let him increase the light behind your eyes

Снаружи пролетела очередная бешеная иномарка и насмерть сбила попытки Уэя старшего провалиться в сон. Омега перевернулся с одного бока на другой и мученически простонал, как только провёл рукой по недовольно бурчащему животу: когда это полночь являлась подходящим временем для поиска приключений? Следовало найти что-то поесть. Днём ранее, когда Джерард переступил порог родной обители, Донна не обладала чересчур огорченным из-за пропажи сына видом: снова пьяная и какая-то воодушевлённая, она суетливо бегала по «квартирке», набирая разные вещи в сумку, только вот непонятно для чего. Измена и не думала возникать на её лице, как будто дети должны вернуться со школы только через час на специальном жёлтом автобусе. Старший сын, не разуваясь, побрел в комнатушку, где, кроме сплошного уныния и гнёта, его никто не ждал. Семейка Уэев не сделала ни одной новой фотографии за три года. Старые же натирали душевные раны Джерарда солью. Он смотрит на то, как коротенькие ножки малыша Майки свисают с высокой качели; видит себя, смеющегося, и вспоминает, как любил раскатывать младшего брата до тех пор, пока его панический визг не долетит до ушей родителей, и они не прибегут на помощь. Любил. Доколе бедолагу-братика не забрали на скорой с вырывающимся из груди сердцем в аномально буквальном значении этого фразеологизма. «Это я виноват. Я должен был в самом начале отправить его к врачу, а не пытаться бороться с врождённым недугом в одиночку. Как он там без меня, в реанимации? Я гол как сокол, потрачу последние гроши на ужин, так что ещё не скоро можно будет задуматься о визите к мелкому. Хоть бы тех денег, которые я вложил, хватило на все препараты, хоть бы Майки держался молодцом. Он будет. Братец ещё дважды переживет меня! Вот же отстой.» — и вот в этом духе целые сутки. Как только Джерард открыл настежь входную дверь, его встретило бликами звёздное небо. Красноволосый попятился назад, будто боясь дуновения ветра, что пытается вывести его хлипкое тельце на локацию опасного переулка. В карманах пусто, а в кулаке крепко сжаты два доллара, найденные ранее в луже на какой-то парковке. Паренька просто разрывала на молекулы идея просрать их на проезд в одну сторону до RedLamp, построить на протяжении нескольких минут глазки хорошо знакомому бармену и бесплатно нажраться до беспамятства любимым джином с тоником. Да-а, это был бы роскошный досуг: ночью на скамейке у клуба не холодно из-за выпитого, да и можно заранее прихватить с собой рюкзачок, забитый старым пледом. К дяде Доркасу «растолстевший» стриптизер точно бы не поперся: денег от родственничка не дождёшься даже за спасение его собственной жизни. «Я только приезжаю в клуб, эдакая отчаявшаяся пустышка, сажусь за барную стойку, как вдруг ко мне, как в сказке, подбегает Фрэнк и, обнимая, с облегчением говорит, что счастлив найти меня здесь после долгих часов поиска. Ну да, конечно. Ах, если бы мои мысли имели свойство моментально реализовываться, я бы на всех парах мчался бы в место, которое так ненавижу. Но о чуде не может быть и речи, оно и так оккупировало мой живот.» Живописная ночь: в основном ровная трасса, освещённая яркими ночными фонарями, она верно служит несущимся на заоблачной скорости тачкам. Шуршат от ветра разные зелёные кустики, разносится лёгким уличным ароматом и впитывается в одежду людей озон. Джерарду удалось приобрести хороший слайс пиццы всего за один доллар в близстоящей забегаловке, а в Чайнатауне Уэй нашёл пачку орешков в нуге и заплатил за неё девяносто девять центов. Он уже не думает ни о состоянии плода, ни о своём собственном здоровье: ему похер, главное, чтоб ничего не мешало хотя бы существовать. Сдерживать тихое рыдание как клич о беспомощности. Подросток потерял единственную веточку, за которую он только начал цепляться. Уповать на какие-либо неожиданно зародившиеся чувства со стороны отца своего ребёнка Уэй даже не пытался: это глупо, на невозможных чувствах и базируются сказки. А теперь? Какого чёрта вся несправедливость этого грёбанного мирка обрушилась на него подобно верхушке навалившего снега с горы?! Жующий тесто Джерард не заметил, что еле тёплая пицца в его пальцах стала на пару оттенков солонее, чем была. Очень сладок дым единственной сигареты, одолженной у ночного прохожего безвозмездно. Этот бастард вновь закурил, не раздумывая над тем, какого мнения сейчас о нём его чадо. — Никому мы не нужны, пузырёк. Даже друг другу. Думать о том, что ни один ребенок, даже с самым скверным характером, не заслуживает наказание в роли матери мужского пола, красноволосому помешало напряжение внутри; самокрутка с крепким табаком выскользнула у него из пальцев, а рот, из которого сразу же повалил горький дым, застыл в открытом положении. Если приподнять футболку, можно явно рассмотреть торчащую под кожей маленькую конечность, доставляющую подростку просто вселенский дискомфорт. Радовало, наверное, только то, что это реальный нормальный ребёнок, который ни в чем не уступает тем детям, которые зародились в женской матке. Так показало первое УЗИ. — Маленький ты, бля-..ин, нахал. Сто процентов от Фрэнка, — Джерард мягко ткнул пальцем выпуклость, и она сразу же исчезла. Это поразило Джерарда даже больше, чем тот факт, что он разговаривает с женской обязанностью в своём теле, да ещё и перебирает словами. — Так, нам пора домой.

***

Сквозняк нарочно бросил входную дверь, и та с грохотом ударилась о раму. Уже вошедший Джер, следовательно, скривился от шума и уже поспешил запереться в своей комнате, но в жизни всё так просто не бывает. Возле кресла для чтения, по классике, зажглась лампа и раздался сиплый голос: — Ну и какого дьявола ты тут шаришься? Иди гуляй дальше! — Чт-.. вы вообще кто?! — Уэй подпрыгнул от неожиданности. Его излюбленное креслице в зеленую клетку продавливала туша незнакомого мужика. — Биф Биттер, к сожалению, не к твоим услугам, цветочек. Залетевшего с улицы свежего воздуха было несносно мало, чтобы выветрить спертый запах пота и перегара. Подросток догадался, что уставший купидон запустил наобум стрелу в сердце его матери и в плоскую задницу этого «красавчика». На нем была пыльная одежда, его сальные (или же чересчур оснащённые гелем?) волосы, завязанные резинкой для бумаги, казались мокрыми. Когда второстепенный персонаж поднялся, Джерард смог рассмотреть долговязую фигуру и огромный красный кранообразный нос перед тем, как его схватили за горло и прижали к стене. — Твоя мать прошлой ночью мне весь мозг исклевала из-за того, что ты не ночевал дома, ублюдок! — процедил посторонний мужчина так, что на лицо парня попали брызги его вонючей слюны. — Это мешало мне сосредоточиться... — Не её дело, где я провожу своё время! Убери руки, — наверное, с трудом выдавленная фраза была лишней, ведь эффект от неё оказался противоположный ожидаемому. В голове Биттера плавали долги, проигранная в карты развалюха-Камаро, отсудившая всё имущество бывшая жена и прочие проблемы этого типа. Обескураживала лишь недавно нарисовавшаяся жантильная любовница, а в придачу к ней — говорящая груша для битья. Как только Джер ощутил свободу дыхательных путей, он пошатнулся от сильного удара в глаз, но не упал, ведь его схватили сразу же за поражённую зону. Подросток болезненно простонал. — Боже, ну что я тебе сделал?! Мужик с бешеными глазами стукнул Джерарда затылком о деревянную дверь, и второй уже не сомневался, что на том месте выскочит шишка. Надо что-то делать. — Фу, ты ещё и смалишь. Не стыдно перед матерью? — Понял, виноват, загулял. Я сейчас просто пойду в комнату и не буду мозолить тебе глаза, окей? Только хватит строить из себя вожака стаи, — примерно все ухажёры Донны были такими. «Добытчиками». — Если я заставлю тебя сожрать пачку сигарет, может быть, тогда ты поймёшь, что они вредны для здоровья, а? Доставай! Омега на удивление ловко выплыл из ослабленной хватки и уже был в нескольких шагах от своей комнаты, дверь от которой закрывалась на ключ. Однако, у маминого бойфренда были другие запросы. Он желал напиться энергией и чужой болью. — Нет у меня никакой пачки, — выдохнул Уэй, впервые в жизни радуясь отсутствию денег, — я попросил прохожего дать мне одну. Шустрый Биттер в секунду очутился рядом с парнем и зарядил ему обеими ногами по двум коленным суставам, вследствие чего Джерард рухнул на пол. «Мы ещё не договорили.» Ну почему им всем так хочется быть плохими парнями из мира синематографа? Из глаз бедняги брызнули слёзы, так больно и страшно за себя ему ещё никогда не было: даже изнасилование показалось лучше, чем возможная кровавая сцена, которую он мельком успел представить. Весомый удар в ключицу, а затем в голову. Нападающий что-то рассказывает, похаживая вокруг да около своей окровавленной несчастной жертвы, стоящей на четвереньках, а сам Джерард уже не на том месте: он с головой окунулся в экзогенную болевую нирвану: его сильно тошнит, в глазах потемнело, и ему чудится такой нежный и нужный голос, как удары слёз феникса о сквозные раны. «Джи, он мне ответил! Он почувствовал меня!» Какое трогательное открытие после трёх месяцев молчания. — Ты растёшь без отца, а тебе нужно учиться у кого-то настоящему мужскому стержню! Что за, мать твою, красные волосы, киска*? Очередная подростковая дурь в голове, которую надо выбить? Баба! Мальчику больно. Он не может дать отпор, он слаб? Да, хотя мог бы попробовать, если бы не единственное «но», проживающее у него под сердцем. Слишком рискованно держать живот без прикрытия, ситуация уже давно вышла из-под контроля. Одна сотая от всех сказанных слов вонзилась Уэю в голову: он намеренно рухнул на бок, скручиваясь в позу эмбриона и цепляясь обеими руками за живот. — Я молю тебя... Отвали! — гулом понеслось по всему подвалу.

***

Последнее усталое нажатие на клавишу. Конец пятой главы. Последний глоток кофе и очередной тыкнутый мордочкой в кучку других бычков окурок в пепельнице. Это была последняя надежда на счастливую жизнь, а разве есть разница, откуда берётся счастье? Например, мы можем получить его от тех, от кого совершенно не ожидали, или от лиц, что никогда не появлялись в наших жизнях до нужного времени. От людей вне зависимости от их статуса, возраста, пола. Айеро снова страдал. Вроде бы подходящие слова появлялись на экране компьютера, но вот не так писатель видел продолжение своей «самой гениальной книги», которая, как он теперь считал, отнюдь не обязана выходить в свет — время покажет. Он будто пробовал возродить из пепла книгу чьих-то судеб с помощью клея и скотча. Работа требует наживы, душа не может без личного покоя, сердцу нужны иголка и красная нитка или хотя бы гребаная Джамия, черт бы её побрал, Фрэнк уже сбился со счёта, сколько времени прокапало с тех пор, как они послали друг друга на разные стороны баррикад. Появись в доме ребёнок, всё было бы по-другому. Вместе с щечками, горящими от температуры при коликах, разгорелся бы и семейный очаг. По сути, любовь — это синхронная работа двух людей, их общий труд, а каждый труд имеет свои плоды. И всё же, нередки исключения, в которых, несмотря на равную инвестицию обеих сторон, процесс поглощает сам себя, в результате списывая всё под Сизифов труд. Или просто Джамия не выкладывалась на полную ставку? Фрэнк не хотел рассусоливать об этом в мыслях, даже если и таил на женщину едкую обиду в душе. Хоть это у них было взаимно. Джерард занимал не меньшую долю круга, если нарисовать процентную диаграмму того, о чём думал писатель. Айеро терзали сомнения с привкусом тёрпкой кисловатой вины, что жгла горло на пути к желудку. А правильно ли он поступил? Или просто не успел ничего решить? Он явно устал от обманов, с него хватит, разве может быть вокруг одного человека столько незаслуженной лжи от окружающих? Такие вопросы – тоже не редкость в его собственном придуманном суде, где ему достались все роли, которые обычно восседают в специальном зале. Брюнет не ожидал услышать звук, который порядком удалился из просторов его памяти. Это звон старого стационарного телефона, купленного в Венеции в качестве сувенира. Хотя все Айеро и не пользовались вышедшим из моды девайсом, все равно не задумываясь оплачивали счёт за поддержание его жизнедеятельности. — Алло? — неуверенно проговорил писатель, сперва прочистив горло. Этот номер знала только Джамия и, пожалуй, их несколько дальних родственников. Пять часов утра – неужели она могла предположить, что муж, который постепенно становится её бывшим, помчит забирать её из аэропорта? — Привет, Фрэнк, — подозрительный голос в конце провода наигранно усмехнулся, а затем закашлял. — П-привет, — вздрогнув, пробормотал мужчина. — Как твои дела? — последовало дальше. В прочем, абонента не сильно это трогало, поэтому он освободил Фрэнка от столь трудного вопроса. — Знаешь, будить тебя - последнее, что оставалось в моём скудном плане действий... — Всё нормально, я не спал, — свободной рукой Айеро беззвучно опустил экран ноутбука. — Ты... ну и чем я теперь могу помочь? Повисла тишина, после чего из трубки послышалось приглушённое шарканье. Тихое шипение, как будто втягивают воздух сквозь зубы. Писатель вытер капельки пота со лба и схватил валяющийся на рабочем месте эспандер-бабочку*. Телефон судорожно вздохнул. — Мы оба знаем, что ты единственный, кто вообще может помочь. Й-.. я просто не могу мно-.. долго говорить. Как ты относишься к живым мертвецам на своём крыльце? Фрэнк, положив трубку на стол и вскочив со своего места, поспешил на первый этаж. Когда он щёлкнул замком и отворил двери, никого близко и видно не было. — Ты быстро, — продолжил тон, всё ещё находящийся на связи. Брюнет не сомневался, что фраза аккомпанирует с улыбкой. — Телефонная будка вообще-то на остановке, если позволишь... — Дай мне десять минут или иди на встречу. — Да ты чёртов святой, — последнее, что выпалил голос и отключился на каком-то скверном оборванном стоне. Светало. Небо задымилось белоснежными облаками и кое-где показывало свои бледно-розовые пятна. Чем дальше от частного сектора, тем чаще закладывает уши от резкого движения машин. Но мужчина не думал о них и даже не оглядывался по сторонам, переходя дорогу. Вот сгорбленный силуэт в тумане, он как утренний мираж, но с приближением становится былью. Айеро ускорил шаг, не зная, что дальше выкинет этот истощенный, судя по всему, организм. Джерард добрёл до единственной странно расположенной в двух метрах от дороги скамейки и плюхнулся на неё, морщась от результатов побоев по всему телу: ноющая боль сменялась острой, а острая чередовалась с тупой. Как только Фрэнк достиг отметки «нужна помощь», так и присел рядом. — Сигареты не найдётся? — спросил красноволосый невзначай (или же это были невзрачные попытки пошутить). Представляя, видимо, что Фрэнк - обычный прохожий, а не человек, который выперся ради него в пять гребаных утра, одетый лишь в домашние штаны и футболку. На плечах Уэя до сих пор красовался одолженный кардиган. — Первые три месяца, говорят, можно. — Да, сейчас поищу... подожди, пожалуйста, ещё три месяца. — Шесть. Моему будущему ребёнку сейчас три месяца. Двенадцать недель. Видок у Джерарда, бесспорно, потрясающий в недобром смысле, но и он потускнел на фоне слов, скрепляемых какой-то хромой уверенностью в голосе. — Что ты сказал?! — взгляд писателя намертво прирос к синюшной физиономии юноши. — Чёрт. Ничего. Я не знаю, у меня голова кругом идёт, и я несу околесицу. — Фух, подожди, давай заново. Куда ты вляпался? — и не спряталась также от внимания мужчины тыльная сторона ладони, выделяющаяся своим «космическим принтом». Мужчина нервно закусил нижнюю губу, стараясь не показывать весь поток своих эмоций. «Это должно быть невыносимо больно!», думал он, про себя поражаясь стойкости и мужеству такого женственного парня. Скорее всего, тонкая косточка была повреждена при сильном ударе, угодившем прямиком в руку, но почему именно туда? До Фрэнка дошло, что обычно в драке руки страдают от того, что стараются защитить что-то от нападающего. Кожа на лице писателя принялась стремительно бледнеть: чем яснее он представлял парня, который обеими руками держится за живот, пока его... Нет, понадобилось немало сил, чтоб отталкивать от себя подобные мыслишки. К несчастью, они-то и были воплощены в жестокую реальность. — Иногда приходят моменты, когда тебя не рады видеть даже дома, — выдыхая, задумчиво произнёс красноволосый. — Я ненавижу жаловаться, но... эта ситуация снесла нахрен все рамки. В итоге Айеро бесцеремонно схватил на руки шестьдесят два килограмма и шестсот пятьдесят грамм гласного протеста и начал двигаться в сторону дома. В это время, не считая разошедшихся швов на сердце, у него в душе значительно полегчало, как будто он забрал из больницы родного человека, что три года лежал в коме. — По дороге расскажешь.