Будничное колдовство

Хаул ворошит крылья изуродованными магией руками и ухмыляется кривым ртом. Перья — крепкие, разрезанные зеленоватыми на свету всполохами и маслянисто-грачиные. — Радуйся, — скалится в ответ Кальцифер, и уже на выдохе, — пока можешь. И в груди чародея действительно расползается удовлетворённость — вязкая и мрачная, как нефть, с редкими прорезями радужных пятен в холодном океане отчуждения. Белолицые юные мотыльки, слетающиеся на его фальшивый блеск, смеются колокольчатыми голосами и плачут потом, куда позже, с молящим надрывом. У каждой из них не хватает сердец. Им кажется, что они особенные — увитые ароматом особых духов, обладающие исключительно-тонкой красотой и гибким умом. Мотылькам кажется, что их руки самые тёплые на свете — способные растопить каждую льдинку в душе Хаула, но ни одно из прикосновений, ни одно пропитанное фальшью слово так и не долетает до него, запутавшись в кисее равнодушия. И честно говоря, это не их вина: мотылькам чудится, что их восхищенное созерцание пропитано концентрированной искренностью — на деле они беспомощно и глупо тянутся за вниманием великого чародея. Что же касается его самого… Хаулу ничего не кажется — он не верит ни во что, кроме собственных сил — а потому знает не понаслышке, что учащённое биение чужих сердец искусственно и уродливо, как пластмассовые цветы на могилах Уэльса. Но звон, с которым разбивается надежда в глазах девушек-мотыльков, отдаётся слабой дрожью в его груди — и тогда он верит, что ещё только одна опустошённая им душа, и станет легче. Что ещё одно, последнее горе, и он наконец сможет почувствовать хоть что-то. Только легче почему-то не становится, да и чувства никак не желают возвращаться. *** Тогда начинается война. Война, выпивающая из него остатки сил. Опустошённый и изуродованный жестокостью, Хаул прячется в ворохе разноцветных подушек и кривит окровавленный рот в ухмылке. Ему кажется забавным то, что за благоухающим лоском костюмов и улыбок прячется равнодушная пустота. Руки по локоть в крови и задушенные многочисленные жизни тоже не приносят облегчения. Жалости. Омерзения. Сжирающего чувства вины. Ничего. Только могильный холод за плечами — там, где выжженные пеплом крылья примыкают к лопаткам. Когда Хаул спускается к обеду, Софи ничего не говорит, заметив на рукаве белоснежной рубашки россыпь маково-алых пятен. Не прячет глаза в испуганном оцепенении — скользит мимолётным взглядом и, отворачиваясь, смеётся как ни в чём ни бывало над шуткой Майкла. И это поражает Хаула до такой степени, что сквозь маску отчуждения пробивается робкий смешок: чародей вскидывает в недоумённом неверии бровь и ничего не говорит. На мгновение теплеет в груди. *** В следующую ночь он приходит домой окровавленным. И это не просто несколько невинных пятен: мазками алкогольного цвета кровь рассекает скулу, брызгами с привкусом соли впивается в губы и ручейками застывает на шее, склеивая перья. Хаул тяжело поднимается по крыльцу и на пороге, захлопнув за собой дверь, долго стоит в задумчивой нерешительности — чёрный полог из перьев мантией опадает к его ногам. Дробный стук шагов по половицам оставляет за собой череду тёмно-винных следов, и Кальцифер, сонно завозившийся в очаге, с недоумением созерцает бледный силуэт чародея. Молчание трещит раскалёнными искорками. Наконец демон тяжело втягивает в себя воздух, с укоризненным прищуром покачиваясь из стороны в сторону: — Выглядишь отвратительно. Хаул кривит лицо в усталой гримасе и склоняет голову вниз, из-под обожжённых ресниц наблюдая за своим сердцем. Кажется, что слова Кальцифера не достигают его подобно раскатистым волнам, протягивающим отчаянные руки к камням на берегу и не способным до них дотянуться. — Что с тобой происходит, Хаул? — шипит угольками он, ни капли не смущённый тем, что его не слушают. Возмущение окрашивает пламя в багряный цвет. — Ты никогда не заявлялся в дом таким. Белое чародейское лицо на секунду смягчается и оттаивает, пока в глазах, устремлённых на каминный узор, пляшет бездумная опустошённость. — Это война, если ты не заметил, — наконец хрипло замечает он. — Я всегда возвращаюсь с неё в пепле и саже. Кальцифер кривит рот в клыкастой и жёсткой ухмылке, словно собирается возразить. В воздух поднимается горячее облачко искр, опаляя ещё не запёкшиеся раны, и в окнах, дразня холодные стёкла, пляшет размытыми бликами жар. Сверху раздаются шаги, и по ступенькам вниз торопливо грохочут босые пятки Маркла, разбуженного хлопком двери — запыхавшийся и путающийся неловкими руками в ночной сорочке, он с ужасом застывает на месте, едва не налетев на ощетинившуюся перьями фигуру. Тяжёлый шлейф пота, копоти и жжённой плоти оплетает его горло завесой, и мальчишка в оцепенении отступает в спасительную темноту, оскальзываясь на влажно проблёскивающих алым половицах. — Хаул, — дрожит он, шумно сглатывая страх. И не находится, что сказать ещё, только стискивает непокорные пальцы и стреляет глазами куда-то вверх. Кальцифер с невозмутимой и злобной беспечностью завершает свою мысль, бьющую чародея слабым разрядом тока: — Я говорю про кровь. С тобой явно что-то происходит — твоё сердце всё холоднее с каждым днём, ты же знаешь? — и вздрагивает, искря, словно и впрямь леденеет, вызревая, что-то внутри него. Воет далёкими сиренами укоризненная тишина — Хаул смотрит сквозь огонь, будто убаюканный рокотом военных самолётов, и наконец слизывает с губ горьковатую кровь: — Маркл, будь тише. Не хватало ещё разбудить Софи, — голос у него оказывается хриплым и с каким-то надломом, скатываясь на девичьем имени в проникновенный шёпот. Вслушиваться в слова огненного демона ему совсем не хочется. *** В спальне электрическими зарядами трещит чужое присутствие. Бархатный полумрак штор пропитан теплом, и огни улицы причудливыми тенями ложатся на бледные скулы Софи. Босоногая, закутанная в кружевную шаль и невыразимо печальная, она оборачивается на звук шагов и долго смотрит на застывшего у порога чародея. — Иди спать, — наконец замечает он, тяжело склоняя голову, и голос его звучит неумолимым металлом. Она остаётся — фигура, облитая молочным светом луны, неподвижная и преисполненная гордости. Она остаётся, потому что не может иначе, и тянет к нему навстречу руку. Хаулу хочется развернуться и скрыться в дверном проёме, но он только глядит диким зверем и морщит нос, будто сдерживая полурык-полустон, рвущийся из самых недр его существа. — Позволь помочь, — просит Софи недрогнувшим ртом и путает прохладные пальцы в измазанных чернотой перьях. Электричество, нахлынувшее на него мурашками, заставляет слепо отшатнуться и влететь крылом в дверь, но и поднятый при этом грохот не способен её отпугнуть. Пальцы следуют вниз, очерчивая стиснутую линию скул, и в мягком успокоении чужих глаз Хаулу остаётся разве что утонуть без права на спасение. Потрясённый и напуганный её неуклонностью, чародей сжимает руку за спиной в кулак, липкий от пота и крови, но утомлённо закрывает глаза, не в силах больше бороться. Всё, чего ему хочется — проснуться где-то в другом дне, озаряемый весенними ароматами и теплом. Чистым, беззаботным и отдохнувшим. Ему хочется разрезать крыльями само время и вынырнуть где-то совсем в иной реальности, минуя и застаревшую боль, и спазмы, подкатывающие к горлу, и бесконечные колья словесных перепалок. Минуя самого себя. Только Софи его держит — самыми подушечками пальцев, едва ощутимо оглаживая подбородок. Не будь её, Хаул давно бы погрузился в спасительное беспамятство, но встревоженный её участием, он щурится из последних сил на свет и отгоняет желание рухнуть прямо на неё. Потому что она не выдержит даже метафорически. Ему так кажется. Но уж не ей ли знать пределы собственной прочности? Так что она позволяет ему упасть — подставляет плечо, выбеленное луной и усыпанное родинками, со сползшей вниз шалью, и улыбается почти покровительски. Умиротворяюще и неуместно до хриплого смеха. Вместо этого льдинки в нём оттаивают слезами, долгожданными и концентрированными от соли. Софи прощает ему и это, и всё на свете.