Будничное колдовство

Маленькая Софи во все глаза глядит на человека. Раскинутый среди сырых комьев земли, запорошённый косыми хлыстами дождя и пахучей листвой, он до странного худощав и болезненно-красив. Белое лицо, застывшее смертельной маской тревоги, потяжелевшие от синяков веки, изодранные в кровь губы — и волосы. Невероятные, смольные и душные, как самая пульсирующая жаром точка в мрачном мире. Невероятные и словно бы объятые изморозью, манящие окунуть пальцы в запретную чернь. *** Сверху перестаёт капать. Хаул с трудом разлепляет веки, налившиеся тяжёлой и мёртвой кровью, и едва успевает уловить краешек причудливой белоснежности. Отмытое от грязи пятно стремительно срастается, с робким озорством прикрываясь свинцом туч — ему кажется, это вырождается надежда. Дождь всё наращивает темп. Протягивая сквозь его режущую льдом поволоку пальцы, Хаул надеется ухватиться хоть за что-то. И с удивлением натыкается на невесомый и нежный жар кожи. Девушка, вылитая словно бы из молока, склоняет над ним в неясной мольбе голову, присыпанную пеплом, и улыбается: — Привет. Хаул хрипит болезненной кровью. Ему кажется, что он давно умер. Но пальцы, бережно поддерживающие его слабое запястье, отдают в венах вскипающей теплотой — и это заставляет задохнуться. Слова перекатываются на языке тугим металлом — вытеснить их наружу ему уже не по силам. Поднимаясь леденеющей рукой вверх, Хаул впутывается в нежную дымку девичьей рубашки и чувствует, как к горлу подкатывает пружинящий ком из слёз и крови. Полустон, слетевший с его умирающих губ, рождает в незнакомке болезненный и гаснущий отблеск — словно истаивает на рассвете беспомощный светлячок. Он вздыхает: — Ты… — и слово пляшет во рту огненными всполохами. Склонённая набок голова резонирует в его ушах тонким, серебрящимся звоном — словно пепельные волосы таят в себе отзвук монет. Ещё детский и певучий голосок взвивается осколками умиротворения: — Я Софи. В груди расползается морозный и смертельный цветок — боль, истекающая стылой кровью. Её пальцы — кожа на них пахнет персиками и солнцем — мягко обхватывают талию, заставляя приподняться. Хаул издаёт гортанный рык — оцепенение изнутри вгрызается ядовитыми шипами. — …смерть? Смех прокатывается золотящейся волной — в его неверном и странном сиянии земля, залитая алым и влажным маревом, вздыхает по-весеннему сладким облегчением. Гниль, забивающаяся в нос, отступает, и его остывающее тело пленяет чарующими объятиями ветерок — по-сестрински забирается пятернёй в волосы и гудит эхом ангельской тоски. Ласковый выдох куда-то в шею пускает по позвонкам липкие и торопливые мурашки: — Нет, я только хочу помочь. Широко раскрыв глаза, Хаул впитывает в себя кружевной и медовый запах неба — глубокий, пробирающийся к самому сердцу. И делает последний рывок, чтобы кивнуть. А потом пространство взрывается вихрем чуть прозрачных и звонких, как стекло, перьев — исчезает горький смрад над головой и гул войны на периферии сознания. Кровь в венах вскипает умиротворяющим и приветственным трепетом — яблоневая бархатистость вкупе с невесомостью распростёртых крыльев баюкает давно знакомой колыбельной. Тело полнится смеющейся и влюблённой лёгкостью — чужие губы, пропитанные солнцем и нежностью, выпивают из него всю боль — она струится по подбородку тусклой струйкой тумана, впитываясь в жадную землю. — Засыпай, Хаул. Объятый ангельским и сонным жаром, он плывет где-то в безызвестной и туманной дали, едва ли ощущая, как на его сомкнутые веки падают, разбиваясь, девичьи хрустальные слёзы. Так маленький ангел впервые хоронит человека.