подлости. Женщина попыталась вырваться, но руки держали крепко, не давая освободиться. Не давая даже надежды избавиться от железной, уверенной в своём праве сильного, хватки. — Отпусти меня, Таркин, — потребовала женщина. — Я не хочу! — Меня мало волнуют твои желания, — проговорил гранд-мофф, разворачивая женщину лицом к себе. Впиваясь настойчивым поцелуем в губы, забыв о деликатности, кусая до крови. Совершенно не церемонясь, разрывая ткань платья, чтобы добраться до цели. Потащив её в спальню, не для её удобства, но для своего собственного. Женщина упиралась, пытаясь сопротивляться, пускала в ход свои кулачки, но удары лишь раззадоривали губернатора. Разозлили лишь острые ногти, мазнувшие по щеке, оставляя царапины. Таркин ударил в ответ, гораздо сильнее и ощутимее, не боясь испортить красивое личико, скорее наоборот, намереваясь оставить на теле отметины — синяки, царапины, ссадины, следы укусов. Чтобы дать понять Креннику, что не только «Звезду Смерти» у него отобрал Таркин, но и любовницу. Маленькая, подленькая, но от этого не менее приятная вендетта. Он отпустил её только для того, что бы избить, не сильно, всего пара ударов, ломать до конца — в этом не было нужды, всего лишь напомнить, кто здесь главный. Затем он снова взял её в руки, сжав посильнее, ощутив уже гораздо более слабую попытку к сопротивлению. Бросая женщину на кровать, спешно раздеваясь, смотря на неё, тщетно пытающуюся предпринять попытку к бегству. Бежать некуда, дальше, за мягкими подушками, лишь стена. Но женщина не собирается сдаваться просто так, сопротивляется, однако это только ещё больше распаляет гранд-моффа и уж точно не останавливает. Нет ласк и долгих растянутых прелюдий, которые она так любит. Нет нежного и терпеливого Уилхаффа, ласкающего её тело язычком от кончика носа до кончиков пальцев на ногах. Нет горячих ладоней, бережно и осторожно сжимающих её грудь, ласкающих живот, проводящих по бёдрам, поглаживающих ножки. Прежде чем перейти к главному. Есть только Таркин. Жесткий и требовательный. Резкий. Нетерпеливый. Острый. Таркин делает ей больно, и ему нравится делать ей больно. Нравится слышать стоны, срывающиеся на крик. Нравится это полусопротивление, полусогласие. Нравится заставлять её наслаждаться при всём первоначальном нежелании. И есть лишь один способ, которым ей остается сопротивляться. Она подается вперёд, подстраиваясь под выбранный ритм, обнимает за шею, непритворно ласково. Скрещивает ноги у него за спиной, усиливая возможности получения удовольствия. Кажется, отдается на добровольной основе. Но это лишь обман. Ложь, которую она не намерена скрывать, ложь, которой она хочет поделиться, чтобы хотя бы отчасти испортить момент торжества. — Орсон, — произносит она, поддаваясь реакциям кожных покровов тела. Получая за это ещё один удар, разбивающий верхнюю губу. Он приносит ей потом мешочек со льдом, прикладывая тот к распухшим губам. Хотя не помешало бы приложить лёд и к другим пострадавшим местам. Она лежит на кровати, скрестив на груди руки, скорее инстинктивно, надеясь хоть на иллюзию безопасности. Она не хочет казаться слабой, но по щеке предательски бежит, словно из плена, слеза, скатываясь на подушку. — Прими душ и убирайся, — произносит гранд-мофф как-то слишком спокойно и равнодушно. Она подчиняется, заставляя себя подняться с кровати и проследовать в ванную комнату. После находит там же аптечку и кое-как заклеивает особо бросающиеся в глаза повреждения. Порванное платье надевать не хочется, но другого выбора нет. Таркин пьёт каф и с непонятным, не поддающимся расшифровке выражением лица смотрит на истерзанную жертву. Сожаление? Сочувствие? Раскаяние? Нет, ничего даже близкого нет в его взгляде. Скорее уж злорадное удовлетворение. Садистский экстаз. Однако выпускать на улицу её в таком виде всё-таки неприлично. Таркин накидывает ей на плечи один из своих плащей, гражданский, ловко скрывая следы своего преступления. Проявляя остатки галантности, будто в насмешку. — Я пришлю вам счет за платье, губернатор, — произносит она, давая понять, что с ней не всё так плохо, как может казаться с виду. — Не сомневаюсь, моя дорогая, — в тон ей, с лёгкой насмешкой отвечает губернатор. Хотя ему не очень-то весело. Она уходит, и какая-то странная горечь — наверное, от плохо сваренного кафа? — остается на языке у Таркина. Всё-таки ему больше нравилось, когда она звала его Уилхаффом. Совсем неуместная мысль, которую Таркин заставляет исчезнуть. *** Карточкой-ключом директор Кренник открывает дверь, в прихожей снимает перчатки и плащ, ставит на маленький столик набор «вечернее настроение» — бутылку вина, сладости и фрукты. Расстегивает китель, вешая его на привычное место. Собираясь сделать сюрприз своей любовнице, но удивляет его она. — Орсон, сегодня не лучший вечер для встречи, — произносит она, не выходя, против обыкновения, встречать своего самого долгожданного гостя. — Вот как? Позволь узнать, почему же? — После недолгих поисков женщина обнаруживается в гостиной. Сцилла стоит к директору спиной, в длинном однотонном шелковом халате, явно что-то скрывающем. Но опять-таки не как обычно, соблазнительные изгибы своего тела — и их тоже, в конечном счете, но всё-таки не их. Длинные волосы собраны вверх, скользкая ткань предательски сползает, обнажая плечо, женщина поспешно поправляет ткань, возвращая её на место, туже затягивая тонкий поясок. На белой коже Кренник замечает след от удара, слишком сильный, чтобы оказаться случайным ушибом. — У меня выходной, — неловко пытается пошутить женщина. — И ты не рада меня видеть, Ци? — спрашивает директор, решив пошутить в ответ. — Кто ты, и что ты сделала со Сциллой?  — Вот и мне интересно, — раздается голос женщины, она рискует повернуться, хотя ужасно не хочется этого делать. Но ещё больше не хочется, чтобы Кренник ушёл сейчас, не дождавшись вразумительных объяснений. Разбитая губа уже начала заживать, синяки сменили свой первоначальный цвет на жёлтый, что свидетельствовало об их скором исчезновении. На шее виднелись следы попытки удушения.  — Кто сделал с тобой это? — Вопрос, на который ей не хотелось бы отвечать.  — Ты же знаешь, Орсон, как я ненавижу отвечать на вопросы… — сделала она попытку уйти от правосудия. Не получилось.  — Кто это сделал? — повторил Кренник. В голосе звучала сталь. Холодная, уже прошедшая процесс ковки и ожидающая только переплавки.  — Таркин. Где-то на Хоте в этот момент сходит лавина, погребая под собой всё и вся, чему не посчастливилось оказаться у стихии на пути. Песчаная буря на Татуине заставляет прятаться всё живое, зарываться поглубже в свои норы, забиваться в самые дальние, безопасные, щели. В одном из полушарий Корусканта проходит грозовой фронт.  — Я убью этого ублюдка! — Пальцы директора сжимаются в кулаки. Но смерть обходит гранд-моффа стороной. Пока, по крайней мере, как всегда, выжидая положенный срок и подходящую возможность. Первоначальная ярость уходит на второй план, вместо неё на свободу вырывается рой вопросов. «Мои вопросы взрываются…» — невольно вспоминает Сцилла.  — Как это случилось? — спрашивает Кренник опасно спокойным голосом. Заставлять повторять дважды — опасно, почти смертельно, и потому Сцилла отвечает сразу. Хотя директор и без того догадывается, как всё могло быть.  — Я принесла гранд-моффу запись.  — Так я и думал, что это его грязный фокус с прослушкой.  — И как нетрудно догадаться, он был не в восторге от того, что услышал.  — Вероятно. Что же было дальше?  — Он сказал, чтобы я убиралась. Что я и поспешила сделать. Но потом… — Она продолжила после секундной заминки: — Он передумал меня отпускать просто так.  — И ты сопротивлялась, по всей видимости, его намерениям?  — Как видишь, Орсон. Это не особенно мне помогло. Но всё же. Зловещая тишина повисла на тоненькой ниточке, заинтересованная тем, что же произойдет дальше. Кренник потянул за пояс, развязывая его. Ткань поползла вниз, обнажая избитое губернатором тело. Сцилла не хотела, чтобы он видел её такой. Чтобы видел её жертвой, избитой и изнасилованной другим мужчиной. Делай что хочешь, но не признавайся в содеянном. Таркин оставил следы в этот раз, не исключено, что намеренно, с умыслом — конечно же, злым. Но ведь это была и её собственная месть, неуклюжая, правда.  — Полагаю, раньше Тракин вёл себя куда более любезно, — глухо, с интонацией нескрываемой ненависти выделяя имя своего врага, произнёс Кренник.  — Насколько это было возможно, — голос прозвучал как-то механически, каждое слово было скупо отмерено.  — И… как часто губернатор проявлял свою благосклонность?  — Я не считала.  — Вот как, она не считала! — Огоньки злобы всё сильнее разгорались в глазах Орсона. Обещая вспыхнуть пожаром. Голубые глаза, столь любимые Сциллой, теперь пугали её, но она не хотела бояться их. Кого угодно, только не Орсона Кренника. Сцилла ожидала, что он может ударить её. Наорать на неё. Убить. Уйти. Но директор не сделал ничего из перечисленного. Взглядом, острым как нож, смотрел он на женщину. Поманил её к себе — жест, которому невозможно противостоять. Сцилла с опаской подошла к мужчине, внутренне сжавшись от страха, что он её ударит. Может быть, ограничится пощечиной, но ударит. Вместо удара последовали нежные, бережные, будто он боялся сделать ей больно, объятия. Вот сейчас он сожмёт слишком сильно и сломает ей шею. Но ничего подобного. Сцилле показалось даже, что пальцы Кренника дрожат, боясь прикасаться к ней. Ласково, аккуратно всё же касаются плеч, гладят руки, спину. Поцелуи скользят по шее, невесомо и мучительно нежно. Заставляя страхи и её саму таять от подобного с собой обращения. Мягкий диван, как всегда, к вашим услугам. Идиллию нарушает очередной вопрос.  — Почему именно Таркин? — спрашивает Кренник, целуя плечо. — Чтобы разозлить меня, заставить ревновать, да?  — Маленькая женская месть за… — Кренник не даёт ей произнести имя Джин вслух, предостерегающе приложив к губам любовницы палец, который она целует.  — Это была вынужденная мера, ты же понимаешь, Ци, — говорит директор, проводя пальцем по чуть приоткрывшимся губам женщины.  — Понимаю, но это не очень-то помогает, — отвечает она, чуть отстраняясь от Кренника. Но только для того, чтобы было удобнее расстегивать пуговицы на его рубашке.  — Допустим. В свою очередь я могу понять твой выбор в тот вечер. — Директор перехватывает инициативу и справляется с превосходящими силами противника — пуговицами на рубашке и молнией на брюках. — Но ведь та встреча не стала последней. За ней последовали другие. Почему? Вопрос, который она ненавидит больше всего.  — Ты же знаешь, Орсон, я умираю без любви.  — Слишком хорошо знаю, — соглашается мужчина, прекрасно зная, что прячется за этим романтическим словом в понимании Сциллы. При всей свободе взглядов и некоторой, довольно большой, доле распущенности, предпочитающей щадящие слух слова и сочетания слов. «Любовь» вместо «секс». — Но почему именно Таркин? Почему эта полувысохшая мумия? Сцилла убирает упавшую на лоб директора прядь волос, невольно задаваясь вопросом, через сколько лет Кренник поседеет полностью.  — Каждый раз, когда я была с ним, глядя в его глаза, как в твои сейчас, я видела тебя, Орсон. Каждый раз.  — Это не ответ, — чуть резче, чем хотел бы, проговорил Кренник.  — Другого у меня нет, — она провела рукой по спине директора, завершая путешествие на его ягодице. — Ты мне нужен, Орсон. По-настоящему, только ты. Зелёные глаза были полны обожания и надежды. Ожидания чуда. Единственного, в котором она ещё не разуверилась. Чуда, без которого вся её жизнь теряла если не смысл, то яркие краски. Чуда, которое мог подарить только любимый мужчина. «Я люблю тебя, Орсон», — признание, которому она не позволяет сорваться со своих губ, ибо оно может всё испортить. «Любовь» здесь как «любовь» без всяких замен. Но слишком опасно произносить подобное вслух. «Никому тебя не отдам, Ци. Ты только моя!» — ответное, также не озвученное. Слишком опасное, делающее директора уязвимым. Открывающее его слабость, но ему нужно быть сильным, если он намеревается, а Кренник, несомненно, намеревается, добиться гораздо большего в своей жизни, чем имеет сейчас. Потом, после нескольких часов, проведённых вместе, директор уходит. Как всегда. Пора бы привыкнуть, но чувство блаженства и бескрайней радости длится не очень продолжительно в масштабе человеческой жизни. Почему? «Потому что ты уходишь от меня, Орсон, всякий раз. Вот почему. В то время как почетная обязанность уходить от Таркина достается мне».