Кругами по прямой дороге

Кормят Слепого насильно. Вонючка, которого все учатся называть Шакалом Табаки, тащит и тащит к Кузнечику в палату еду, сок, книжки на Брайле и новые рубашки. Других Слепой не пускает — да и Пауки тоже. Даже Волка. Только Слепому Янус разрешает ночевать в той же палате, что и Кузнечик, стоило ему лишь раз глянуть на то, как из незрячих глаз текут редкие слезы. Голос у Слепого оставался спокойным и ровным. Руки дрожали. Возможно, он и сам не понимал тогда, что плачет. Шакала нельзя не пропустить. Он не страдает излишним милосердием и готов в любой момент превратить жизнь каждого, кто встанет на его пути, в сущий кошмар, не делая скидку даже на то, что произошло несколько дней назад. Коридоры до сих пор отмывают от крови. Запах хлорки смешивается с запахом смерти. Слепой чувствует его. Волк воет где-то под ворохом одеял. В каждом атоме, в каждом мгновении читается и слышится отчаяние. Кузнечик не приходит в себя. *** Гитара в руках Слепого поет куда ладнее, чем у Волка, и тот бесится, сидя на кровати Горбача и делая вид, что ему неинтересно. Многие поют, потому что знают эту песню с самого детства. Шакал в кои-то веки не надрывается, и даже выселенный со своего насеста Горбач поет вместе со всеми, не стесняясь. Сфинкс, сам того не понимая, старается лучше всех. Волк откровенно дуется. Он же слеп! Как он?.. В коридоре Слепой не проходит мимо, а встает напротив, будто придавив к стене мертвым взглядом. — У незрячего зверя чутье лучше, чем у какого другого, запомни уже. Волк запоминает. Его самого чутье подводит редко. *** Нетвердой рукой Стервятник мажет по стене краской. Кажется, он смертельно пьян, но все еще держится на ногах — потому что так надо. Баночки стоят на сгибе локтя, пара капель срывается на черный балахон, пальцы сильнее сжимают трость и кисть. Прямая — признак силы духа, твердости характера. Птица утыкается в холодную стену лбом, передыхая. Первый раз дается тяжело, но оно того стоит. Полукруг от прямой. Незаконченный цикл. Страхи. Краска падает на пол. Стервятник дышит через раз, ногу начинает подергивать колючей судорогой. Единица. В этом случае — единственный из. Первый и последний. Гордый в своем одиночестве. Птица жмет в руке кисть и заваливается в Гнездовье, шипя. Он доволен собой. Он страдает не зря. Кто-то ведь должен был начать. *** — Хоть бы ногами походил. — Успеется. Мертвец выперся во двор. Красный день календаря. Рыжий даже принял пару поздравлений от самых проницательных из четвертой. Мертвецу на пользу солнце и свежий воздух, но он искренне считает, что двух раз в год вполне себе достаточно. Асфальт горячий, Мертвец сидит на нем, жжет голые ступни и чертит что-то мелками. Выходит абстрактно и очень зелено. Сверху он добавляет кровожадного красного цвета и кивает сам себе. — Ну и что это? — седьмой раз за полчаса подходит к нему Рыжий. Мертвец кидает взгляд на свою мазню, затем — на свесившегося к нему Рыжего, и отвечает, не задумываясь: — Портрет. Рыжий задумчиво скребет подбородок и скалится в понимающей улыбке. — Похоже. Мертвец ссыпает мелки обратно в коробку. — Погоди. Дай-ка мне. Через десять минут рядом красуется белое в синем коконе. — Ну как? — Одно лицо, — улыбается Мертвец. Рыжий приподнимает очки и щурится, сравнивая. Мертвец закрывает глаза. *** — Крутая система, — гундосит Плакса, пытаясь сойти за умного. На вечернем киносеансе показали две серии мультика про воспитанного волками мальчика. Табаки выезжает со стойким ощущением собственного триумфа, освещенный ореолом славы, остальные — просто с впечатлениями. Зануда кивает. Ему тоже понравились бандерлоги, крикливые, мохнатые. Они залетают в комнату и чуть не сталкиваются с мокроволосым Слепым, вытекающим из ванной. В прихожей не разминуться. Зануда стоит столбом, Плакса маячит за его плечом, таращась. — Мы слышим тебя, Каа, — ехидничает Сфинкс, выходя вслед за Слепым. На двоих они делят неприятный беззлобный смех, и скрываются в недрах спальни. — Все равно бандерлоги круче, — шепчет Плакса. — Конечно. Их же больше. А змеюка всего одна. — Но огромная. — Ну и что, — кривится Зануда, выходя обратно в коридор, — зато мы… Плакса затворяет дверь и выжидающе смотрит. Зануда отчаянно пытается придумать хоть что-нибудь. — Зато мы… Владеем информацией, вот, — выдает он уверенно. — Змея в своей норе ничего не знает. А мы знаем. Все и про всех. — Точняк, — кивает Плакса.  Ему бы хотелось быть бандерлогом. ***   Историю о колодезной воде, сводящей с ума, Македонский полюбил всем сердцем. Сказок он не читал с малых лет, если только не считать за сказки те святые книги и бред брошюр, коими полнилась его жизнь. А сейчас — сейчас пытался вникнуть во все сразу, глотая одну за другой. Он научился слушать правильную музыку. Сфинкс отдал пару своих кассет, Волк подарил наушники. Табаки уронил ему на колени увесистый сборник мифов, легенд, небылиц, баек и россказней всех времен и народов. Слепой научил брать четыре аккорда. История о колодезной воде, сводящей с ума, запала Македонскому в душу. Он сам будто глотнул такой воды случайно, еще там, в Наружности, и только здесь обрел своих ненормальных, среди которых он был счастлив. Именно к ним — кривоватым, шумным и странным, Македонский прирос сразу, будто только его и ждали. История о колодезной воде, сводящей с ума, никогда не упоминала о том, что в любой компании психов есть самый нездоровый. Об этом Македонский узнал сам, ровно как и о том, что этих нездоровых приходится убивать. Иначе история не кончится. *** Если Русалку спросят за что она его полюбила, то ей не сразу удастся ответить. Она будет долго думать — действительно, за что? А разве любят за что-то? Наверное, да, Русалка точно не знает, потому что очень плохо разбирается в любви. Она просто знает, что вот это тепло к Сфинксу — это любовь. Что это ему хочется вязать самые красивые свитера, его целовать украдкой, к нему жаться холодными вечерами, в его рубашки кутаться, как в длинные накидки. Русалка бы расстроилась, узнай она о том, что любовь может быть заложена еще до рождения. Точнее, может это и романтично — быть предназначенными друг другу судьбой, но одно дело судьба, и совсем уж другое, когда твою душу даром берет какой-то человек и решает за тебя, кого ты будешь любить, а главное — зачем. Узнай Русалка о том, кто именно грел ее у сердца еще зародышем, — точно бы расстроилась. Узнай Русалка, чью любовь она впитывала все свои первые двадцать дней в новом мире… Но Русалка не знает и верит в то, что полюбила Сфинкса просто за то, что он — Сфинкс, а остальное совсем неважно. Конечно, позже, встретив на Той Стороне Слепого, она узнает, понимает и принимает всю правду. Кому-то все равно от этого хуже, чем ей. *** Лорд не спит, бесцельно мигая голубыми глазами в полумраке комнаты. Сегодня Шакал на него обиделся. Сопит, демонстративно развернувшись лицом к Сфинксу, а к Лорду, соответственно, спиной. Лорду должно быть совсем все равно, но он не спит. Злится. Конечно, он разозлится еще больше, когда поймет, что Табаки забыл о своей обиде минут через десять, а потом у него было много неотложных дел, но не было времени, чтобы сообщить Лорду, что тот прощен. Раздражение Лорда Шакал улавливает даже во сне, улыбается, не просыпаясь, и милостиво забрасывает на него руку, крутанувшись в своем коконе. Спустя пару минут в комнате спят все. *** В актовый зал никто не идет на зов неспешной и простой мелодии. Все будто вымерли, и даже ни одного хоть самого крошечного Лога, чтобы проверить и, подобрав челюсть с пола, лететь доносить свежие новости. Возможно, тогда сюда сбегутся любители музыки в любом ее проявлении и художники — запечатлеть такую странную абстракцию. Птица выбрался из Гнезда на много шагов. На несколько лестничных пролетов. Явный повод для того, чтобы вычернить светлые глаза до безобразия и утянуть отросшие волосы в тугую косу. Девичьи замашки воспитанника особо Ральфа не пугают, видал он и хуже, а это в Стервятнике — будто дань аристократии далеких веков. Его острые зубы выглядывают из-под тонких губ в блаженной улыбке, и Птичий Папа становится настоящим вампиром, непомерно юным на первый взгляд и ужасающе старым на все последующие, угловатым, хищным, болезненно белокожим. И со своим охотником на нечисть, приспешником святой инквизиции, карателем ведьм… Ральф хмурится. Они в том месте, где одну ведьму прикончили свои же, и не ее одну. Играть на рояле в восемь пальцев просто, если нет желания стараться. Р1 заполняет пустоту молчания, потому что Стервятник, расхристанный на сцене, — черные одежды по белым костям и мистическая маска усталого спокойного лица, — не будет говорить сейчас. Ему нравится музыка, ему нравится валяться на пыльной сцене, поглаживая легшую рядом трость, пожимая бесплотную руку присевшего рядом Тени. Ральф играет для них всех. Спустя секунды в этом крыле вырубает весь свет, а у них — никакого фонарика, одна только вера в чудо да Птичьи глаза, чей мертвый огонь он лениво гасит, прикрыв веки. — Ты ведь и вслепую можешь сыграть? Ральф захлопывает крышку рояля и бредет к сцене почти наощупь. *** Солнце бьет по всем биркам сразу, лихорадочными бликами рассеиваясь по лицу и шее. Крыса прикрывает глаза и чуть кривит губы, словно от легкой щекотки — защитных очков она не носит, будто бы самой себе назло, и чувствует солнечный свет сквозь тонкие веки. Тепло красным маревом отпечатывается на внутренней их стороне, растекается к уголкам глаз и превращается в соленую влагу. Крыса смаргивает набежавшие от света слезы и, отведя высокую ветвь крапивы голой рукой, заглядывает за нее, нагнувшись. Дыра в заборе удобная: небольшая и малозаметная, если не искать нарочно. Крыса не очень любит здесь лазать, но выбирать не приходится. К тому же, всегда есть шанс, что ее, дыру, найдут и залатают, а делать новую Летунам не с руки. Хлопотно. До очередного ухода — одиннадцать часов. Обеденное жестокое солнце сменится мягкой ночной прохладой; настанет время убегать, улетать прочь из Серого Дома за дарами мира Наружности. — Ты всегда уходишь за чем-нибудь важным… — …да, за поводом для того, чтобы еще неделю после возвращения дрыхнуть до вечера, есть за двоих и делать вид вселенской усталости. — Ну зачем ты так? — взволнованно шипит на Кошатницу Русалка, даже не глядя в ее сторону, все ее внимание занимает молчаливая Крыса. За Кошатницу отвечает один из ее серых клубков шерсти, презрительно похрапывающий в сторону девушек. Крыса улыбается, Русалка вздыхает и тянет к коту руку. — …и никогда не знаешь, когда вернешься обратно. Неправильно это. Крыса лишь плечами поводит и проходится ногтями по предплечью. Вшивая подрагивает от нетерпения, зудит и нервно шевелит чуткими усиками. Внутри разливается привычная теплая тяжесть; Крыса не хочет уходить, но не ей решать. — Могу принести тебе сюрприз. — Ты бы еще конфетами откупаться начала, — смеется Русалка, зарываясь пальчиками в серую шубу кота. — Сама возвращайся пораньше — вот и будет нам всем сюрприз. — Раньше июля не сунется. Крыса уже не слушает, привалившись к шведской стенке. Шарит по одеялу, выскребает из пачки Рыжей недокуренную сигарету — та всегда оставляет, если больше не хочется. Очень удобная привычка. Крыса затягивается; становится слишком хорошо. — Хочу вернуться до июля. Русалка кивает и улыбается светло-светло, будто бы действительно верит.