Ночной кошмар
24 февраля 2021 г., 22:29
Небо окончательно капитулировало под натиском промозглой осени. Свинцовые облака неподвижным грузом нависли над остроконечными башнями, и редкие, робкие лучи солнца, казалось, навсегда позабыли дорогу к камням Хогвартса, уступив пространство беспросветной, вязкой серости. Диггори поймал себя на горькой мысли, что почти утратил физическое воспоминание о том, каково это — ощущать на коже тепло утреннего солнца.
Он шел по коридору неторопливо, шаг за шагом, позволяя мыслям плестись рядом, и сам не замечал, как пристально вглядывается в лица проходящих мимо учеников. Кого он искал — сложно сказать. Но догадка все же стучалась в сознание: Гермиону. С момента их последнего разговора миновало две недели. Он видел ее мельком в Большом зале, в библиотеке, у лестниц, но каждый раз она будто растворялась среди учеников, не оставляя возможности сказать хотя бы несколько слов.
Седрик не мог объяснить, почему этот занозой засел в его памяти. Он не питал к ней ни любопытства, ни тем более того влечения, которое приписывал ему Шоргус. Нет. Седрику показалось, что, несмотря на близость с Поттером и Уизли, Гермиона оставалась одинокой в глубине души.
Казалось, ей попросту не с кем было разделить груз сокровенных тайн, а быть может — и не хотелось. Она хранила свое «я», словно в запертой на множество замков темнице, ключи от которой утратила слишком давно, чтобы пытаться их найти.
Ему хотелось поговорить с ней. Просто поговорить. Он знал, что такое одиночество. Довелось испытать. И, пожалуй, именно это вызывало в нем желание помочь. Седрик не искал в этом личной выгоды. У него уже была Чжоу — человек, с которым ему по-настоящему было легко. Но Гермиона… если она и впрямь волочит на себе столь неподъемный массив секретов, однажды ее внутренние опоры могут не выдержать. Человеку нельзя вечно хранить боль в себе; рано или поздно напряжение достигает апогея, и тогда плотину прорывает бурной, сокрушительной рекой.
Внезапно в хаотичном движении студентов Седрик выхватил взглядом невысокую фигуру в светлых джинсах и пыльно-розовой кофте. Гермиона стремительно пробиралась сквозь толпу к своим друзьям, и, судя по ее обеспокоенному лицу, едва ли замечала кого-то по пути. Отросшая челка, влажная от пота, неприятно лезла в глаза, губы были сжаты в тонкую линию. Она выглядела испуганной, и Диггори не потребовалось долго гадать, почему.
Слухи, как водится, разлетались мгновенно. История с гиппогрифом Клювокрылом обрастала все новыми подробностями, пересказывалась с разной степенью достоверности, но суть оставалась неизменной: Малфой, пренебрегший элементарной осторожностью ради минутного хвастовства, спровоцировал благородное животное, а затем, ведомый уязвленным самолюбием, поспешил излить обиду отцу. Люциус Малфой, виртуозно играющий на струнах министерского влияния, не упустил шанса превратить этот инцидент в помпезную демонстрацию семейного могущества. Теперь Клювокрылу, существу, чей единственный грех заключался в защите собственного достоинства, грозила казнь. И все это — из-за очередной выходки Драко…
Впрочем, «выходка» — определение излишне мягкое. Седрик не питал к Малфою личной неприязни, но его нутро инстинктивно протестовало против подобного типажа: вечная жажда быть эпицентром любого события, патологическая привычка возводить собственную значимость в абсолют и умение превращать мелкое недоразумение в трагедию шекспировского масштаба.
Не раздумывая, Седрик взял Гермиону «на прицел» и, сохраняя безопасную дистанцию, последовал за ней. Двигался почти инстинктивно, сливаясь с толпой учеников, стараясь не привлекать внимания. Гермиона уже настигла Поттера и Уизли, и теперь троица о чем-то вполголоса спорила, склоняя головы друг к другу и время от времени украдкой обмениваясь взглядами.
Так они вышли во двор. Седрик же остался в пределах замка, скрытый тенью арки, откуда хорошо просматривалось все, что происходило снаружи. Кто-то, возможно, назвал бы это слежкой — сталкерством, если говорить совсем грубо. Но Седрик бы не спешил с подобными ярлыками. Просто… будь у него возможность выйти к ним без необходимости ловить на себе косые взгляды или выслушивать язвительные замечания, Диггори бы это сделал. Не прятался бы. Но чего нет — того нет. А интерес — штука коварная.
Ты же раньше не опускался до подобного, Седрик…
Да, подглядывать — занятие недостойное. Он и сам это понимал. Чувствовал себя мерзко. Но, возможно, все бы на этом и закончилось — Седрик бы развернулся и ушел, не желая вторгаться в чужую жизнь, — если бы не внезапно вспыхнувшая сцена: «золотое трио» буквально столкнулось лбами с вальяжной компанией Малфоя.
Метаморфоза, произошедшая с Грейнджер, была мгновенной и пугающей. Она сорвалась с места, стремительно сбежала вниз, в сторону Драко, в ее руке хищно блеснула палочка, острие которой через секунду уже упиралось в горло слизеринца. Малфой, хоть и пытался сохранять высокомерие, тут же отшатнулся, вжался лопатками в камень, задирая подбородок — и его лицо исказилось в страдальческой гримасе. Жалкая пародия на настоящий испуг. Еще секунду назад он сиял самодовольной улыбкой, расправляя плечи и жестикулируя руками, а теперь — жалобный писк и хныканье?
Наихудшая игра бездарного актера.
Где-то за спиной послышался топот — приглушенные шаги, затем шелест травы снаружи. Кто-то бежал в том же направлении, но, заметив Седрика, резко изменил траекторию и исчез. Или показалось? Впрочем, может быть, и нет. Но не всякий прохожий намеренно превращается в тайного наблюдателя. В школе — особенно такой, как Хогвартс, — людей много, у каждого найдутся свои заботы. Это вполне мог быть кто угодно. Случайный ученик, направлявшийся по делам. Или… нет.
А Гермиона стояла, не сводя взгляд с Малфоя. Пальцы, сжимавшие палочку, дрожали от избытка адреналина, плечи напряглись. Чаша терпения была переполнена до краев. В ней бурлила злость, кипела обида, полыхала жажда возмездия.
Он, этот бледный выхолощенный павлин, был виновен во всем. Из-за него Клювокрылу теперь грозил топор палача. И все лишь потому, что мальчишка в зеленом галстуке решил в очередной раз поиграть в жертву. Почему бы и ему не причинить боль? Почему ему все так просто сходит с рук? Почему мир столь благосклонен к подлецам, прощая им любые грехи за звон золота, но безжалостно калечит тех, кто лишен защиты?
Почему жестокость не наказывается? Почему наглость прикрывается фамилией? Почему подлость — не позор, а норма?
Вопросы громоздились в ее голове. Подобные Малфою — те, кто привык прокладывать дорогу к цели лживыми посулами и отцовским авторитетом, — ломают чужие жизни, не вписывающиеся в их тесные кастовые рамки. Они презирают «иных» по праву рождения, иного положения, будто сами выбирали, в какой колыбели проснуться. Но кто возвел сословную спесь в ранг высшей ценности, по которой стоит судить человека? Куда делись добродетель, острота ума и чистота помыслов? Почему почти никто не обращает внимания на действительно важные ценности?
Гермиону это злило до слез. Сводило с ума. Она ненавидела эту прогнившую систему, ненавидела этот мир, готовый пасть ниц перед аристократической чешуей.
Сделав глубокий вдох, Гермиона резко опустила руку и отвернулась. Малфой, вообразив, что его ничтожная персона внушила ей страх, мгновенно расправил плечи, а на его губах зазмеилась торжествующая ухмылка. Но его триумф длился не дольше секунды.
В следующее мгновение Гермиона крутанулась на пятках и со всей накопившейся мощью впечатала кулак прямо в его переносицу. Щелчок костей и резкий, похожий на девичий, вскрик — и высокомерная фигура осела, прижимая ладони к лицу, сквозь пальцы которых начали просачиваться алые капли. Грейнджер застыла над ним, не мигая, спокойно и даже холодной глядя на результат своего труда. Она отомстила. Пусть знает, что не стоит испытывать ее терпение или смеяться над ней, что она не боится ни его отца и уж точно его самого — этого заносчивого выскочку.
Губы Седрика непроизвольно дрогнули в улыбке. Из груди вырвался короткий, сдавленный смешок. Он был вынужден закусить костяшку указательного пальца, чтобы не расхохотаться в голос. Бойкая Спейп нравилась ему куда больше прилежной отличницы Грейнджер. Ее лицо в тот миг преобразарилось: мрачная тень сошла с карих глаз, и они заискрились победой.
Что же до Малфоя… Он пулей влетел в коридор, зажимая окровавленный нос и не разбирая дороги. Разумеется, на полном ходу он с разбега впечатался в широкую грудь Диггори.
— Ты… — прошипел он, и его злые серые глазенки сверкнули. — Снова ошиваешься рядом с этой грязнокровкой? Не слишком ли ты стар для нее?
Драко выплевывал слова, как яд, с таким извращенным наслаждением, будто смаковал каждую интонацию. Он почти с болезненным интересом следил за реакцией Седрика, но тот оставался непоколебим, даже каким-то безразличием к словесному порывы мальчонки, искоса наблюдая за удаляющейся троицей, не удостаивая слизеринца даже полноценным взглядом. И это бесило Малфоя еще больше. Он хотел задеть, обескуражить, вытащить на открытую дуэль взглядов и слов.
— Не слишком ли низко следить за мелкой, уродливой девчонкой?
Драко буквально задыхался. Экзальтированная ярость била в нем мелкой дрожью: все его тело сотрясалось в судорогах, голос срывался, а язык то и дело заплетался, не поспевая за бушующим хаосом в голове.
Седрик наконец перевел на него равнодушный взгляд. Жалость — вот единственное чувство, которого сумел добиться Малфой своим монологом. Перед ним стоял несчастный мальчик, тщетно пытающийся выстроить свое хрупкое эго на обломках чужого достоинства. Драко отчаянно старался доказать — прежде всего самому себе, а не окружающим — что он чего-то стоит, что он может возвыситься, если втопчет в грязь другого.
Малфой не понимал — или, возможно, не хотел понимать — элементарной истины: измываясь над людьми, он не обретал веса в их глазах и не внушал подлинного трепета. Напротив, с каждым словом он все глубже погружался в бездну под названием «никчемность». Люди, обладающие истинной силой и внутренней опорой, никогда не опускаются до подобных манифестаций превосходства — им попросту незачем тратить ресурс на подобные глупости. И Седрик знал это слишком хорошо, чтобы расходовать себя на тех, кто еще не дорос даже до осознания собственной незрелости.
— Послушай, — он устало провел ладонью по лицу.
Малфой замер, вытаращив глаза и затаив дыхание. Он ждал отповеди с замиранием сердца, пока злость продолжала пульсировать в тугих венах на его шее. Драко осознавал — пусть и не до конца, но все же — глупость своего поведения, но обратной дороги не было, оставалось только стоять до конца, цепляясь за ускользающую гордость. Он понимал это точно так же, как и то, что вся эта сцена была напрасной, бессмысленной и по-детски глупой. Глаза его превратились в стекляшки, обнажающие стыд и смущение за свой поступок. Невоспитанный и не умеющий себя сдерживать Малфой сожалел. Но было поздно.
— Я понимаю, что у тебя есть свои счеты с Поттером, свои закоснелые предубеждения и весьма специфический взгляд на Гермиону. Но я-то здесь при чем? Напомню на всякий случай: я старше тебя, Драко. Где твоя хваленая аристократическая выучка? Да, ты носишь фамилию Малфой, и это имя, возможно, внушает кому-то страх, но разве лично ты сделал хоть что-то, чтобы вести себя так, словно весь мир — твой должник? Спас ли ты кого-то? Совершил ли подвиг? Пока что ты лишь разрушаешь жизни окружающих своим безрассудным эгоизмом.
Лицо Драко исказилось. Нос дернулся, губы побелели, подбородок мелко задрожал. Он понял, что его позиция разгромлена, но упрямство не позволяло подписать капитуляцию.
— Ты ничего не понимаешь! — злобный рык вырвался из его глотки.
— Возможно, — Седрик пожал плечами и кивнул. —Но ты умудрился довести даже сдержанную Гермиону до того, что она пустила в ход кулаки. Стоит задуматься, не находишь? — он сделал шаг вперед, приблизившись вплотную. — Вдруг и у меня закончится запас терпения? А мой удар, смею заверить, будет куда внушительнее, уж поверь, — он чуть наклонился к самому лицу Драко и обезоруживающе, почти мило улыбнулся.
Этого оказалось достаточно. Драко резко отпрянул, глаза полыхнули, лицо залило краской, и он с трудом выдавил сквозь стиснутые зубы:
— Ты еще пожалеешь, Диггори.
Метнув на Седрика полный ненависти взгляд, он почти бегом скрылся за поворотом. Видимо, инцидент с Гермионой уже отошел на второй план. Теперь весь его изворотливый ум был занят лишь одним — как изощреннее отомстить возгордившемуся Седрику, который посмел читать ему нотации и навязываться в доморощенные психологи.
Седрик усмехнулся и перевел взгляд туда, где несколькими минутами ранее стояли ребята. Пусто. Гермиона, Поттер и Уизли уже скрылись из виду. Он выдохнул и подумал, что пора заканчивать с этим нелепым наблюдением. Вмешиваться дальше было бы неуместно.
Он уже развернулся, намереваясь уйти, когда его слух уловил едва различимый шорох — мимолетное движение у дальней стены. Кто-то торопливо отступил вглубь коридора, едва заметив его движение. На этот раз Седрик не стал списывать все на игру воображения: он вышел из своего укрытия и внимательно огляделся — ни души.
***
Утро следующего дня встретило школу очередным приступом меланхолии. Седрик застыл у окна, наблюдая, как ветер кружит по двору охапки листьев, бесцеремонно сдирая их с ветвей и швыряя в лицо стенам замка. Шоргус задерживался в кабинете, и Седрик, перейдя в режим «верного Хатико», терпеливо дожидался друга, прислонившись плечом к прохладному камню. Гермиона возникла перед ним внезапно. Она была заметно взволнована: нервно переминалась с ноги на ногу, то и дело заправляла одну и ту же непокорную прядь за ухо и, казалось, не знала, куда деть руки. Взгляд ее упорно скользил мимо Седрика — будто он вовсе не стоял перед ней. Ее куда больше занимала стена за его плечом. Ровно так же, как и в прошлый раз. Может, и правда в этом есть нечто примечательное? Что-то, чего не видит он? И другие, судя по всему, тоже… Что-то доступное лишь ее внимательному взгляду. Он не удержался и тоже посмотрел на тот участок стены, где от ее сверлящего взгляда уже должна была образоваться сквозная дыра, и даже чуть наклонился вперед, тщательнее вглядываясь. Со стороны все это, вероятно, выглядело весьма странно: двое подростков с предельно серьезными минами молча изучали кусок серого камня. С таким рвением ни один студент Хогвартса не вглядывается даже в страницы учебников. — Вчера… — слово вылетело на выдохе и тут же растворилось в тишине. Гермиона сделала глубокий вдох, прикрыла глаза и чуть закатила их, задрав подбородок. — Вчера ты следил за нами, верно? — фраза прозвучала не хуже скороговорки. Седрик вскинул бровь. Любопытно. — Я заметила тебя, — продолжила она, — но решила не обращать внимания и спросить сегодня, так как у нас были… свои дела. Еще любопытнее. Но видеть его она не могла — в этом Седрик был уверен. Он следил за ними осторожно, ни разу не выдав своего присутствия. Никто из троицы даже не обернулся. Стало быть… все же была крыса. Оставался вопрос: кто? Седрик напустил на себя вид невинного удивления, мягко улыбнувшись и слегка приподняв брови, изображая полное непонимание сути претензий. Однако Гермиона, казалось, ни на долю секунды не усомнилась в своей правоте. — Я не мог следить, — на этих словах он невольно поморщился и потер переносицу пальцами. Как никак, а это слово прекрасно описывало его действия. И звучало оно, мягко говоря, отвратительно. — …за вами. Большую часть вчерашнего вечера я провел в гостиной, буквально закопавшись в главы по «Истории магии». Так что, при всем моем уважении — ты просто обозналась. — Нет, — отрезала она. Это прозвучало настолько резко и громко, что Гермиона смутилась и опустила голову. А затем, уже тише, но гораздо увереннее: — Я уверена. Это был ты. Седрик не выдержал и коротко усмехнулся. — Хорошо, давай на секунду допустим, что это правда. И теперь ты жаждешь выяснить — зачем, я прав? Короткий кивок. — Но беда в том, что причины не существует, так как самого факта слежки не было. Он видел, как у Гермионы нервно дернулось веко; губы скривились, в них зазмеилось раздражение. Она знала — он лжет, и это злило. Но Седрик не собирался признаваться. Гермиона не могла его видеть. А кто не пойман — не вор. — Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Значит, мне показалось? — Выходит, что так, — Седрик улыбнулся шире и, поддавшись странному, почти мальчишескому импульсу, схватил ее за запястье и потянул ближе к окну. — Посмотри, — произнес он непринужденно, кивком указывая на залитый светом двор. — Наконец-то небо решило сменить гнев на милость. Прояснилось. Но Гермиону в этот миг меньше всего на свете интересовали метеорологические сводки. Она замерла, в недоумении приоткрыв рот и глядя на Седрика так, будто он только что заговорил на гоблинском. Девушка явно не ожидала подобного жеста — и, если уж быть честным, Седрик тоже. Просто утро выдалось удивительно ясным, Шоргус слишком долго не было, а стоять в гордом одиночестве ему внезапно осточертело. — Как у тебя дела? Степень удивления Гермионы достигло апогея. Это выглядело почти комично, и Седрик, войдя в азарт этой странной игры, по-дружески приобнял её за плечи, разворачивая лицом к «вдохновляющему» пейзажу. Ему и впрямь было чертовски хорошо: последняя лекция прошла на редкость спокойно и даже интересно, он наконец-то решился предложить Чжоу встречаться, и настроение стремительно взлетело до отметки, когда можно позволить себе спонтанного дружелюбия. Гермиона молчала, не зная, что с этим всем делать. Взгляд метался между профилем Седрика и видом за окном; она беззвучно шевелила губами, словно пытаясь подобрать формулу для объяснения происходящего. Наконец, коротко кивнула и произнесла: — Нормально… Затем, будто очнувшись, попыталась деликатно отстраниться, но Седрик, все еще пребывая на волне своего безосновательного восторга, машинально удержал ее за руку. — У меня тоже все замечательно! — Да я уже заметила… — растерянно пробормотала она, окончательно запутавшись: всерьез он это или это какая-то изощренная издевка. Впрочем, сама Гермиона выглядела не лучше: чуть нахмуренная, с напряженной линией губ, отчаянно пытающаяся сохранить достоинство в ситуации, которую она не то что не контролировала — она ее даже не понимала. — Слушай… — собравшись с духом, она повернулась к нему и наконец посмотрела в глаза. — Это все очень странно… Не мог бы ты отпустить меня? Она нервно оглянулась: по коридору уже начали стягиваться ученики, и несколько заинтересованных взглядов прицельно впились в их странную пару. Гермиона поморщилась. — Да, конечно, — Седрик опустил руку и, повернувшись спиной к окну, прислонился к подоконнику, не сводя с собеседницы внимательного взгляда. — Как учеба? Гермиона вновь моргнула, словно проверяя, не спит ли она. Затем настороженно сдвинула брови к переносице. — Ты сегодня подозрительно словоохотлив. Тебе что-то от меня нужно? Подобный вопрос был предсказуем: Гермиона Грейнджер читалась, по мнению Седрика, как открытая книга — пусть даже та, где главы следуют не по порядку. — Ровным счетом ничего, — честно ответил он, едва пожал плечами. — Тогда я, пожалуй, пойду. К тому же, — она выразительно кивнула в сторону приближающейся по коридору фигуры, — судя по всему, сейчас я рискую стать весьма неуместным третьим лишним. Седрик обернулся. К ним, мягко улыбаясь, шла Чжоу Чанг. Прежняя озорная улыбка мгновенно сменилась на лице Седрика иным выражением — более мягким, теплым и глубоким. Гермиона, обладавшая феноменальной наблюдательностью, не могла не заметить этой стремительной метаморфозы: она едва приподняла бровь, фиксируя перемену в его ауре, в то время как Чжоу, заметив их близость у окна, на мгновение смутилась. Тем не менее она подошла и дружелюбно — пусть и с едва уловимой ноткой старательности — поздоровалась с Гермионой. После лаконичного кивка Грейнджер поспешила удалиться, оставляя их наедине. Чжоу подняла на Седрика свои темные, лучистые глаза, в которых сейчас плескалось легкое недоумение. Волшебник смотрел на нее в ответ, чувствуя, как внутри него борются два начала. Он был искренне, по-настоящему рад ее видеть — это осознание пронзило его с новой силой. Но груз недавнего замешательства все еще создавал некое ментальное эхо, мешая полностью переключиться. Он застыл на мгновение, подбирая слова, но в конце концов решил, что действия сейчас красноречивее любых объяснений. Сделав решительный шаг вперед, нежно обнял Чжоу за плечи, притягивая ее к себе. Она вздрогнула от неожиданности — мимолетное, почти эфирное движение, которое он уловил всем телом. Несколько секунд Чжоу стояла неподвижно, затаив дыхание, а затем доверчиво подняла руки и обвила его спину, вцепившись пальцами в плотную ткань мантии. — Ты… ты мне не рад? — осторожно, чуть ли не шепотом поинтересовалась она, уткнувшись носом в его плечо. — О чем ты, Чжоу? — Седрик ласково опустил подбородок на ее макушку, вдыхая знакомый цветочный аромат ее волос. — Увидеть тебя — лучшее, что случилось за сегодня. Я всегда тебе рад. — Такое чувство, что я вам помешала, — голос Чжоу прозвучал чуть более уверенно, в нем проскользнула крохотная искра уязвленной девичьей гордости, которую он так стремился утихомирить. — Не бери в голову. Седрик слегка отстранился, продолжая удерживать ее за плечи. Он несколько секунд просто всматривался в ее лицо, словно читал драгоценный свиток, заново открывая для себя каждую линию. Затем кончиками пальцев он бережно скользнул по ее щеке, очертил контур подбородка, и в этот миг окружающий мир окончательно перестал существовать. Сердце встрепенулось, в груди потеплело. Он смотрел на Чжоу с той безграничной нежностью, которую хранил только для неё — на ее честный, открытый взгляд, изящные черты лица и губы, которые сейчас казались единственно важной целью во вселенной. Чжоу почувствовала эту перемену: ее лицо порозовело, дыхание участилось, и она, словно откликаясь на его внутренний призыв, порывисто прильнула к нему всем телом. Девушка крепко сомкнула руки за его спиной, прижавшись щекой к его груди и слушая ритмичный стук сердца, который теперь бился в унисон с ее собственным. Немного помолчав, задумчиво перебирая край его мантии, она вдруг спросила: — Вы с Гермионой… кажется, стали находить общий язык в последнее время, да? Седрик чуть нахмурился. Вопрос застал его врасплох — не из-за смысла, а из-за интонации: вроде бы спокойно, но с оттенком настороженности, который невозможно не уловить. — Мы не общаемся в привычном смысле, — мягко пояснил он. — Пару раз столкнулись по учебным делам, и только. Между нами нет ничего. — Я не ревную… Просто… Голос ее оборвался на полуслове, когда дверь кабинета позади них с грохотом распахнулась и в коридор, точно шальная молния, вылетел Шоргус. — Торжествуйте! Я официально отправлен на пересдачу! — с неописуемой гордостью возвестил он, буквально подлетая к паре и бесцеремонно заключая их обоих в свои медвежьи объятия. Чжоу от неожиданности вздрогнула и поспешно отстранилась от Седрика. Она отвела смущенный взгляд, коротко кивнула Шоргусу в знак приветствия и, торопливо пробормотав слова прощания, почти бегом направилась к лестницам. Седрик проводил ее взглядом, чувствуя легкий укол сожаления: их момент близости был прерван слишком бестактно, а важные слова так и остались несказанными. Впрочем, выдохнув, он внезапно ощутил странное облегчение. Он уже принял решение: он признается ей в своих чувствах, откроется до конца, но сделает это в идеальной обстановке, где никто — даже вездесущий Шоргус — не сможет им помешать. Сейчас было бы слишком сумбурно.***
Седрик находился в лесу. На улице давно стемнело, и наступила ночь, погрузив мир в сумерки. Не было видно ни луны, ни звезд, лишь бархатная темень небесного свода раскинулось над головой. Его окружали высокие деревья, сладко дремлющие во всеобъемлющей тишине. Они лишь изредка вздрагивали и качали ветвями, усыпанными густой листвой, когда их покой нарушал бодрствующий зверь, крадущийся в темноте. Он не испытывал страха. Просто стоял, вглядываясь меж стволов, пытаясь различить путь — ту самую дорогу, что должна была куда-то привести. Вот только куда? И зачем? У него не было воспоминаний или каких-то других мыслей, кроме той, что настойчиво стучала в черепе: «Должен найти путь». Позади раздались скользящие шаги, а затем замерли. Седрик ощущал чье-то присутствие совсем близко, но никого не было видно. От невидимого наблюдателя исходила мрачная, разрушительная энергия, давящая тяжким грузом и вынуждающая сгибать колени. Седрику казалось, что само небо сдавливает его плечи, опускается все ниже, готовясь расплющить и вжать в землю. Мерзкий голос прохрипел что-то невнятное, и парня окутал ужас, впился в него острыми когтями, лишив возможности двигаться. А затем резкий рывок за руку, вынуждающий двигаться вперед. Седрик бежал, не видя совершенно ничего, но чувствуя маленькую ладонь, крепко сжимающую запястье. От нее исходило тепло, разливающееся по всему телу и прогоняя все ужасы кошмарной ночи. Вспышка ядовито-зеленого света вспорола мглу. Фигура спасительницы на миг прояснилась, и разум привычно подставил знакомый образ. Чжоу Чанг. Те же густые черные волосы, тот же мягкий профиль. Но едва он успел уловить знакомые черты, как она рывком бросила его на землю и замерла, с застывшими в глазах слезами вглядываясь в его лицо. И это была не она, не Чжоу, чей образ обманул разум. Перед ним стояла совсем другая девушка — бледная, испуганная, дрожащая от ужаса и готовая в любую секунду осесть на колени. Ее губы лихорадочно шевелились: она что-то произносила, срываясь на крик. Но Седрик был глух. Незнакомка металась перед ним, отчаянно жестикулируя. Она указывала пальцем куда-то ему за спину, затем разворачивалась и показывала в другую сторону, чуть ли не сходя с ума от страха и бессилия. В каждом движении чувствовалась безысходность. Она надрывалась, верещала — но слова, что срывались с ее губ, оставались недостижимыми. Девушка смотрела на него так, словно одновременно молила о спасении и в то же время… прощалась. И в следующую секунду — новая вспышка, еще более яркая и беспощадная. Луч зеленого света ударил по ее беззащитному телу, и тишину пронзил мужской, истошный вопль, полный отчаяния: — Гермиона! Седрик распахнул глаза и почти подпрыгнул на кровати, едва не свалившись на пол. Лоб покрывал холодный пот, струящийся по вискам и шее; сердце бешено колотилось в груди, легкие не успевали насытиться кислородом, а голова шла кругом. Он в панике осмотрелся по сторонам: спальня, залитая бледным лунным светом, казалась непривычно тихой. На соседней кровати, раскинувшись поперек матраса, мирно сопел Шоргус, нисколько не потревоженный громким пробуждением товарища: тот лишь сонно пробурчал что-то себе под нос, почесал кончик носа и отвернулся к стене. Обессиленно рухнув обратно на подушку, парень уставился в потолок, чувствуя, как душный воздух комнаты сдавливает грудь. Он понимал: сна этой ночью больше не будет. В нем росло лихорадочное, почти непреодолимое желание вырваться из четырех стен, пройтись по пустынным коридорам и ощутить безмолвие Хогвартса. Но подобная авантюра была чревата столкновением с патрулирующими преподавателями и, как следствие, не самым приятным наказанием за нарушение комендантского часа. И все же нарастающая тревожная бодрость не позволяла лежать. Седрик сел, бросил взгляд на окно, где едва угадывался силуэт башен в молочном свете луны, потом поднялся с кровати. Он уже шагнул к двери, когда за спиной послышалось шуршание: — Седрик… — пробормотал во сне Шоргус и вдруг коротко, по-детски хихикнул. Диггори замер на месте, обернувшись с застывшим от изумления взглядом, но его друг лишь плотнее закутался в одеяло. Вот уж кто спит, как убитый. В коридоре царила гробовая тишина. Он медленно продвигался вдоль стены, ступая почти бесшумно и тщетно стараясь различить хоть какие-то очертания в кромешной тьме. Хоть Седрик и отличался склонностью к безрассудным авантюрам — хотя скорее наоборот — от использования «Люмоса» все же воздержался — рисковать встречей с Филчем или, что еще хуже, со Снейпом, совсем не хотелось. Он осторожно нащупывал путь в вязком мраке, пока его пальцы внезапно не наткнулись на что-то теплое и живое. На чью-то руку. От неожиданности Седрик едва не вскрикнул, мгновенно замирая на месте. Сердце сделало кульбит и провалилось куда-то вниз. Неизвестный, казалось, испугался не меньше: тонкие, холодные пальцы на миг задержались на его запястье, а затем медленно отстранились, словно извиняясь за это случайное прикосновение. Между ними в тишине установился негласный пакт: никто ничего не видел, этой встречи не было, каждый просто идет своей дорогой. Но закон подлости вновь дал о себе знать. Ночной странник, пытаясь бесшумно обойти Седрика, зацепился носком ботинка за его ногу. Теряя равновесие, незнакомец рефлекторно вцепился в рукав Диггори, увлекая его за собой. Падение вышло неожиданно мягким — Седрик рухнул прямо на невидимку. В тишине раздалось приглушенное, но полное искреннего негодования: — Какого Мерлина… — голос показался подозрительно знакомым. Седрик мгновенно вскочил, выхватил палочку из кармана мантии и, наплевав на всю осторожность, выдохнул: — Люмос! Яркий шар света вспыхнул на кончике древка, мгновенно разогнав тени и выхватив из темноты лицо его случайного спутника. Седрик на секунду лишился дара речи. Перед ним, зажмурившись от режущего глаза сияния и пытаясь прикрыть лицо ладонями, сбитая с толку, с растрепанными волосами и видом пойманного преступника, сидела ни кто иная, как Гермиона Грейнджер.
