The Golden Ratio

Утро. Оно всегда наступает, кажется, слишком рано. Вне зависимости от того, который час показывает циферблат – всегда. Слишком. Рано. Первые несколько минут он пытается просто приманить обратно дрёму в молчаливой, но отчаянной попытке проспать весь день. В больнице это сделать намного тяжелее, чем дома – строгий распорядок дня: сперва его приходит проверить хорошенькая медсестра со смешным итальянским акцентом, потом завтрак по расписанию, а дальше – лечебные процедуры. Хочешь-не хочешь, а приходится открывать глаза. Следующие несколько минут он смотрит в потолок, задаваясь немым вопросом – зачем это всё? Зачем он здесь? Слабые отговорки разума о какой-то гипотетической надобности происходящего тонут в бездне, смотрящей изнутри чернильной темнотой, и он продолжает просто лежать и глядеть в пространство. Но затем подключается, как говорит тётя ЛизаЛиза, их «знаменитое фамильное упрямство», и с твёрдым «надо», приложив немалое усилие, Джонни принимает сидячее положение. Надо - потому что иначе он станет окончательной обузой. Надо - потому что он хочет ещё хоть раз нормально поездить на лошади. И ещё огромное множество других «надо». Конечно, та самая внутренняя бездна, в которой только что пропадали отголоски ответов на многочисленные «зачем», смотрит на эти потуги свысока, но за столь долгое время парень научился игнорировать этот снисходительный взгляд. После того, как Джонни поднимается и садится в кресло, стоящее у койки и ненавидимое им почти так же сильно, как его никчёмные ноги, начинаются утренние ритуалы. Всё на том же упрямстве парень заставляет себя почистить зубы – рефлекс, привитый практически с самого рождения. Затем он умывает лицо – вернее, просто брызгает на него водой, а в конце даже находит в себе силы причесать заметно отросшие за последнее время пшеничные волосы. Правда, на то, чтобы забрать их в хвост, энергии уже не хватает, но и сделанного уже немало. Особенно если вспомнить, что ещё каких-то пару-тройку месяцев назад он вообще не поднимался с кровати. Отец списывал это на лень, но не особо гонял своего единственного оставшегося сына. Конечно, ведь «какой толк с калеки? Пускай валяется, хоть под ногами путаться не будет». Но на деле-то всё было намного серьёзнее, чем обычная лень… Ай, да к чёрту его. Приходящая с завтраком медсестра немного разбавляет унылую атмосферу одиночной палаты со всеми удобствами, но найти в себе желание и силы хоть чем-то увлечься у Джонни почти не выходит. Наверное, если бы не сидящая рядом медсестра, он бы даже завтрак в себя затолкать не смог. Однако сейчас утренняя рутина стала совсем немного легче. В последнее время к нему то и дело раз или два в день наведывается Джайро. Ну, или сам Джонни вылезает из своей палаты в надежде натолкнуться на своего неожиданно обнаружившегося в этой неаполитанской больнице друга в их общей «секретной» рекреационной зоне за колонной. По крайней мере, так было в течение нескольких дней, которые Джонни мог назвать не такими мерзкими, как предыдущие. Благодаря Джайро, он как минимум намного быстрее привык к этому забавному итальянскому акценту, от которого раньше начинала трещать голова. Этот смешливый человек широкой души и искренней улыбки давал ему ту мизерную, но такую нужную дозу радости, которую на ферме давали лошади. Как небольшая, но очень необходимая передышка. Но не так давно Джайро будто сквозь землю провалился. Перестал наведываться, да и в «секретной» рекреации Джонни его не вылавливал. Первые пару дней Джонни ссылается на большую занятость, умудряясь связываться со своим другом по Сети – к счастью, пароль от больничного беспроводного вайфая не был тайной за семью печатями. Но затем Джайро перестаёт появляться и онлайн, и навязчивые мысли, которые парень ещё как-то умудрялся отгонять, разом налетают на него. Будто всё это время они только и делали, что скрывались под больничной подушкой, выжидая, а теперь, высвободившись, бушевали вовсю, стекая со стен палаты мерзкими разводами и шелестя занавесками в темноте бессонной ночи. Джонни только больше устаёт от этих мыслей - злых, жестоких, беспощадных. Вязких, как чёрная смола, и таких же липких. Страшные слова въедаются в подкорку, затекают в извилины, переполняют голову, а затем - и всё тело. В такие ночи спину пронзает особенно сильно тупой, непрекращающейся болью - словно его собственное сознание сражается с организмом в неравной битве, и вымученное, искалеченное тело каждый раз проигрывает. А мысли тем временем продолжают течь, переливаясь через край, и выходят наружу через беззвучный крик, зачем-то глушащийся подушкой, и не приносящие облегчения слёзы. После таких ночей он просыпается ещё более разбитым, нежели обычно, а утренние ритуалы ограничиваются одним лишь обращённым к серому потолку вопросом: «Зачем?» Там уже вновь приходит медсестра с этим невыносимым, раздражающим акцентом, от которого снова начинает болеть голова, и предлагает больничную еду, от одного запаха которой к горлу подбирается желчь. Правда, Джонни кажется, что это – от остатков мучавших его ночью навязчивых мыслей. Рассудок твердит: ночные мысли лгут, а у Джайро - просто тяжёлый рабочий день. Джонни слышал как-то из обрывков разговоров дежурных медсестёр, что в реанимацию привезли тяжело раненного юношу, и тот уже который день не может прийти в себя. Наверняка Джайро был там, помогал остальным. Но эти доводы разума помогают мало, а сил выбираться в рекреацию, чтобы снова поджидать там итальянца, у Джонни нет. А потом через пару всё таких же тусклых дней и пропитанных смоляно-чёрными мыслями ночей Джайро появляется вновь. Сначала в Сети поздней ночью - пишет множество извинений и клятвенно обещает обязательно навестить. По делу ничего не рассказывает, а прямого вопроса Джонни так и не задаёт - считает, что не имеет на это права. Кто знает - может, он у девушки был в свой выходной. Почему-то эта мысль приходит парню на ум только сейчас. Даже немного смешно. Ритуал следующим утром мало меняется. Он снова смотрит в потолок, но в этот раз никаких вопросов в голове нет – только поразительно звенящая пустота. Затем приходит медсестра – другая. У неё почти нет акцента и, как оказалось, это потому, что она училась в Британии. Кто бы мог подумать… Она уговаривает его подняться, и он слушается. Кое-как приводит себя в порядок и хочет сразу направиться на процедуры, когда в коридоре им с медсестрой навстречу буквально выскакивает Джайро. Джонни сначала думает, что обознался, но затем понимает, что другой такой длинноволосый парень с бородой странной формы – как несколько небольших островков жёстких светлых волос по низу подбородка - в больнице вряд ли найдётся. Только вот обработанные многочисленные ушибы на лице и перебинтованная эластичным бинтом рука настораживают. Цеппели приветственно машет рукой сначала ему, потом катящей его медсестре. - Ciao*, Джонни! – Джайро наклоняется и как всегда бесцеремонно лезет обниматься, но Джонни не особо против. Хотя, сейчас его голову заполоняют кое-какие вопросы. - Что с тобой стряслось? – немного более нервно, чем нужно, спрашивает Джонни, разглядывая вблизи заметно помятое, пусть и приведённое в более-менее божеский вид лицо друга. Тот виновато улыбается и пожимает плечами: - Дела семейные, у нас бывает. - Твоя семья с мафией, что ли, связалась? Выглядит очень на то похоже, – Джонни сам не ожидает, что выпаливает этот вопрос, но тот так и вертелся на языке. Шутка, конечно – к его великой радости, он ещё не окончательно разучился шутить – но, как говорится, в каждой шутке… Вдруг посерьёзневшее лицо Джайро ему совсем не нравится. Он наклоняется ближе к лицу друга и негромко, как сообщнику, произносит: - È un mistero, Johnny**, но тебе я скажу, - и тут он переходит на совсем шёпот. - Технически так и было. И сам же первым ржёт, прикрыв рот рукой. Медсестра, наблюдающая эту сцену, смеётся следом. Джонни смотрит на них обоих, а затем и сам невольно негромко прыскает, накрыв лицо ладонью. - Мать твою, Джайро… - Не-не, не надо мою mamma - она прекрасная женщина! - И всё же, Джайро, кыш с дороги! - беззлобно отгоняет его с дороги медсестра. - Мы направлялись на процедуры, вообще-то. - Да-да, всё, не мешаю! - всё с тем же смехом протягивает Цеппели, примирительно подняв руки, а затем подмигивает своему другу. - A presto, amico mio***! Не скучай! - А ты не пропадай - тогда не буду, - отмахивается Джонни. Становится вновь чуток полегче. По крайней мере, ему хватает сил на процедурах, а это уже неплохо. Может, и ночью будет чуть менее мерзко… Джайро продолжает навещать его, они шутят, едят припасённые им энергетические батончики и болтают почти обо всём на свете. Правда, как Джонни ни пытается выпытать у своего друга про ту историю с мафией, итальянец каждый раз умудряется просто виртуозно ускользнуть от темы. И в конце концов Джонни перестаёт допытываться: всё же Джайро имеет полное право не делиться с ним чем-то совсем уж личным. Не настолько близкие они друзья. А затем его лечение подходит к концу. Как и всё хорошее, что было у Джонни в жизни. Конечно, на ноги его поднять не смогли - да и надежды на это особой не было - но хоть боль в спине перестала быть такой сильной. Даже в невыносимые ночи она немного притуплялась. Джайро вызывается помочь ему собрать немногочисленные вещи, а затем и проводить до автомобиля, который должен отвезти Джонни в аэропорт. Он улыбается, но в этот раз его улыбка не такая широкая, и Джонни замечает (и надеется, что ему не кажется), что Цеппели, как и он сам, совершенно не хочет, чтобы их встреча заканчивалась. - Я, признаться, ненавижу прощаться, - Джайро пожимает плечами. А затем хмыкает и вновь припадает рядом с креслом Джонни на колено, доставая свой телефон: - Так что давай лучше на прощание ещё одну фотку замутим! - Опять на твоего монстра, - хмурился Джонни, но затем смиренно смотрит в экран, стараясь не зацикливаться на мешках под глазами и изгрызенных губах. А ещё - на ручке кресла, видной за их спинами. А ещё - на больнице на заднем фоне. А ещё… - Нет, ты совершенно не умеешь делать фото! – Джонни убирает руку Джайро и достаёт свой мобильник. Ракурс повыше – чтобы изгрызенные губы не бросались в глаза. И немного левее – так спинка инвалидного кресла похожа на спинку обычного стула. И больницу не должно быть видно – к чёрту это всё. К чёрту. Щелчок – и остаётся наложить пару фильтров, чтоб не видно было мешков и… Боже, Джайро тут такой придурок. Джонни не сдерживается и добавляет к лицу друга кошачью мордочку. Просто так – смеха ради. А тот на удивление не против: смеётся, кивает одобрительно. - Так и оставь! И не забудь переслать потом! Изнурительный перелёт, толкучка в аэропорте, затем – поездка в автомобиле. И вот он, наконец, достигает ранчо. Отец как всегда весь в работе: дома будет только завтра, едет куда-то показывать лошадей. И хорошо. Меньше всего хотелось сейчас видеть его. Джонни из последних сил толкает коляску к своей комнате. Ему предлагают помощь, но он упрямо отказывается. Хочет изнурить себя окончательно, чтобы потом сразу провалиться в сон. Перед этим, правда, только одно короткое сообщение в мессенджер: «Долетел. Всё норм». Потому что обещал Джайро, что напишет. «Прекрасно! Хорошего тебе отдыха после полёта!» - приходит ответ. Но Джонни уже проваливается в сон, только перебравшись с кресла в кровать. А на следующее утро просыпается лишь немного отдохнувшим. В который раз смотрит на брусчатый потолок, и в голове звенит лишь одна мысль. Зачем?