Будничное колдовство

«Перья у него похожи на веснушки», — неожиданно для себя понимает Софи. И впрямь мелкие пёрышки, рассыпанные на щеках и лбу своеобразным узором, отдалённо напоминают следы солнечных поцелуев. Но на ощупь — мягкие и трогательно-тёплые, живые. — И как ты меня не боишься? — удивлённо ахает Хаул, встряхивая крылья. Софи смеётся, потому что чародей ни капли не страшный. Укутанный в колдовство, как в спасительный кокон, а под пером и волшебством — укрытое горячее сердце. Нетронутое чувствами и жизнью, ещё детское и маленькое, недоверчивое. Притягательное до одури и раскалённое ртутью. И его — невидимое сокровище — она словно бы и держит в руках, когда доверчиво жмётся к худому плечу и когда позволяет шепнуть себе в завывающую пустоту: «Я люблю тебя». Пустота, испуганная и вздрогнувшая, с шипением растворяется по углам. И остаётся без неё растерянный и одинокий юноша, несчастный в своём горделивом молчании. — О, Софи, — всхлипывает он, охватывая льнущее к нему тельце необъятными крыльями. И там, под перьями и магией, ей тоже становится тепло: оттаивают от отчуждённости и равнодушия заиндевевшие кончики пальцев, сердце колотится быстро и с упоительным наслаждением. Она не ждёт, что ей тоже скажут: «Люблю». Хаул давно потерял дорогу к этому слову, потому всё, что он может сделать взамен — окутать её собой, заботливо убаюкать в горячих объятиях, сцеловать с её макушки всю тревогу и печаль. Потому что она его не боится. Потому что она смотрит так, будто он — чудо что ни на есть самое настоящее. Потому что нет ничего чудовищного для неё в этом его неприглядном, страшном облике. И отступают рядом с девчушкой все его кошмары — пахнет надеждой и весной подкрадывающейся влюблённости. Детское раскалённое сердце только-только учится любить, и сражённый обволакивающим щекотным чувством Хаул потрясённо втягивает носом аромат зацветающей вишни и думает, что восхищаться Софи — немыслимо и прекрасно.