Amorem canat aetas prima

Три дня. Три чертовых дня я сижу дома и почти никуда не выхожу. Отец всё ещё на меня злится, пусть этого и не говорит, но я вижу плескающую злобу в его глазах. Не к добру это, ой не к добру.  Я уже не знаю, что мне делать дома. Все домашние дела, которые только можно было придумать, я уже переделала. Но мне всё равно было скучно. От смертельной скуки меня спасала только Сью и то, только тогда, когда возвращалась со школы. Подруга каждый день заходила ко мне и приносила домашнее задание. Она единственный человек, с которым я общалась в течении всех этих трёх долгих дней. От Гилберта не было ни слуху, ни духу. И это меня немало настораживало. На четвертый день, я-таки поделилась со своими переживаниями с Сьюзи.   — Ты разве не знаешь, что у него отец болеет? — удивленно посмотрела на меня подруга, — говорят, ему мало осталось.  Мистер Блайт болеет? Почему об этом не знаю я? Что? Неужели всё настолько серьезно, что все в округе разговаривают о скорой кончине этого хорошего человека? Бред. Ну не может это всё быть правдой. Я же недавно видела мистера Блайта. Соглашусь, выглядел он тогда неважно. Впрочем, вид у меня самой был не лучше. Но почему тогда Гилберт мне ничего не рассказал? Я думала, что мы друзья.  Но если слухи про мистера Блайта — правда, то... Господи, как же мне стыдно, что я всё это время обижалась на Гилберта за то, что он так меня и не навестил.  Мне срочно нужно встретиться с Гилбертом. Только вот, раны и ушибы ещё не до конца зажили, да и отец никуда меня не пустит. И вот какой черт потянул нас тогда с Огастусом в тот проклятый лес?  — Сью, как только что-нибудь узнаешь ещё, расскажешь мне? — я знала, что подруга всегда поделится со мной свежими новостями, но всё равно попросить её стоило.  Подруга положительно кивнула головой и принялась болтать о том, что интересного произошло в школе, пока меня не было. Почти ничего интересного. Энн всё ещё ненавидят добрая половина класса. Руби всё так же сохнет за Гилбертом. А сам Блайт не замечает сейчас ничего и никого. Значит, всё действительно серьезно.  Словами не описать, как я хочу вновь увидеть Гилберта. Но чертов домашний арест не позволяет этого мне сделать.  — Ладно, Мари, мне пора, — грустно вздохнула Сью и, обняв меня, ушла домой.  И остались мы наедине: я и мои несбыточные мечты.   Я лежала на кровати, бездумно глядела вверх и всеми силами сдерживала себя, чтобы не плюнуть в потолок.  В последнее время отец очень и очень странно себя ведет. И это попросту не может не остаться без внимания. Плохое предчувствие вечно сопровождает меня, идет рука об руку с мыслями о Блайте. А чтобы вы понимали, думаю я про Гилберта неприлично много.  Отец вернулся сегодня раньше чем обычно. Примерно на закате дня. Выглядел он усталым и немного потрепанным. И даже его борода не отдавала привычной рыжиной. Чувствую что-то не так.  — Дочь, иди сюда, — подозвал он меня к себе, когда я крутилась на кухне и чистила картофель.  Я напряглась всем телом, но ослушать просьбу отца не рисковала и, покорно опустив голову, подошла к нему.  Не смотреть в глаза. Только бы не смотреть ему в глаза.  — Ты что-то хотел? — тонким голосом спрашиваю я и пялюсь себе под ноги.  — Я хотел тебе кое-что сказать, — кашлянув, ответил папа.  Отец чувствует себя неловко. Я это вижу и слышу. Что же он такого хочет мне рассказать, что ему трудно говорить?  — Ты же знаешь, что сейчас у нас очень туго с деньгами, — подбирая правильные слова, продолжил папа.  Я всё ещё не понимала к чему он ведёт. Но это точно что-то серьезное, ибо он неспроста впервые заговорил со мной за эти грёбанные три дня. Моё тело пробивает мелкая дрожь. Ладошки от волнения мгновенно потеют. В горле пересыхает.  — В общем, мне пришлось продать лошадь.  Удар под дых. Сначала мне кажется, что всё это мне только послышалось, потому я несколько раз переспрашиваю. Ответ остается всё тот же. Он действительно продал Огастуса. Перед глазами всё плывёт, голова кружится. Ноги не держат меня. — Как ты мог? — мой голос срывается на крик, а потом резко обрывается, — как ты мог? — одними губами шепчу я и во все глаза смотрю на отца. Наплевать на главное правило ни за что не смотреть ему в глаза. На всё плевать.  В голове, раз за разом, прокручиваются слова отца и с каждым разом с новой силой бьют меня в грудь.  "Мне пришлось продать лошадь. Мне пришлось продать лошадь. Мне. пришлось. продать. лошадь."  Одними губами, как проклятие, я шепчу эти слова и падаю на колени, запуская руки в вечно растрепанные и короткие волосы.  Он продал Огастуса. Продал Огастуса. Моего друга. Лучшего друга. Я кричу, просто кричу в пустоту. Слезы градом стекают из моих глаз. Урод. Как он мог за какие-то жалкие деньги отдать Огастуса?  — Лучше бы ты продал меня, — вырываются слова из моего рта, вместе с натужным воем, — как же я тебя ненавижу.  Самое ужасное то, что я действительно говорю то, что чувствую. Я ненавижу этого мерзкого мужчину, который продал часть меня же.  Я резко вскакиваю на ноги и налетаю на мужчину с кулаками.  Называть его отцом попросту язык не поворачивается. Он стоит, принимает удары. Мне хочется выцарапать ему глаза. Сделать ему так же больно, как он это сделал мне. Но никакая физическая боль не сравниться с тем, что сейчас чувствую я.  Я кричу непонятно что, из груди вырывается натужный вой. Сейчас я вовсе себя не контролирую и могу наделать всё что угодно.  Не могу поверить, этот человек, родной мне человек, продал то, что для меня было дороже всего — моего любимого Огастуса.  У меня не было больше сил оставаться в доме с этим ужаснейшим человеком. Давясь слезами, я резко отскакиваю от мужчины, некогда называвшимся моим отцом и бегу. Бегу не знаю куда. Просто пытаюсь убежать от боли и реальности. Хочется раз и навсегда исчезнуть, а ещё сильнее мне хочется найти Огастуса. На улице холодно. Морозный ветер бьет мне в лицо. Я дрожу от злости и холода. Мелкие камни и иголки впиваются мне в босые ноги, но я не чувствую физической боли. Слёзы застилают на глазах, из-за чего я не вижу куда иду, но мне на это абсолютно всё равно. Ветер задирает до колена мою светлую ночнушку, но я не обращаю на это никакого внимания. Редкие прохожие ошарашено на меня косятся и мысленно крутят пальцем у виска. Наплевать. Пусть думают, что угодно. Сегодня я лишилась своей семьи: отца и Огастуса. — Мари? — я врезаюсь в кого-то и мы кубарём летим на землю, — что случилось, Мари? Разве ему не понятно, что Огастуса больше нет? Я резко отскакиваю от прохожего, которого мне посчастливилось сбить с ног. Я ошарашено уставилась на Гилберта. Раньше я бы обрадовалась такой встречи, но не сейчас, когда зареванная, босая и в одной ночнушке. — Господи, да ты вся дрожишь от холода! — воскликнул Блайт и поспешил накинуть на мои плечи свой теплый вязаный свитер. Мне стыдно. Стыдно, что он вновь видит меня такой жалкой и слабой. Я плотнее кутаюсь в свитер и опускаю глаза на свои босые ноги. — Он его продал, Гилберт, Огастуса больше нет, — я чувствую крепкие руки у себя на спине. Блайт решил согреть меня своими объятиями. — Тише-тише, не плачь, — успокаивающе прошептал Гилберт мне на ухо, отчего хотелось ещё сильнее рыдать. И вот так всегда, как только меня кто-то утешает, я ещё сильнее начинаю реветь. — Забери меня куда-нибудь, пожалуйста, — проскулила я и посильнее прижалась к парню. — Хорошо, Одуванчик, для тебя я сделаю всё что угодно. Гилберт легонько подхватывает меня на руки, неодобрительно поглядывая на мои исцарапанные ноги и тихонько вздыхает. — Тогда пообещай мне, что никогда и ни за что меня не бросишь, — шмыгая носом, шепчу охрипшим голосом и зарываюсь лицом парню в шею. — Обещаю, Мари, обещаю.