Мой личный сорт цианида

Музыка была отвратительной. Когда-то, в другой жизни, я знала эту песню. Возможно, она даже нравилась мне. Но сейчас мне хотелось, чтобы она замолчала. Деревянными пальцами я несколько раз ткнула туда, откуда доносился звук. Не помогло. Я с трудом открыла глаза – всё вокруг плыло. Я снова потянулась на звук, и наконец, смогла нащупать чуть тёплый пластик телефона. Я схватила его и несколько раз ткнула пальцем в экран. Музыка никуда не делась. Я постаралась сфокусировать зрение на экране. Теперь я более-менее ясно видела кнопку «отключить». Я была уверена, что попадала по ней, но чёртов телефон всё не хотел замолкать. В отчаянии я бросила его на пол, и придавила сверху подушкой. Теперь музыка стала совсем тихой. Я натянула на голову одеяло и заплакала. Откуда-то, совсем издалека, до меня доносились бодрые гитарные аккорды. До, до, до, фа, фа, фа, соль, соль, соль, ля, ля, ля… В следующий раз меня разбудил Никита. Маленький садист стаскивал с меня одеяло и что-то орал прямо в ухо. Я попыталась прикрикнуть на него, но горло так пересохло, что у меня получилось только что-то прохрипеть. Странно, но это сработало. Никита ушёл. Правда, через какое-то время он вернулся. На этот раз с чашкой тёплой чуть солоноватой воды, которую он заставил меня выпить. После этого он снова ушёл. Когда он опять вернулся, с ним был какой-то хмурый лысый мужик. – Никита! – простонала я, – Кто это? Родители тебя убьют! – Это Константин Борисович, – спокойно ответил Никита и отошёл куда-то в сторону. Я ещё раз внимательно посмотрела на лысого мужика, и действительно узнала в нём своего терапевта. – Извините, – смущённо пробормотала я. Константин Борисович пожал плечами. – Бывает, – сказал он – Ты лучше расскажи, как ты себя чувствуешь? – Я прислушалась к своим ощущениям. Ощущения были так себе. – В ушах звенит, немного тошнит, тело, как из свинца, холодно и хочется пить… – начала перечислять я. Константин Борисович что-то записал, потом померил мне температуру и давление, немного нахмурился. – Раньше такое было? – спросил он. – Нет… – ответила я, и тут же вспомнила, что было. Наверное, стоило сказать об этом, но я промолчала. – Не нравишься ты мне… – наконец сказал он. – Давай подождём до понедельника, и посмотрим, как ты будешь себя чувствовать. В понедельник придёшь – я дам тебе направление на анализы. А до тех пор – побольше пить и спать, по возможности есть. Поменьше нервничать, и, если станет хуже, сразу звонить в скорую. И он ушёл. А я осталась спать, пить, по возможности есть и совершенно не понимать, что произошло. Следующим утром мне стало получше. Голова, наконец, перестала болеть, хотя соображала я всё ещё туго. Папа отнёсся к моему больничному с подозрением, но мама поспешила заверить его, что знает, в чём дело. Даже Никита счёл нужным заметить, что я «была похожа на трёхдневной давности трупешник». И, в ответ на папин хмурый взгляд, уточнил, что эти три дня я лежала в прохладном и сухом месте. Тем же вечером, вернувшись с работы, мама тихонько вошла в мою комнату: – Ты спишь? – спросила она. Я покачала головой. – Хорошо, – сказала она, – Как ты себя чувствуешь? – Лучше, – ответила я. – Днём я поборола тошноту и с тех пор постоянно ем. Если так пойдёт дальше, то в понедельник я в поликлинику не пойду, а покачусь. – Я бы на твоём месте считала, что у тебя молодой растущий организм, и не переживала, – улыбнулась она. – Но то, что ты шутишь – радует. – Думаю, я более-менее в порядке, – заявила я. – Если в понедельник меня не замучают. – Хорошо, – сказала она, – потому что вчера ты нас напугала. Особенно Никиту. – Извини… – смущенно сказала я. Мама покачала головой. – Тебе вроде лучше, – просто сказала она. – Но я об этом и хотела спросить: у тебя нет ничего, что бы тебе стоило мне рассказать? – Я всерьез задумалась. Это всё ещё было тяжело… Рассказать маме обо всём? Наверное, она что-нибудь придумает. Только вот о чём, обо всём? Я сама с трудом понимала, что произошло. И тем более не знала, как об этом говорить. Поэтому я только покачала головой. – Я не знаю, что со мной случилось… – сказала я. И тут же поспешно добавила, – я не беременная, не употребляю наркотики, и не сдавала тайком кровь, чтобы накопить на новый ноутбук. – Какая ты у меня молодец, – вздохнула мама. – Просто я очень за тебя волнуюсь. К субботе я чувствовала себя почти нормально, хотя вставать с кровати по прежнему мучительно не хотелось. Я литрами пила яблочный сок с мякотью, краем глаза смотрела какие-то комедии, и совершенно не понимала, что же произошло той ночью. Марк оказался чудовищем буквально. С клыками, с горящими глазами и, наверное, даже с когтями. Он не раз говорил об этом, но я не была готова к тому, что всё окажется настолько правдой. Все эти его намёки, недомолвки… то, что он пытался мне сказать. То, что, как он был уверен, я понимала. То, что я не должна была говорить вслух. Как всё это могло быть на самом деле? Никак. И, тем не менее, было. На первый взгляд, головоломка начинала складываться. Но на деле, всё становилось только безумнее и запутаннее. Что произошло между Марком и Богдановым? Что произошло с Витей и этой, то ли беременной, то ли нет, студенткой? И, в конце концов, при чём тут я? Почему, вдруг, Марк напал на меня? Временами, он казался жутковатым. Иногда он пугал меня, но, в целом, он был добрым, даже заботливым. Но в тот вечер он был сам на себя не похож. Я задумалась: могло ли всё это быть из-за меня? Не знаю, может быть, я как-то сама его спровоцировала? Я попыталась вспомнить, когда мы виделись в последний раз. Это оказалось не так просто: из-за того, что ночью я почти не спала, дни в моей голове немного путались. К тому же, видимо, я всё ещё не до конца оправилась после… кажется, это был четверг. И всё было хорошо. В пятницу и в субботу он звонил мне и пел. А в воскресенье я играла с Шурой и Кешей, и не услышала его звонка. Но он же не мог так взбеситься из-за такой мелочи. Если, только тут не было чего-то ещё, о чём я не знала… Вечером ко мне пришли Шура с Кешей. По дороге они купили мне фруктов и гранатового сока. – Вы с ума сошли! – начала возмущаться я. – Он же, во-первых, мерзкий, а во-вторых, дорогой, как я не знаю что! – Шура только пожала плечами. – Считай, что это лекарство, – ответила Шура. – Никита рассказал, что ты была бледная и холодная, – добавил Кеша. – И что врач велел тебе отсыпаться, и отъедаться… Шура даже думала нажарить тебе стейков, но мы решили, что это слишком. Потом мы сели смотреть какой-то фильм про подростков, которые боролись с тоталитарным правительством. Минут через десять к нам присоединился Никита, и весь остальной фильм сопровождался их с Шурой комментариями. Шура, в основном, отмечала, насколько странно ведут себя герои в той или иной ситуации, и что бы сказали об этом Берн или Фромм. Никита возмущался из-за квадратных танков, неправильных самолетов и отмечал, что бы себе переломали герои после такого падения. Кеша постоянно цыкал на них, а я не столько смотрела фильм, сколько слушала их голоса. В воскресенье я всё так же лежала, пила противный гранатовый сок и ничего не делала. Ближе к обеду мне стало скучно и я полезла в интернет. У меня было с десяток новых сообщений. Несколько старых от Шуры и Кеши, электронная открытка от Никиты, «привет, я слышала, ты заболела» от Маши. И одно единственное сообщение от Марка. Я даже не представляла, что может быть внутри. Я боялась открывать его. И всё же, где-то в глубине души у меня теплилась надежда, что если я прочту его, всё встанет на свои места. И я решилась. Это оказалось не просто сообщение, а целое письмо. Pogo: Я не стану просить прощения за то, что произошло. Не потому, что не жалею об этом, а потому что боюсь, что ты можешь меня простить. А мне нет прощения. Как я говорил уже множество раз, я чудовище, и каждый, кто находится рядом со мной – в опасности. Я знал это, но всё равно рискнул подпустить тебя близко. Теперь я понимаю, что это было ошибкой. Я  должен был предвидеть это, но рядом с тобой, я чувствовал себя, как в дурмане. Впервые, за много-много лет мне стало казаться, что всё снова может быть нормально. Что я смогу, наконец, оставить позади весь тот кошмар. Но я был наивен, и всё полетело к чертям. Конечно, мне не стоило приходить к тебе в таком состоянии. Меня серьёзно потрепало, и нервы всё ещё были на взводе. Когда ты начала расспрашивать меня, и как будто обвинять в том, что произошло с Витей и с Кристиной, ты разозлила меня. И вместе с тем… Да, у той нежности, которую я испытываю к тебе есть тёмная сторона. Когда я разозлился и утратил контроль, эта тёмная сторона проявила себя. Я должен был знать, что это может произойти, но соблазн был слишком велик! Если тебе важно знать, что случилось с теми двумя, то что ж, вот тебе две ужасные истории. Витя, когда мы познакомились с ним, был всерьёз увлечён всякой мрачной ерундой. Биографии серийных убийц, оккультные книжки, рисунки душевнобольных. Он потреблял всё это без разбору или системы. Для него не было никакой разницы между германским язычеством, современными сектами и настольными играми про эльфов. Это хорошо заметно по той музыке, которую он писал. Я не разделял его восторга по поводу всего этого, но, как мог, поддерживал его. Когда стало ясно, что он соскальзывает в пропасть, было слишком поздно – я ничем не мог ему помочь. Вторая история, наверное, ещё хуже. Мы с Кристиной были близки, да. Не просто друзья. Она была даже не столько красивой, сколько эффектной. Очень яркой, и, вместе с тем, какой-то удивительно нежной и ранимой. Внешность оказалась обманчива. Она была прирожденным манипулятором. Не уверен, делала она это сознательно, или у неё получалось само собой, но даже из меня она буквально вила веревки. Можешь в это поверить? Несколько раз я хотел уйти от неё, но каждый раз она убеждала меня остаться. Однажды, она заявила мне, что беременна. Это оказалось довольно неожиданно. Даже не потому, что между нами так ничего и не произошло. Дело в том, что такие как я не могут иметь детей. Даже если очень захотят. Поэтому, я предложил ей пойти – поговорить об этом с отцом ребёнка. Она разозлилась, ушла, и несколько дней не отвечала на звонки. Потом она вдруг написала мне, чтоб я приезжал по какому-то совершенно незнакомому мне адресу. Когда я приехал, то обнаружил её на перилах балкона в шестнадцати этажах над землей. Я был уверен, что легко смогу снять её оттуда, но прежде чем я добрался до верха, она потеряла равновесие и сорвалась вниз. Я ничего не мог поделать. Теперь действительно всё. Ты знаешь правду обо мне, но, для твоего же блага я надеюсь, что ты забудешь её, как страшный сон. Я никогда не забуду тебя. Но ты, считай всё это страшным сном. Прощай. Надеюсь, я увижу, как ты играешь со своим внуками. Всё действительно встало на свои места. Только не знаю, стало ли мне от этого легче. Стоили ли мои ответы всего этого? Определённо нет. Я злилась на Шуру за то, что она надоумила меня полезть к нему с вопросами, злилась на себя, что пропустила тогда его звонок. Злилась на Кешу, который распсиховался непонятно из-за чего. Злилась на всех. Я хотела написать ему ответ. Что мне плевать на то, что произошло, что я не боюсь его. Попросить прощения за… да всё равно за что, только бы он вернулся! Но вместо этого я закрыла крышку ноутбука и заплакала. Конец света не случился. Небо не упало на землю, террористы не взорвали город ядерной бомбой, а у меня не обнаружили рак. Просто наступил понедельник. Константин Борисович направил меня на целую кучу анализов и обследований. В четверг, он сообщил мне, что у меня низкий гемоглобин. Посоветовал поменьше волноваться, пить красное вино и есть черную икру. Я подумала о том, что могла бы показать эту справку вместо паспорта, но в итоге решила, что это не так уж смешно. На следующей неделе я вернулась в институт, и у меня стало немного меньше времени, чтобы сходить с ума. Я почти перестала общаться с Кешей и Шурой. Мы по-прежнему ходили обедать вместе, но я всё больше молчала. Много раз я садилась и писала Марку ответ, который потом сохраняла в черновики. Я не знала, что нужно было сказать, и не представляла, у кого спросить. Кеша, а тем более Шура – взбесятся, и наверняка не помогут. Взбешенный Кеша может лопнуть. Или накричать. Или… не знаю. На что способна взбешенная Шура, я даже боялась себе представлять. Папа тоже разозлится. И, скорее всего, устроит мне домашний арест. Мама… мама, наверное, могла бы помочь советом. Но с тем же успехом могла распсиховаться, и рассказать папе. Или, ещё хуже, заявить в полицию. И тогда, точно – всё пропало. RedQueen: Знаешь, я действительно не верила, что ты – чудовище. И до сих пор не верю. Потому что мне всё равно! Может быть, это глупо, может быть, безумно, но я тебя не боюсь! Ты ни разу не причинил мне вреда, пока я случайно не спровоцировала тебя. И я прошу за это прощения. Потому что надеюсь, что ты сможешь проститить. Я уверена, что чудовищами не становятся на пустом месте. Я не знаю, и даже не представляю, через что тебе пришлось пройти. Но я уверена, что вместе мы сможем справиться с этим. Я верю в тебя, верю в нас. Поверь, пожалуйста, и ты. В этот раз, я не стала перечитывать. Просто взяла, и отправила. В глубине души я подозревала, что это письмо – ничем не лучше и не хуже остальных. Ни одно из них не было идеальным. Но у меня, кажется, не оставалось времени.