Amorem canat aetas prima

Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Сердце Гилберта билось в размеренном такте. И лишь изредка, когда я что-то говорила или сильнее к нему прижималась, его сердце ускоряло ритм. Блайт отнес меня к себе домой и уложил в кровать, не забыв как следует согреть: его свитер всё ещё был на мне, но это не удовлетворило Гилберта и потому он решил закутать меня ещё и в одеяло. Но больше всего меня грело его присутствие. Только вот ему об этом знать не обязательно, пока что. Мы лежали в обнимку. Он гладил меня по волосам, пытаясь хоть как-то утешить. Я же удобнее устроилась у него на груди, слушая биение его сердца. Моё тело всё ещё вздрагивало от рыданий. Но слёз не было. Лишь злость, злость на человека, которого я когда-то считала близким. Предательство. Теперь я точно знаю, что значит это слово. Предательство — когда в твоё сердце впиваются острые лезвия ножа. Сначала ты не понимаешь что случилось, чувствуешь потрясение, непонимание, но потом...ох, потом резкая боль бьет тебя в грудь, выламывая кости и забирая у тебя частичку души, веру. Твои крики бесполезны, они никак не помогут, лишь принесут наслаждение тому, кто держит рукоять ножа. А знаешь, кого обожает предательство? Маленьких наивных девочек, что носят в вечно растрёпанных волосах семена одуванчиков, смотрят на мир с шальной улыбкой на губах и мечтают, чтобы один-единственный мальчик наконец обратил на неё внимание. — Как думаешь, с ним всё хорошо? — тихонько спрашиваю у Гилберта и шмыгаю носом. — Мистер Глэрт не мог отдать его в плохие руки, — Блайт сразу же понял о ком я толкую, — уверен, с Огастусом всё хорошо. От слов Гилберта на душе становиться немного спокойнее. Как только узнаю, кому отец продал моего друга, сразу же навещу Огастуса. Никто не посмеет разлучить нас навсегда. Я найду любой способ, только бы ещё раз увидеть эту наглую, но безумно любимую мордочку. — Я тебе так благодарна, Гилберт, — с чувством шепчу я парню и замечаю, что сердце его стало биться быстрее. — И за что же ты мне благодарна? — недоуменно переспрашивает Блайт. Глупыш. Какой же он иногда глупенький. Я прикрываю глаза, собираясь с мыслями. Как бы это нормально объяснить? Действительно, за что я ему благодарна? Может быть, за то, что он всегда рядом, когда мне чертовски плохо? За то, что одна его улыбка заставляет меня улыбаться в ответ? А, быть может, я ему благодарна за те чувства, которые он мне дарит, даже сам того не подозревая? — За всё, — скромно отвечаю я и легонько провожу ладонью по груди, аккуратно прикасаясь к руке Гилберта. Его сердце будто готово выскочить из груди, настолько сильно оно забилось. Впрочем, моё не отставало. Как бы глупо это не звучало, но наши сердца бились в одном безумном галопе, и это попросту не может не завораживать. Милый мой Гилберт, мы оба с тобой потрёпанные жизнью, почти что сироты, нуждающиеся в человеке, в которого безответно влюблены. Я в тебя, а ты в неё. Чертова ирония судьбы. Я хочу отпустить тебя, правда. Искренне пожелать тебе счастья с Энн, чтобы она наконец-таки увидела, какой ты на самом деле хороший. Но я не могу. Физически не могу представить вас вместе: как ты ей улыбаешься той улыбкой, от которой я просто млею. Одна лишь мысль, что ты обнимаешь её, гладишь неприлично рыжие волосы, путаясь пальцами в кудряшках — заставляет меня ненавидеть себя. Ненавидеть за то, что у меня нет россыпи веснушек, морковного цвета волос и богатой фантазии. Ненавидеть себя за то, что я не обладаю способностью так ловко подбирать заумные слова, от которых даже любой взрослый почувствует себя никчемностью. — Тогда и я должен поблагодарить тебя, Одуванчик, — в той же манере прошептал мне на ухо Гилберт и невесомо поцеловал меня в макушку, ну или же последнее мне только причудилось, не могу сказать точно. Головокружительный вихрь заполнил меня. Все мои чувства смешались воедино. Черт, что же он со мной делает? — За что? — удивлённо просипела я и приподняла голову. Я, словно зачарованная, заглядываю ему в глаза, в попытках разгадать о чем же он думает. Но всё тщетно. И лишь его безумно стучащее сердце под моей ладошкой, выдаёт волнение Гилберта с головой. — За всё, — повторяет парень мои недавние слова, отчего я разочарованно вздыхаю и вновь ложусь лицом ему на грудь. — Так нечестно, — говорю я и поджимаю нижнюю губу. — Не в этом ли смысл взрослой жизни, что повсюду разочарование? — философски изрекает парень. Невольно я задумываюсь над его словами. А ведь действительно, во взрослой жизни кругом витает разочарование. Детские мечты разбиваются в пух и прах, сталкиваясь с суровой реальностью. Принцесса, не дождавшись своего принца на белом коне, выходит замуж за обычного дровосека, и превращается в сварливую и вечно недовольную жену. Мальчишка, мечтавший повидать невиданные земли, теперь пасёт овец и частенько прикладывается к бутылке. Почему всё происходит именно так? Почему взрослая жизнь — одно сплошное разочарование? — Гилберт, — в порыве эмоций я хватаю парня за ладошку, — а давай никогда-никогда не взрослеть? Глупая и наивная мысль, но оттого она и приобретает своё хрупкое очарование. Я ни за что и никогда не хочу взрослеть. Не хочу чувствовать вкус горечи на губах. Пытаться заглушить горькое послевкусие разбившихся надежд. Словно дворняжка искать своё пристанище и провожать завистливым взглядом тех, у кого получилось воплотить свою мечту в жизнь. Но слишком поздно. Я уже попробовала горечь на вкус. На моём языке застыло разочарование с горьким привкусом полыни.

***

На рассвете Гилберт меня разбудил. Выглядел он до милоты сонным и немного потрёпанным. Его черные кучери шаловливо падали на лоб, тем самым раздражая Блайта. Он рассеянно наблюдал за тем, как я поправляю ему прядь волос. Сейчас он безумно похож на маленького ручного [моего] совёнка. — Пойдём, Мари, я отведу тебя домой, — хриплым после сна голосом проговорил Блайт и, проигнорировав мои недовольные взгляды, стащил меня с кровати. Маленький пакостливый совёнок. Идти домой у меня не было никакого желания, но и оставаться у Гилберта я не могла. Это будет очень нагло с моей стороны остаться у него ещё на несколько дней. Боюсь, его отец поймёт меня неправильно. Хотя, тут и понимать-то нечего. — Я зайду к тебе после школы, — пообещал мне парень и достал из-под кровати пару теплых ботинок, что были на меня малость великоватыми. — Точно? — Недоверчиво переспросила я и принялась натягивать на ноги ботинки. — Спасибо, Гилберт. — Обращайся, — кривовато усмехнувшись, ответил парень. На улице было до чертиков холодно. И ни свитер, ни курточка не помогали мне согреться. Я всё время, что мы шли, дрожала. И это очень и очень не нравилось Блайту. Парень, цокнув языком, взял меня за руку и принялся согревать её своей. Пусть мне от этого и не стало теплее, зато одна мысль, что Гилберт заботится обо мне — обжигала. Он довёл меня до самого дома, а потом мы распрощались. Но, перед тем как он ушел, я вновь выдавила из него обещание, что он навестит меня после школы. Как же я не хотела переступать порог этого дома, жить под одной крышей с человеком, который предал меня. Я не знаю, как мне теперь вести себя с отцом, что ему говорить, да и нужно с ним разговаривать вообще. Господи, когда же моя жизнь наладится? Когда я перестану терять любимых? В доме было пусто, отца нет. Что же, хоть что-то хорошее. Я иду прямиком к себе в комнату и падаю на кровать. Свитер Гилберта пахнет мёдом и мятой, он приятно согревает моё тело. Надо будет вернуть Блайту одежду, ну а пока что можно без зазрения совести носить его свитер. Сколько же всего произошло за эту неделю: я лишилась Огастуса, но у меня появился Гилберт. Чего ждать от жизни дальше? На этот раз неизвестность меня действительно пугала.