Будничное колдовство

Под его ногами — майский бархат, пронизанный ароматами цветов и вяжущей кончик языка пыльцой. Зелёное кружево листвы и стебельков с вплетёнными драгоценностями росы. А ещё там — обманчивая и сухая податливость земли, готовой вот-вот рассыпаться запечёнными на солнце комьями. Хаулу кажется, что взгорок, на котором он стоит, плывёт, мерно покачиваясь, над цветочным лугом, и озерца-осколки неба, брызнувшие во все стороны, мерцают прощальными огоньками — в их неуловимой дрожи юноше слышится затаившийся смех. Печаль, воспарившая вместе с горячим воздухом под его умелыми руками, шумит эхом лёгких девичьих шагов — это неслышно подкрадывается из-за спины Софи. На мгновение мир сужается в точку, дрожащую чужим дыханием и запахом фиалкового мыла — Хаул хмурит тёмные брови и искоса поглядывает на девушку, несмелой тенью застывшей за его плечом. Прямая, как стрелка рогоза, она вся словно бы укрывается сетью солнечного света, и ветер закручивает серебряные нити её волос, выбившиеся из слабой косы. — Ты что-то хотела? — мягко изгибает губы в улыбке чародей, хотя её хрупкое и волнительное присутствие охватывает голову крепким обручем. Корона, увитая засушенным вьюном, непомерно тяжёлая и уродливая, и её вылитый из чёрного железа силуэт впивается в виски заострившейся болью, но незримо прорастает цветами — рядом с ней. Охваченная искристым весенним сиянием, она с задумчиво закрадывающейся улыбкой склоняет голову вбок, чуть прикрыв глаза и покачиваясь на носках — словно впитывает каждой клеточкой тела и мягкий бархат разрастающегося летнего тепла, и мимолётное дыхание чародея, долетающее до неё с игривым ветерком. — Хотела позвать тебя печь пирог. Хаул заинтересованно и вместе с тем недоумённо вздёргивает раскосой бровью: — Пирог? Когда она поднимает глаза, солнце пересчитывает её пушистые ресницы и растопленными осколками зеркала пляшет в жидкой меди радужки. Ему кажется, что только из-за одной Софи, безмятежной и полной уверенного сияния души, его корона зарастает одревесневшими плетями. — Ты хотел сделать его вместе, помнишь? Неловкая и истекающая печалью улыбка затрагивает губы чародея, когда он откидывает голову назад, вглядываясь в исполосовавшие небо облака: — Точно… — неловко вздыхает он. Так, словно ему очень тяжело. Словно плети пробираются к самому сердцу. Словно власть его над собой и над окружающим миром — как песок сквозь пальцы рядом с ней. Это страшно. — Постоим здесь ещё чуть-чуть? — косой взгляд через плечо взрезает воздух обманчивой бархатистостью, когда Софи с мягким кивком подступает ближе. Безмятежная, она едва ли может подозревать, какую власть обретает над чародейским сердцем в миг, когда проворным ветерком влетает в его жизнь, окрашивая её в рассветное золото. Влюблённость греет Хаулу руки, и призрак сердца теснит рёбра едва ощутимым присутствием — это кажется странно-проникновенным до мурашек, сползающих по позвонкам. Вопрос срывается с языка прежде, чем он успевает всё как следует обдумать: — Любовь — это слабость? Задумчивый прищур светлеет улыбкой, уверенной и распространяющей вокруг сухое тепло. Тонкая рука на фоне разноцветных ромбиков камзола кажется ему белоснежным пёрышком, легко опустившимся на плечо — Хаул вздрагивает нутром и смотрит вполоборота на Софи, чью ватную фигуру в небесном платье треплет игривый ветер. — Любовь — это сила, — и нет в этих словах ни полутона сомнения. Тёплый взгляд, вскинутый на него из-под волос, упавших на лицо, пронизывает Хаула неуловимой дрожью и, поддавшись накатившему порыву, он наклоняется вперёд, чтобы запечатлеть мимолётное касание губ на виске Софи, пока его рука мягко оплетает её за плечи. Прижавшись к ней всем телом, чародей с закрытыми глазами слушает благоухание летнего луга и свист торопливого ветра, перекидывающегося с одного холма на другой, и невидимая улыбка Софи согревает ему плечо неторопливым теплом. И может быть, именно тогда он принимает любовь в пустой груди как данность. Король может быть сильным, даже если кажется, что его корона и власть покрывается цветами.