Кругами по прямой дороге

Сфинкс не любит жалеть себя, но не может не думать о том, маленьком себе, который появился или не появился в одном из случайных миров. Он сам — взрослый мужчина — утянул за собой ребенка в эгоистичном, собственническом порыве. Сфинкс не любит признавать свою неправоту, но он так и не помог Слепому узнать и принять внешний мир, потому что это — не Слепой. И где-то там есть Кузнечик-без-Слепого, который так и не получил силу от Седого, а может, там нет и Седого, нет Волка, нет даже Лося, совсем никого, а Сфинкс лишил его друга. Того самого друга. Забрал чужое, не удержав своего, но Слепой никогда ему не принадлежал. Сфинкс изводит себя, Сфинкс дважды видел Русалку, и во второй раз — безбожно старую. Все они понимают, как жестоко шутит время. Он целует ее морщинистую щеку и под конец, уже пьяный, тихо просит о помощи. Найди. Но Русалка, манкая дева местных вод, никогда не видела Хозяина, лишь чувствовала иногда, и она гладит Сфинкса по плечам, утешая, он найдет тебя сам, когда будет нужно, и Сфинкс так хочет ей верить. Она уходит в последний раз, и Сфинкс продолжает жить надеждой. Сфинксу скоро сорок пять. *** Сидя на соседних ветках, они делают вид, что не замечают друг друга. Слепой для Волка — большая полупрозрачная птаха без крыльев и голоса, поджавшая лапы, Волк для Слепого — красноречивое дыхание, шорох листвы, какие ни с чем другим не спутаешь, но всегда можно сделать вид, что их нет. Они сидят, грея дубовые ветки, и долго молчат, а затем Волк, отвернувшись на небо, вполголоса начинает рассказывать о выдуманных им самим созвездиях. Слепой внимательно слушает, а когда среди рассказов Волка появляется Звездная Рептилия, которой папуасы Южной Африки приносили кровавые горячие жертвы, а она лишь хлопала своими холодными глазами в их сторону, смеется, запрокинув голову, и Волк подхватывает этот смех. Они не становятся друзьями. *** В один неслучайный день под дверью Гнездовища оказывается два длинных свертка, упакованных в грубую оберточную бумагу и перемотанных скотчем, о которые чуть не ломает ноги выбежавший на свое Ложье дежурство Конь. На пару обнюхав их с позволения Стервятника, Бабочка и Ангел демонстрируют подписи черным маркером. Одна значит «Р», вторая «М». Тень понимающе кивает и, подковыляв, забирает второй сверток. Первый перекочевывает в руки Стервятнику. Коллективное вскрытие производится прямо на полу. Внутри свертков оказываются две изящные трости, простые и новые. Тень минуты три задыхается от восторга, пока Стервятник задумчиво сравнивает дары. Трости разные, его — куда темнее, готичнее и тоньше на вид. Стервятник не знает, стоит ли воспринимать это личным оскорблением, Тень его сомнений не разделяет. Уединившись, они складывают два и два, ведь никто не мог вот так просто угадать даты их пятнадцатилетия. Никто, кроме. — Это было только тебе, — настаивает Тень, улыбаясь. — Мне он отправил другую, просто потому что так принято, раз праздник у обоих. — Праздник, — кривит рожицу Стервятник. К вечеру в дверь Ральфа стучат, и на пороге — только один из них. *** Один из Логов-Летунов-помощников, явно гордящийся своим положением, демонстративно вытаскивает из кармана мятый пакет резинок и закатывает глаза. Рыжему плевать с высокой колокольни, что он там себе думает, ведь теперь, имея материал на руках, самое время выторговывать чужой карточный долг. Косички на всю зиму, чем не веселье. Мертвеца перспектива не удручает, особенно учитывая то, что исполнителем вызвался сам Рыжий. Ему вообще все равно, в чем и как ходить, а косички ничем не хуже популярных нынче ирокезов. И вообще. В душе он всегда был хиппи. Так что пусть Рыжий плетет себе все, что душе угодно, лишь бы угомонился.    *** Ангел, тонкокостная, сухорукая Птичка, раздает карты медленно, с томной оттяжкой, нарочито нежно оглаживая рубашку чужих карт. Помпей кривит губы, затягиваясь. Ну и повадки у этих. Валета, рассеянно настраивающего гитару, занявшую полстолешницы, такая неторопливость не смущает. Ему главное, чтобы тихо, чтобы все заткнулись на секундочку. Говорит он это подсевшему к ним Кролику, но получается так, что всем. Шуршат карты, Валет терзает капризную третью струну, Кролик хлещет кофе из огромной кружки. Помпей рассматривает каждого. Стервятник сидит, уложив острый подбородок Валету на плечо, и тот спокойно терпит. Птичьему Папе попробуй что вякни, можно и без уха остаться. Собственно, Фокусник в Валете тоже предпочитает отмалчиваться, памятуя о Рексе, каким был когда-то Стервятник. Сейчас — приятнее стал, как подменили. Тут попробуй не изменись, конечно… Ангел разложил каждому по шесть, разулыбался козырю черви и игриво пошел на Помпея — козырной. Валет откладывает гитару, суется в свои карты, туда же суется Стервятник, свои пряча у Валета за спиной. Кролик сидит хранителем отбитых карт, Стервятник ласково хихикает, закидав Валета вальтами. Ангел подхватывает этот смех, и у Помпея появляется острое желание затушить сигарету о его голую белую коленку, такая зудящая идея-фикс. Сжать фильтр, опустить руку под стол и покрепче надавить, туда, в небольшую ямку. Помпей смаргивает наваждение и сталкивается с немигающим взглядом Стервятника, стянувшего солнечные очки. Пялится он открыто и целенаправленно, задерживая игру. Помпей кивает. Стервятник хмурится. Кладет свою карту, затем вынимает одну из веера Валета и бьет ей же. — Спасибо, — хихикает Валет, и даже Кролик, фыркая, кажется здесь очень своим. Помпею достается третье место, и он валит из Кофейника, смяв потухший окурок в кулаке. Ангел и Стервятник провожают его плотоядными взглядами и — обмениваются — понимающими. Игра продолжается. *** Игра только началась. Шакал, самопровозглашенный судья и ведущий, уговаривает Македонского присоединиться и задушевно подмигивает Сфинксу. Сфинкс усмехается: — Держу. Мак неловко улыбается. Всяческие страшные задания Шакала и острые вопросы Волка и Сфинкса обходят его стороной, а бедняга-Горбач уже второй раз лезет на подоконник кричать в открытое окно. Сбоку его страхует (просто стоит, опустив руки, и с прохладным интересом прислушивается) Слепой, а вопли Табаки глушат все его потуги крикнуть громче, чем позволяет скромность. В момент, когда все поуспокоились, успокаивается и расслабившийся Македонский — ничего страшного не произошло. Но тут у Волка сверкают глаза, а из кармана он выуживает что-то черное, и Слепой понимающе скалится еще до того, как остальные успевают разглядеть. — Давай, полководец, — щурится Волк и протягивает ему тонкую полосу ошейника, снятого с какого-то Пса. Шипов на нем нет, только следы от клея, а значит Волку он достался даром, не представляющий ценности ни для одного уважающего себя Пса. — Ладно тебе бледнеть, это ж на полчаса максимум. Снимешь, — флегматично успокаивает его Лорд. В ухо что-то радостно верещит Табаки, но и он, и Сфинкс одним глазом косят на нехорошую улыбку вставшего с места Волка. Тот заходит Македонскому за спину, опускается на колени. Черная лента скользит по горлу. Сухо щелкает в повисшей тишине защелка. — Вот так, — хрипит Маку на ухо кто-то злой-злой-злой, и его горячие ладони плавят плечи. Македонский вздрагивает и выдыхает. Страх и молчание разбивает свист Лэри. — Стильно, парень. Тебе идет. Отмирает Шакал, заваливая его восхищениями. Волк, посмеиваясь, отходит. Сфинкс сонно гасит свет бешеных глаз. — Шутки у тебя, Волк… — тянет Слепой. — А, понял все-таки, Рептилия! — закатывается Волк, потешаясь. — Я и тебе такой найду, уж поверь. — Поверю. И, возможно, даже надену из своих соображений. А тебе сломаю пальцы, — ровно предупреждает Слепой. Сфинкс пихает его плечом, и все трое улыбаются. Македонский несмело касается ошейника на своем горле и почему-то улыбается вслед. Ему совсем не страшно. *** Все чаще Химеру во сне грызут чьи-то зубы. Чавкающе рвут живую плоть, глотают кровавые потоки, жадно булькая. В Химере нет столько крови и столько жизни, сколько из нее выгрызают эти клыки, а еще ей совсем не удается вскрикнуть, потому что на горло давит гигантская лапа, вспарывая кожу когтями толщиной с ее запястье.  Химера ни разу не видит, она лишь чувствует своего мучителя, знает, что он один, несмотря на бесконечные пасти. По ее душу из ночи в ночь приходит волк, который хочет забрать свое, но Химера не знает, что забрала у этой твари. *** Табаки таранит собой дверь в непривычном для таких появлений молчании. Руки заняты скорейшим продвижением себя вперед, во рту — край одной из длинных маек. Майка оттягивается чем-то неразличимым в его мычании и мельтешении. Припарковавшись у края общей, где Лорд делит любопытство напополам с паникой, Табаки вытряхивает весь свой скарб на одеяло и пыхтит, подбирая слова. — Вот! — торжествующе провозглашает он. Лорд с опаской косится на ворох косметического вида цилиндриков. — Что это такое? — Девушки выдали. Курильщик стаскивает одну штучку и зачитывает вслух: — Помада гигиеническая, — и, помедлив, добавляет, — клубничная. — Мне? — тихо звереет Лорд. Табаки наконец-то прорывает. *** В актовом зале шумная, дикая Танцевальная Ночь. Среди круговерти воспитанников со стеной сливается, не попадая под сумасшедший свет импровизированных огней и неона, один воспитатель. Свой. Ральф бдит, наблюдая за чем угодно, но не за домочадцами. Потолок. Стол с алкоголем разной степени безопасности. Краем глаза он видит, как раскрасневшийся Шакал тащит за собой упирающегося Лорда на середину так называемой танц-площадки. Тот упирается очень и очень серьезно, почти истерично, и их колеса врезаются друг в друга. Шакал не сдается и выигрывает. Стремительно краснеющий в тон Табаки Лорд дарит ему один танец и уматывает к столу. Ральф пристроился сбоку, глушит второй стакан какого-то сока с водкой, но все еще неприлично трезв. Ночь продолжается. К тому, как внезапно может появиться Стервятник, Ральф начинает привыкать, поэтому даже не дергается, обнаружив Птичьего Папу в полуметре от себя, со светским видом любующегося на бесноватую толпу. Птица не здоровается, а значит сейчас у них игра «пойми-все-что-хочешь-из-моего-молчания». Либо Ральф преуспел в маскировке, и Стервятник его не видит. После третьего стакана Р1 четко понимает только одну вещь — еще пара песен, и он пригласит Стервятника на танец. Залетный блик высвечивает горбоносый профиль в тенях праздничного грима. Птица улыбается, и Ральф тянется долить себе еще. *** Своя ночь царит в спальне четвертой, где двое слушают радио и читают каждый свое. Черный резко свешивается с полки Горбача, которого чудом утянули на танцы, и сверлит Курильщика странным взглядом. Тот ждет, пока Черный созреет для фразы, вежливо оторвавшись от книги. — Знаю, бред полнейший, — начинает он спустя пару секунд, громко хлопнув по обложке. — Ты на крышу не хочешь? Курильщик тут же понимает, что даже не догадывался о том, насколько сильно он хочет на крышу. И соглашается.