Спасение

      Я, наконец, сняла этот ужасный сарафан, в котором буквально тонула. Честно сказать, я похожа в нём на девочку-подростка. По мне и не скажешь, что переходный возраст у меня давным-давно позади, а не за горами — кризис среднего возраста. Нам дали чистую одежду, пустили в душ и даже накормили нормальной едой. Я ждала этого момента со дня прилёта в Америку. Наконец-таки от меня больше не воняло пылью из американской пустыни. Я сменила сарафан, который был мне велик размера на два, на строгое зелёное платье, чем-то напоминающее учительское, и длинное пальто в клетку (говорят, в Москве холодно). Честно сказать, я всегда любила классику в одежде. Она всегда останется в моде. Волосы, прежде неряшливо заделанные в высокий хвост, я распустила. К сожалению, в посольстве не нашлось фена, поэтому мне пришлось сушить волосы естественным способом, от которого волосы у меня становятся ужасно непослушными и пушистыми. Как и сейчас. Да, причёска, конечно, к образу не подходит совсем. Я кое-как сумела убрать чёлку, которая так и продолжила топорщиться. Зачем я её только себе сделала? Приеду в Москву, состригу себе волосы. Не сильно, конечно… хотя. В конце концов, мне двадцать шесть. Двадцать семь почти. Уже не по возрасту…       И вот, спустя сутки, мы заходим в совершенно пустой самолёт. Гоша, стоит отметить, очень сильно заволновался. В ту ночь он говорил мне, что до Ласби они добирались на угнанном тем странным Никитой самолёте. Быть может, у него теперь фобия в пустых самолётах летать? Кто знает-кто знает…       Я и Сергей Александрович сели в хвосте самолёта, подальше от всех. Предстоял долгий разговор… с каждой секундой становилось всё страшнее, и страшнее…       — Давайте начнём с того, чтобы всё-таки перейти на «ты»? — Сергей Александрович включил свет и присел в кресло.       — Вы всегда можете обращаться ко мне на «ты». Но этого же условия я выполнить не смогу. На моей памяти вы, Сергей Александрович, герой Советского Союза, я вами восхищалась. Чернобыльскую АЭС спасли ценой своей жизни, как-никак, — я вежливо улыбнулась.       Безразличие на его лице сменилось удивлением, но буквально через секунду он снова сменил маску. Да, Сергей Александрович явно мастер своего дела. Это было видно.       — Можно я начну свой рассказ? Искренне прошу вас не перебивать меня и слушать предельно внимательно, — я посмотрела на Костенко. Тот кивнул. — Я не знаю, как вам это сказать. Скажу, как есть. Я и те ребята, что были со мной, родились не в этом мире. Вернее, не совсем в этой реальности. Мы впятером, я, Настя, Гоша, Лёша и Аня, родились в СССР. Не ведали ничего ни о распаде, ни о девяностых. Об этом всём нам рассказал Паша. Он жил совершенно в другой Вселенной. Это была Россия. Но в его реальности вы были обвинены в измене Родины из-за самого Паши. И поэтому вы мстили ему. Вы убили всех его друзей, кроме него самого. Это была некая предыстория, иначе вы вряд ли бы что-нибудь поняли из моего рассказа. Паша говорил нам, что у него украл деньги некий, как он его назвал, Подкастер, и он уехал с ними в Чернобыль, — буквально секунду мне удалось наблюдать удивление на лице Костенко. Он буквально через мгновение всё также смотрел на меня взглядом, полным равнодушия. — Так вот, я не знаю, как у вас, но у нас это процветающий городок, что находится рядом с АЭС, которую вы, кстати говоря, и спасли. Паша отправился вслед за Подкастером со своими друзьями: с Гошей, Аней, Лёшей и Настей.Там они встретили много странностей, их пару раз чуть не убили, они путешествовали в прошлое, благодаря какому-то прибору… да, я понимаю вас, это звучит нереально, но я уверена, что эта история — чистая правда. А в конце их всех убили. Вы. Поэтому Паша вас так и испугался поначалу. И так вышло, что вы и Паша переместились в 1986 год и спасли АЭС. Вернее, даже не так. Паша из РПГ выстрелил в трубу АЭС, а вы защищали его от КГБ СССР. Там был ещё один вы. Молодой вы. И в итоге, Сергей Александрович, вы подстрелили молодого себя и испарились. Молодой вы умер. Умер героем Советского Союза, — увидев, что Сергей Александрович стал очень серьёзным, я поняла, что он мне верит. — Потом Паша очутился в нашей Вселенной. Во Вселенной, где СССР продолжает процветать. Он видел несколько раз вас, вы каким-то образом спаслись, и поэтому Паша решил, что его друзьям грозит опасность. И был, как мне кажется, прав. Вы хотели убить его самого, но убили Пашу из СССР. По ошибке. Он собрал всех своих друзей и полетел в Америку, в зону отчуждения. Не знаю, известно вам или нет, но есть такой городок, называется Ласби. Он известен в нашей Вселенной всему миру. Там взорвалась АЭС в 1986 году, в августе. Они отправились туда, чтобы Паша смог вернуться в прошлое и не дал взорвать станцию некой Клэр Мэттисон. Честно сказать, в этой истории очень много белых пятен, я сама не понимаю и половины того, что произошло. Но у них не сразу этой вышло… они наткнулись на мексиканских бандитов. А теперь мне следует рассказать о себе, иначе вы не поймёте, как я там оказалась. Меня зовут Светлана Геннадьевна Меньшикова, я работаю в одной из лабораторий МГУ микробиологом, защитила кандидатскую, в следующем году должна была защищать докторскую. Мы изучаем ДНК и строение клеток. Из Москвы отправили тридцать лучших работников, чтобы изучить, как радиация влияет на всё живое и, быть может, даже встретиться с мутантами лицом к лицу. Но у нас не получилось. Мы наткнулись на тех же бандитов, что и ребята. Меня взяли в плен, а всех остальных учёных убили. У меня была пуля в ноге и в плече. Как бы странно это ни прозвучало, но это было всего лишь неделю назад. А тут, — я показала на гипсовую ногу, — Уже совсем другие раны. Меня взяли с собой. Сначала мы переместились в 1986 год. Но из-за меня у нас не вышло ликвидировать Клэр Мэттисон. Это было необходимо, чтобы взрыва не было ни в Чернобыле, ни в Ласби. Но мы провалили миссию и попали в 1956, где меня сбила машина. Теперь у меня амнезия, я ничего не помню. Лишь то, чему обучалась долгие годы, о своем отчиме, о подруге в университете, о коте. Мне сказали, что саму Клэр не ликвидировали, а причину, по которой она взорвала станцию — да. Поэтому мы переместились в эту Вселенную. И теперь мы не сможем путешествовать во времени, потому как Паша сломал тот прибор. Я же пребыла позже, потому как мне было необходимо сбежать из больницы и уничтожить документы, чтобы вернуться в СССР. Там я человек уважаемый, да и связи в КГБ были. Мне бы восстановили документы. Но внезапно я узнаю, что СССР-то распалось лет двадцать назад. А дальше вы знаете… и да, как я говорила прежде, много белых пятен. Почему ваша копия из Пашиной реальности выжила, где она сейчас… не знаю, это очень сложно. Ну, и какова ваша реакция? — я выдохнула.       — Я просто не знаю, что сказать… это звучит безумно неубедительно. Но я вижу, что ты не врёшь мне. Но… как это можно доказать с точки зрения науки? — он стал хрустеть пальцами.       — Вы изучали квантовую физику, Сергей Александрович? Если да, то вам должно быть известно, что в ней существует такое понятие, как измерение. И люди порой преодолевают измерения и путешествуют по ним. И, кажется, мы стали одними из этих счастливцев… — я снова улыбнулась.       — Хорошо, Свет. Как я успел понять из твоего рассказа, моя покойная жена — это и есть ты? Только из другой Вселенной?       — Да. Кстати говоря, может, вы расскажете мне о вашей прошлой жизни, о том, как мы с вами познакомились? Кстати говоря, когда вы рассказывали нам на крыше о детях, я вспомнила кое-какие моменты из жизни. Быть может, это поможет мне? — я смотрела прямо в его глаза. Они, кстати говоря, очень красивые. Ярко-голубые.       Я не собираюсь становиться заменой его покойной жёнушки, пусть это и была я сама. Хотя, если он будет проявлять ко мне знаки внимания, я не смогу ему сказать прямо, что он не на ту напал. Сергей Александрович единственный, кто сможет помочь мне с работой и временным жильём. Быть может, меня примут обратно в МГУ. Хотелось бы в это верить…       — Ты была дочерью моего лучшего друга. Твоя мать верила в СССР, доверяла своему правительству. Но, когда начались девяностые, начались и массовые грабежи народа. У местных бандитов существовала такая схема: брать у народа взаймы, обещать в два раза больше, а в итоге не отдавать ни копейки. Так вот. Твоя мать повелась на это. Она начала пить. Это было постоянно. В принципе, спустя долгие годы, когда она отошла от распада СССР, она не изменяет своим привычкам. Твоя мать зависима от алкоголя. И на фоне этого она потеряла веру буквально во всё. Включая твоего отца, Геннадия Меньшикова. Он в девяностые накупил акций, обогатился на развале. Теперь Генка влиятельный человек в Москве. Твоя мать не смогла поверить в то, что её муж так поступил. Но я, честно сказать, не понимаю её. Что плохого в том, чтобы нажиться на обстоятельствах? СССР развалился, этого теперь никак нельзя изменить. Он всего лишь уловил момент и сделал всё, что требуется от него самого. Твой отец же не спровоцировал развал? Нет. Какие тогда к нему претензии — не понимаю. Так вот, на двое две тысячи второй год. С каждым годом твоя мать пила всё больше и больше. Тебе пятнадцать лет. Твои родители развелись. По решению суда ты осталась с матерью. Не знаю до сих пор, как так вышло… глупая ошибка. Все доверяют матерям больше, чем отцам. Такой глупый стереотип, если честно. Твоя мать пила… её уволили с работы. Она нашла себе какого-то грузчика и стала жить с ним. Борис Витальев. Раньше инженером работал на Ленинградской АЭС, только после распада его уволили. Как и твоя мать, отчаялся, переехал жить в Москву и встретил человека с такими же жизненными ценностями.       Сергей Александрович смотрел на меня мягче, чем на остальных. Он надеялся, что увидит во мне человека, которого когда-то любил. Но он не увидит. Как сказал Паша, характеры людей в разных Вселенных отличаются друг от друга. Как бы Костенко этого не хотел, он не сможет вернуть свою жену. Как бы не старался, не сможет разглядеть во мне ни единой черты его любимой…       — Мой отчим… его звали Борис Васильев. Он продвинулся по службе настолько, что стал вторым лицом на АЭС… мы даже в Ленинград переехали. Это я сейчас вспомнила, благодаря вашему рассказу, Сергей Александрович, — я улыбнулась. — Продолжайте, пожалуйста… извините меня, что перебила. Это некрасиво с моей стороны.       Он кивнул и, посмотрев в иллюминатор самолёта, продолжил свой рассказ.       — Ты была капризной с детства. Ужасный характер. Чуть что не по твоей воле — сразу в слёзы. Ты мне никогда не нравилась, слишком любила покричать, — он усмехнулся. — К чему это я… вряд ли какому-либо ребёнку бы понравился факт, что его мать уходит в недельные запои и не приносит в дом ни гроша. Отец знал, что ты сбежишь. Но ждать ему пришлось тебя долго. Даже очень. Ты сбежала через полгода после такой жизни к отцу. Как ты говорила уже после, тебе хотелось сбежать с самого первого дня, как только отчим вошёл в твой дом. Но тебе не хотелось напрягать отца… а после. Ты просто не выдержала. У тебя не было никакой радости в жизни. Порой, ты уходила из дома на три, а то и на четыре дня, и этого никто не замечал. Но когда приходила домой, тебе приходилось очищать дом от мусора. И так каждый раз. И друзей у тебя, как таковых, не было. Уходила чаще всего просто на улицу. Однажды, тебя чуть не изнасиловали. Тебя спасла балка, свалившаяся прямо на того мужчину. В тот день ты и сбежала… а я в тот момент сидел в гостях у Гены. Мы пили чай, обсуждали ситуацию на рынке. Как вдруг. Стук в дверь. Гена лениво поплёлся к ней. Мы обомлели. Ты была всегда ребёнком, который любил плотно покушать. Была пухленькой… но на пороге нас встретил скелет. Растрёпанные поредевшие волосы, изодранная одежда и разбитая губа, — Костенко говорил всё без чувств. Будто бы эти слова не вызывали ничего… но я-то прекрасно понимала, что это далеко не так.       И я вспомнила… вспомнила её — самую добрую женщину на этом свете, как мне казалось… свою маму.       Я ужаснулась. Неужели моя мать могла настолько уйти со своим патриотизмом в себя? Я помнила её человеком, который всю жизнь говорил мне, что СССР — лучшее, что случилось в истории нашей страны, что мы должны ею гордиться… она ходила на все митинги и парады, была атеисткой и считала мразью того, кто скажет хоть одно слово поперёк этой, как она выражалась, «священной державы»…       — Ты обняла отца так сильно, что, мне казалось, у него треснут все кости. Ты плакала… так сильно, что на тебя были истрачены все бумажные платки в доме. Рассказала нам обо всём: о постоянных выпивках, о грабеже магазинов, чтобы добыть хоть немного еды, о бесконечных задержках в школе. Ты не была ребёнком, который засиживается за уроками. До этого случая. Ведь тебе приходилось буквально жить в школе. Так ты и пополнила ряды отличников этой школы. Постоянные олимпиады, научные работы. Всё, лишь бы не возвращаться домой. Ты съела очень много еды… просто нереальное количество. Мне было давно пора ехать домой. Но я не мог оставить вас, слишком было интересно… так я и остался ночевать у Гены. На следующий день он позвонил в органы опеки. Спустя время твоя мать была лишена родительских прав. Она даже не расстроилась от этого… — Сергей продолжал рассказывать.       Мне стало так обидно за свою мать. Я не верила, просто не верила, что она могла из-за своего патриотизма так поступить, но и понимала, что Сергею Александровичу нет надобности врать. Стало настолько больно, что я не удержалась… одинокая слезинка стекла по моему лицу. Я не хотела, чтобы он видел этого. Не хотела навязывать свою глупую меланхолию. Поэтому я быстро стёрла слезинку. Но Сергей Александрович всё равно заметил.       — Я так понимаю, ты любила мать? И любишь до сих пор? — он увидел, что я кивнула и продолжил. — С ума сойти… как же одно значимое историческое событие может изменить судьбы людей, — он задумался.       Я представляла, как было бы тяжело мне жить, распадись СССР, не спаси Сергей Александрович станцию… да. Я бы страдала. А мама… при этой мысли снова наворачиваются слёзы.       Сергей Александрович взял меня за руку и ласково погладил… но я всё продолжала плакать. Плакать от обиды на мать, на отчима, которого дома я любила также, как себя саму, на весь мир. Как же мне стало жаль ту Свету, что родилась в России, а не в СССР.       — Да, ты точно моя жена, — наконец, он улыбнулся. — Такая же плаксивая дурочка…       От этих слов несколько потеплело на душе, но и одновременно стало неприятно, ведь я не люблю, когда меня с кем-то сравнивают. Захотелось плакать ещё и ещё, лишь бы он снова назвал меня так… ласково. Никогда мужчина не говорил мне такое на моей памяти, которой у меня и нет. Лишь подруги… хотя, подруг, кроме той самой Ленки, у меня и не было. Но, назло себе самой, я успокоилась.       — Так-то лучше. Красивым девушкам не идут слёзы, — он вытер последнюю слезинку с моей щеки, вызвав на моём лице счастливую улыбку. — Я могу продолжить?       — Моя мать была настоящей патриоткой… отец спился, акции, купленные им, подешевели. Моя мама стала предпринимателем, уважаемой женщиной, бизнес-леди, — сказала я и кивнула. У него такие шершавые холодные руки… но в то же время такие мягкие и теплые. Как будто бы родные. Он согрел меня холодом своих рук…       — Твои волосы были в ужасном состоянии, поэтому ты состригла их под каре, что тебе, кстати, очень шло. Отец перевёл тебя в школу, что была поближе к его дому. Я всё чаще заходил к вам. Ты с каждым днем становилась всё счастливее. Спустя месяц болезненный вид на твоем лице прошел, ты набрала вес, не вернула прежний, конечно же, но перестала весить сорок килограмм. Мы стали дружить, я разглядел в тебе жизнерадостного подростка. И мне жутко неловко говорить тебе это, но я стал замечать, что у тебя хорошая фигура. Нет, не было никаких извращенных мыслей с моей стороны. Всего лишь удивление, как же быстро растут дети. Я считал тебя ребёнком. Тебе исполнилось шестнадцать… помню, как сейчас, хоть было десять лет назад. Ты так ждала этого дня. И… как и хотела, ты отпраздновала «по-взрослому». С алкоголем. После скромных домашних посиделок ты ушла гулять с подружками из новой школы. Вы купили дешёвое вино из коробок и напились так сильно, что я был удивлен тому, что ты вообще дошла до дома. Твой отец в тот момент минут на двадцать отошел по делам в банк, я был у него дома. Такая у нас с ним дружба… чувствуем себя в гостях у друг друга, как у себя дома. Как вдруг… звонки в дверь. Частые, беспрерывные. Я пошел её открывать, думал, что Генка и… ужаснулся. На меня буквально повисла пьяная ты.       Как мне стало стыдно за альтернативную версию себя. Ведь я впервые попробовала алкоголь на третьем курсе университета, на дне рождении Лены… интересно, как она там? Ей наверняка доложили, что я мертва… а мама? Как же она с отчимом?..       — Я? Но я… как я? Как я могла? Я же… я алкоголь попробовала на дне рождения лучшей подруги. Это было на третьем курсе МГУ… — пробормотала я.       — Я не знаю, говорю тебе, как было. Ты несла какую-то чушь, говорила о каком-то Васеньке, о парне Леры… подруга твоя, вроде бы, бывшая. Я не особо вслушивался в твои пьяные бредни. Отец отпустил тебя гулять на всю ночь, но, предупредил, чтобы не было никакого алкоголя. Не любит Генка пьющих. Прекрасно его, кстати, понимаю. Я перетащил тебя к себе в машину, потому что знал, что тебе очень сильно достанется от отца за такое и повёз домой, дождавшись Генку и сказав ему, что меня вызвали на работу. Я приводил тебя в чувства долго — ты была настолько пьяная, что не узнала меня. А когда узнала… стала признаваться в любви. Я не знал, что делать. Я считал тебя ребёнком, не видел в тебе девушку.       — В л-любви? Постойте, я? Пьяная? В любви? Боже… какая же та Света глупая, — сказала я, в очередной раз перебив Сергея Александровича. Некрасиво с моей стороны, стоит заметить.       Сергей Александрович, потеребив рукав рубашки, глубоко вздохнул. Да, ему точно эти перебивания были не по душе. Ведь он не перебивал меня ни разу, пока я вела рассказ…       — Света, прошу, обращайся ко мне на «ты». Я не такой уж старый, — он улыбнулся уголками губ. — Какая же ты всё-таки… прямо-таки как моя жена! Хотя, вы один и тот же человек, по сути… Света любила перебивать меня. Кхм, впрочем, это неважно, — он прокашлялся. — Я был уверен, что ты говорила чистую правду. Я видел это… да, это действительно был голос разума, а не пьяные бредни. Когда ты очнулась на следующее утро, я предельно серьёзно поговорил с тобой насчёт этого. Сказал, чтобы ты даже не думала об этом. Через пять минут ты собрала вещи и ушла. После этого ты стала избегать меня. Проводила практически всё время на улице, постоянно уходила гулять или торчала в школе. Я и сам перестал заезжать к Гене… а потом. Я увидел тебя спустя, кажется, месяца три-четыре, ты шла по улице с подругами, что-то весело обсуждала. Такая лёгкая, воздушная… и я стал видеть в тебе красоту, которой не видел прежде. И пусть я продолжал считать тебя ребёнком, но… я осознал, что ты мне стала нравиться. Мне было стыдно. Безумно стыдно. Я убивался из-за осознания того, что тебе всего лишь шестнадцать. А потом… спустя год ты подала заявление в МГУ. Тебя просто не пропустили учиться там. Даже при том, что твой отец был довольно-таки известным по всей Москве. Ты мечтала там учиться… ты расстроилась настолько, что неделю пила и ела настолько мало, что твоему отцу казалось, что ты не переживёшь это… ему было действительно страшно. Я часто думал о тебе этот год. Часто сидел на твоей страничке в контакте, наблюдал за твоим взрослением. И знаешь, ты так и не смогла набрать тот вес… ты осталась худенькой, но при этом с довольно хорошей фигурой. Ты, скажу тебе так, не набрала его даже после нашей свадьбы… — он улыбнулся, вспоминая действительно приятный момент в жизни. — Тебе семнадцать. Я видел тебя пару раз… но это было так коротко, так недолго. С каждым годом ты хорошела на глазах. И знаешь, что я ценил в тебе наиболее сильно? Ты одевалась, выглядела и вела себя не так, как это было модно, а так, как это нравилось тебе. В начале двухтысячных девочки выщипывали себе брови чуть ли не под ноль, жуткое было зрелище. Ты же оставалась верна лишь своему вкусу… и это было не только с бровями. Ты не знала, что такое стадный инстинкт. Сейчас бы я смог устроить тебя в МГУ, но не тогда, не было связей. И твой отец попросил тебя устроить в Академию ФСБ, где учился когда-то и я, на переводчика, так как ты знала английский и немецкий язык в совершенстве, благодаря своему трудолюбию. Так мы снова пересеклись… ты была очень смущена, а мне так нравилось, когда ты стыдилась, так мило опускала взгляд и что-то тихонько бормотала.       Я улыбнулась. Как же это было мило. Я не знаю, почему, но что-то внутри тянуло меня к нему. Я не испытывала подобное прежде. Хоть он и сравнивал меня со своей женой… Ленка рассказывала о каких-то бабочках в животе в своё время… кажется, я ощутила их в себе в тот момент. Я пыталась предельно внимательно слушать его, но не могла — тонула в его голубых глазах также быстро, как он переходил к одному слову от другого. Его речь была складной, было действительно приятно слышать мужчину. Я чувствовала в нём что-то родное… что-то любимое мною в глубине души. Быть может, это чувства той самой Светы? Не думаю, что я бы смогла выйти замуж не по любви. Ведь… это же так противно — целовать нелюбимого, лежать с ним в одной постели, давать ему обещания о преданности, когда не можешь их сдержать. Поэтому я так и не делала… не хотела обманывать. И тут мне в очередной раз вспомнился ещё один человек из мое прошлой жизни. Мой первый и последний парень… кажется, мне было двадцать два года.       Наверное, кажется, что я сама невинность… но. Это далеко не так. Я не девственница, у меня были серьёзные отношения, мне даже казалось, что я люблю этого человека. Но это было не так. Мы встречались год, но… что-то было не так. Я чувствовала это и в его взгляде, и в его движении рук. Да. Он не любил меня. Он любил другую. Однажды, освободившись от пар пораньше, я пришла в общежитии пораньше. И ужаснулась. Он лежал на нашей кровати с какой-то первокурсницей. Честно сказать, мне было не больно. Я ожидала этого. Я лишь сказала ему, чтобы он собирал вещи и уходил, подала одежду этой шлюхе, которая даже не удивилась, когда я вошла в комнату, заперлась и, спустившись по стенке, как в самых сопливых мюзиклах, и стала тихонько плакать. Спустя часа два моих страданий пришла Ленка Жукова. И в тот момент я поняла, какая же у нас с ней крепкая дружба. Спустя время моего уже бывшего отчислили, и мы договорились с комендантом о переезде Лены ко мне. Это было четыре года назад. Больше я в отношения не вступала и вступать не собиралась. А сейчас… я не знаю. Я часто читала о любви. И… это похоже на то, что испытываю сейчас я.       Но это было далеко не так. Ведь настоящая любовь приходит рано, ещё в подростковом возрасте. Не в практически двадцать семь.       — Ты поступила. Наше общение возобновилось, ты снова могла прийти ко мне в гости с отцом и накинуться на меня с самыми крепкими в мире объятиями. И однажды ты попала в больницу, была долгое время в отключенном состоянии. Кажется, тебе случайно стрельнули в ногу в тире. Ты мне продолжала нравиться, хоть я и не хотел этого признавать. Было противно от того, что мне симпатична семнадцатилетняя девчонка, ещё дитя. Я приехал в больницу так быстро, как только мог. Нет, я не сидел у твоей постели до облысения. Не было времени, да и желания тоже. Но мне повезло. Я пришёл как раз в тот момент, когда ты очнулась… я гладил тебя по голове и держал за руку и шептал что-то о своих чувствах, о том, как это неправильно. Уже после ты сказала мне, что была в себе с того самого момента, как я открыл дверь, но не открывала глаза. Я этого не заметил, хотя и догадывался, что что-то не так. Ты слышала каждое слово. И когда я сказал, что не могу спокойно жить уже больше года, потому что это чертовски неправильно, ты открыла глаза и поцеловала меня, ничего не сказав. Я был счастлив, что мои чувства взаимны, хоть и понимал, что это просто ужасно. Нас бы неправильно поняли, тем более, тебе не было восемнадцати. Мы целовались недолго. Секунды три. Я оторвался первый и сказал, что это неправильно до безумия. Ты согласилась со мной. Следующие пять минут мы провели в неловких паузах и проговаривании шаблонных фраз. Я ушёл, но пообещал тебе вернуться. И вернулся. Я много думал о нас с тобой. И ты тоже. А дальше… всё завертелось, закрутилось. Меня отправили в горячую точку, я чуть не потерял руку, кое-как выжил. Я пробыл там долго, около года, вернулся как раз в твой день рождения. В твои восемнадцать. Я ждал этого дня очень долго. Я сделал тебе предложение прямо на посиделках… ты согласилась. А дальше, думаю, нет смысла рассказывать. Стоит упомянуть лишь, что ты забеременела в двадцать пять. Когда тебе исполнилось двадцать шесть, через четыре дня после твоего дня рождения тебя повезли в родовой дом… по дороге ты попала в аварию. Не выжил никто: ни водитель такси, ни ты, ни ребёнок… это была девочка. Мы хотели назвать её Мирославой… Мирославой Костенко. Новодевичье кладбище Москвы увеличило свою площадь ровно на две могилы. «Костенко Светлана Геннадьевна и Костенко Мирослава Сергеевна. Светлая память,» — написано на гробовых плитах… — он поник.       Я не знала, что мне сделать, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, поэтому просто приподнялась со своего места, подошла к Сергею Александровичу и обняла сзади и уткнулась в его затылок носом. От него приятно пахло дорогим одеколоном. Пьянящий запах, я бы сказала…       — Света… обнимаешь точно также, как моя жена. Она любила подходить сзади и заключать меня в объятья… — я почувствовала, как Сергей Александрович улыбнулся.        Я отстранилась, когда он в очередной раз упомянул его жену. Мне было неприятно, что меня с кем-то сравнивают. Да, это очень глупо. Я ревновала человека, который, по сути, никем мне и не являлся, к самой себе. Но… даже если так. Даже если у нас что-то и выйдет, он будет видеть во мне лишь свою покойную жёнушку. Я не хочу так. И стоит заметить, я уверена, что Сергей Александрович не сможет разглядеть во мне саму меня… лишь призрак своего прошлого. Покойную Мирославочку и Свету… да, докатилась… ревную к самой себе…       — Вы же понимаете, что я не смогу заменить вам покойную жену? — мой голос стал твёрже.       — Разумеется, я не так глуп, чтобы не осознавать факта, что вы — два разных человека с похожими привычками. Моя Света была глупенькой… а ты совсем не такая. Я вижу в твоих глазах накопленную годами мудрость. Света была ребёнком… — он задумался.       Как же это неприятно. Выходит, он всё это время просто сравнивал меня со своей женой? Ну да, зачем ему я? Зачем умному и сильному мужчине такая же женщина? Ведь это совершенно неинтересно! Интереснее, когда она глупая, ведь её можно научить чему-то, за что-то поругать! Типичный мужчина… а я-то понадеялась. Стало настолько обидно, что я кое-как сдержалась от собственных слёз. Неужели, я стала что-то чувствовать к нему? Впрочем, это теперь неважно. Даже если чувства и были, то они улетучились также быстро, как и появились. Да, вместе с самолётом взлетела и я. Я поднялась ровно на ту же высоту, что и самолёт и упала… не так сильно, как в свои двадцать два, но ощутимо.

Наконец-таки я услышала голос своего разума…

      — Раз мы договорили, я могу идти? — я снова вежливо улыбнулась, хоть мне и хотелось плакать…       — Да, разумеется… иди. Я не держу тебя, — он улыбнулся точно также фальшиво.       Я последний раз бросила на него взгляд и вышла за дверь, не забыв закрыть её за собой. Первым местом, куда я собиралась пойти, был туалет. Мне нужно было туда совершенно не по нужде, а чтобы выплакаться…       Как только закрылась дверца кабинки, с моей щеки скатилась одинокая слезинка. Нет, ну, а что я ожидала? В свои-то двадцать шесть! Да мне тридцать почти, что я хотела? В такое время любовь не зарождается, надо было раньше спохватываться. Лучше бы я не получала образование в лучшем университете страны, а гуляла. И то проку больше было бы. Возможно, была бы уже замужем. Дети бы были… Да чёрт с ними, с детьми! Я бы во всю эту историю не вляпалась!       Я продолжала сидеть на крышке унитаза и тихонько плакать, как вдруг в дверь постучались.

— Свет, идём на посадку…