Будничное колдовство

— Знаешь, что, смотреть на неё вот так — просто неприлично, в конце концов, — с ворчанием отмечает Кальцифер, а сам высовывается из камина, чтобы увидеть в глазах чародея бесстыдный и задумчивый прищур. — И какая тебе разница? — Хаул морщится и залпом осушает чашку мятного настоя. Но от занавески покорно отвлекается. Из-за войны и приключений за дверь с чёрной меткой у него невыносимая резь в глазах — хочется нырнуть в спасительный холод постели и забыться тяжёлым сном. Кальцифер заходится сонным и зловредным хихиканьем, разбрызгивая вокруг сноп быстрых искр и покачиваясь из стороны в сторону: — А то я не чувствую, как потяжелело твоё сердце. В нём кое-чего прибавилось, не так ли? — Проныра, — одними губами роняет чародей — не зло, с горьким обречением. Мучительным рывком оказываясь на ногах, он мечется туда-сюда и с тревогой вглядывается в оконную пустоту, очерченную мёдом резной рамы. Только за ней — война и её спутницы-беды. Они уже близко, а здесь ещё мирно пахнет целебными травами и хлебом. В последний раз, должно быть, оно так — уже завтра воздух может стать густым от вязкого привкуса крови и пороха. — Так что насчёт неё? Хаул кривит губы в больной, искажённой улыбке. — А что я могу сделать, Кальцифер? — болезненный всхлип рвётся из груди, и, предрекая его, он закрывает ладонями лицо и опускается на диван. — Я могу уберечь от войны. Сам знаешь, как: окружить оберегами, безделушками скорее для видимости. А от себя… мне её уже не спасти. Молчат долго и тяжело: с правдой ведь не поспоришь. За плечом вдруг вздыхают робко и сонно, слышится босой нетвёрдый шаг — это проснулась-таки Софи. И тогда он встряхивает внутри всё светлое и радостное, чтобы блеснуть осколками ребячливой дурашливости и с виноватой улыбкой вытянуть: — А, Софи, разбудили? Девушка покусывает губу в лёгкой тревоге и, не зная, что ей предпринять, присаживается на самый краешек рядышком. Её, такую смешную в просторной ночнушке и уязвимую до трогательности, немедля притискивают крепко и отчаянно к груди — не сопротивляется, только со вздохом втягивает аромат мягких чародейских духов и пота. — О чём вы говорили? — хрипло и потерянно шепчет она, возводя тёмно-чайные глаза. Хаул кривит губы и покачивает серьгами: — О войне, милая. Стало быть, сегодня наша последняя спокойная ночь. Кивает серьёзно и печально, пряча искажённое минутным страхом лицо на груди. Не всхлипывает и уж тем более не вздрагивает — просто прижимается до одури крепко. — Тогда надо провести её хорошо, — рассудительно замечает она, поднимая голову. В глазах — утомлённое море, секундный порыв и трогательная нежность вперемешку с уверенностью. — Надо, — покорно соглашается Хаул и, словно бы набираясь её храбрости перед неизвестностью, вдруг заглядывает ей строго в глаза: — Не хочешь сегодня остаться в моей спальне? Софи замирает от неожиданности и — нет, не ужаса — предвкушения. В груди щекочут нежные смешинки, вырывающиеся наружу судорожным всхлипом. Прикусывая в задумчивости палец, она вычерчивает на его рубашке неведомые следы-узоры и улыбается впервые за долгое время искренне и горячо: — А давай. Хаул, сопровождаемый долгим и удивлённым взглядом Кальцифера, мягко уводит тонкую фигурку наверх, где их накрывает такая оглушительная и вместе с тем робкая тишина, что становится ясно — эта ночь и впрямь последняя. А дальше начнётся война.