Будничное колдовство

— Я не уверена, что это хорошая идея, — неловко замечает Софи, теребя между пальцами ночную рубашку. Крошечная комнатка под лестницей уютно дышит светом фонаря, пристроившегося на полке, и ширится тонким послевкусием полевых цветов. — Всё будет хорошо, — мягко уверяет её Хаул, протягивая навстречу ладонь. Глаза его в ночной полутьме мерцают подобно цветным и острым стёклышкам, а в улыбке тонет такая взрослая серьёзность, что хочется немедля оттолкнуть эту доверчивую руку и обратиться позорным бегством на кухню. Смущает до лихорадочного жара в висках только то, что весь дом помимо них давно уже отдан на растерзание сновидений. Первозданная и без сомнений колдовская тишина окутывает со всех сторон лебяжьим пухом, под натиском ветра на улице чуть дрожат ставни и дверь. Где-то на втором этаже переговариваются неторопливым звоном амулеты, заточённые в пустой теперь комнате. А Хаул в безразмерной рубахе как ни в чём ни бывало восседает в её постели: прямой, с горделиво приподнятой головой и чертовски сияющими глазами. — Неужели ты думаешь, что я тебя съем? — лукавит он, с любопытством наблюдая, как девушка несмело опускается рядом. Она смешно морщит нос и обхватывает себя за плечи словно бы в нелепой попытке защититься. Это тревожит его, выталкивая наружу протяжный и тоскливый вздох — протянутая рука неуловимо обхватывает её запястье. — Я так не думаю, — медленно выдавливает Софи, застыв в неудобной позе и прислушиваясь к ощущениям. В груди ласково щекочет нежностью, а тяжесть в мыслях почти обыденна. Тёплая и уверенная рука, свойски притягивающая девушку к плечу, неторопливо перебирается на спину и застывает приятной невесомостью где-то между лопаток. Робкие полуобъятия растягиваются, подобно патоке, на бесконечно-сладкую минуту — на том невинная ласка заканчивается. Улыбающийся Хаул торопливо отстраняется и с совершенно непосредственным видом растягивается на скомканной простыне. — Здесь не так уж и удобно, — скалится он, весело болтая длинными ногами. Под животом ходит буграми старый матрас, а от занавески сбоку тяжело веет пылью и сыростью. — Зачем ты в таком случае пришёл? — сконфуженно фыркает Софи. Неприхотливая от природы и стеснённая обстановкой в шляпной лавке, она не имеет привычки не то чтобы жаловаться, но быть недовольной в принципе. Чародей смеётся и пожимает плечами: ему просто хочется привить ей вкус к хорошим вещам. Молчание между ними, уютное и многообещающе, истаивает облачком в тот момент, когда над головами пронзительно завизжат ступеньки. Заспанный Маркл шлёпает вниз босыми ногами и долго гремит на кухне посудой. В камине от этого начинает ворочаться Кальцифер и, полный злобного неудовольствия, со вкусом распекает мальчишку за беспечность: — Мог бы подумать об этом раньше, — не всерьёз, конечно же. Обвалившаяся разом тишина заставляет их коротко переглянуться: слишком много в ней слышится настороженности и ожидания. Но запотевший от холода стакан перекочёвывает наверх вместе с Марклом, а Кальцифер разбрасывается снопом искр напоследок и неторопливо погружается в дрёму — заговорщики дружно делают вид, что ничего не поняли. Софи, притихшая за занавеской, наивно и облегчённо истекает улыбкой: — Кажется, обошлось. Хаул кивает ей вслед и думает, что всё известно давным-давно. Между ними расцветает неторопливая и волнительная любовь, отражённая во взглядах и прикосновениях. И ощущать её ещё несмелое, но требовательное дыхание упоительно до сладостной дрожи в руках. Только пугать этим девчушку совсем не хочется. Сама того не сознавая, Софи греется в лучах неведомого ей чувства и мучительно стыдится ухнуть в пропасть — неизвестность будоражит кровь, а неназванная и крепкая влюблённость привычно толкает сердце сквозь рёбра. В ответ ей неожиданно обещают обустроить комнатку получше: — Иначе у меня возникает чувство, что ты здесь как гость затесалась, — ворчливо жалуется Хаул, подперев щёку рукой и сонно хлопая глазами. А на другой день и впрямь притаскивает широкую полку, которая в последующие ночи целенаправленно и со вкусом заполняется книгами, свечами и мягкими игрушками. Расставляя их с привычной бережливостью, Софи сияет и никак не может понять, отчего на сердце у неё так тепло. В свою комнату чародей возвращается ещё не скоро.