Превратиться в тебя

      Кагеяма Тобио стремительно нёсся по улицам Мияги; по крайней мере, он думал, что по-прежнему был Кагеямой Тобио, потому что не был уверен, какие выводы делать после пробуждения в чужой комнате, в чужом доме и с чужим лицом. И не просто каким-то лицом, а лицом Ойкавы Тоору — его соперника, которого он видел и в нормальных снах, и в кошмарных, человека, которого он всегда видел либо довольным, либо жутко раздражённым. Вот только ранее, когда он смотрелся в зеркало, он мог управлять им, создавать любое выражение лица, и в итоге провёл минут пять, корча рожи, чтобы смириться с тем, что да, сейчас это его лицо.       Смириться он смирился, но это его никак не успокаивало. Кагеяма буквально завопил, когда уставился на себя, и остановила его лишь женщина, ворвавшаяся в комнату, которая потребовала объяснений, при этом назвав его Тоору. Тогда он замер, вперился в незнакомку взглядом, а она посмотрела на него в ответ, сбитая с толку и обеспокоенная, но в итоге решила уйти и сказала ему собираться в школу.       И как он должен был собираться в школу, находясь в чужой комнате в окружении чужой одежды? Кагеяма всё равно ухватил готовую форму с вешалки на стене и с трудом надел её. Трудности настигли его с красными галстуком, ведь он понятия не имел, что с ним делать, и он вообще не должен был с ним ничего делать — тут в дело вступила паника, и он, не приведя в порядок волосы, схватил ближайшую сумку и аккуратно сложенный шарф и выбежал из дома, проигнорировав аромат завтрака и надеясь на лучшее.       Теперь, десять минут спустя, он осознал, что понятия не имеет, где находится и куда ему вообще идти.       Какого чёрта.       Он перевёл дыхание, продолжая крепко сжимать галстук в одной руке, а другой провёл по волосам — которые так-то не были его волосами. Они были удивительно мягкими и гладкими несмотря на то, что он не принял душ с утра, поэтому несколько мгновений он просто прикасался к ним, а потом дёрнул, будто проверить, почувствует ли он боль. Вероятно, по его сморщившемуся лицу даже прохожие могли понять, что больно ему было.       Сбитый с толку, беспомощный и совершенно потерянный (в обоих смыслах) Кагеяма мог лишь продолжать идти вперёд и надеяться, что эта дорога его куда-нибудь выведет. Он никогда не был в доме Ойкавы (а он предполагал, что это был дом Ойкавы, раз уж он находится в его теле), но сейчас Кагеяма мог поклясться, что район казался ему знакомым, словно пройди он ещё пару шагов, и он найдётся. И действительно, несколько шагов спустя он остановился перед старым покрытым снегом зданием — когда-то оно было его другом, теперь же, скорее, бельмом на глазу.       Китагава Даичи.              Кагеяма посмотрел на свою старую школу и мысленно ругнулся, когда в голову ринулось множество плохих воспоминаний. Последний раз он тут был лишь год назад, но, наверное, даже спустя пятнадцать лет это место будет вызывать у него подташнивание, как сейчас, будет пробуждать в его теле ужасные ощущения вкупе с воспоминаниями о том, как все отвернулись от него. Он содрогнулся и постарался задвинуть эту мысль куда подальше; второй и третий год были ужасными, но первый был вполне ничего. Хотя бы для него.              На первом году он впервые встретился с Ойкавой, вспомнил он, и тут же осознал, что именно это и связывало его с юношей, в чьём теле он сейчас находился: они оба учились в средней школе Китагава Даичи, хоть и разошлись в разные старшие школы. И бесцельная беготня Кагеямы каким-то чудом вывела его именно сюда.              Буквально на этой мысли что-то завибрировало в сумке, висевшей у него на плече.              Ещё не совсем оправившись от свежих впечатлений, он пошарился в сумке и холодными, не слушающимися руками выудил оттуда телефон. Кагеяма мельком окинул взглядом неопределённый — но знакомый — номер, показавшийся на экране, а потом ответил, не зная, сможет ли вообще заговорить с кем-то после своих непонятных криков в доме.              — Алло? — нервно сказал он.              — О боже, это же мой голос!              Кагеяма напрягся: по ужасному совпадению, человек на линии сказал эту фразу его голосом. Он уже догадывался, с кем говорил, но всё равно собирался спросить. Если бы он оказался не прав, это было бы и странно, и унизительно.              — Эм, а кто это? — осторожно спросил он.              — Это ты кто?! Ты вообще-то по моему телефону сейчас разговариваешь!              Ладно, это явно был Ойкава. Кагеяма нахмурился.              — А это мой голос.              — А это не моя вина.              — Но и не моя тоже!              На какое-то время оба замолчали.              — Так, ладно, сдаюсь. Погоди… Ты ведь Тобио-чан, верно?              Это точно был Ойкава. Загадка того, почему он называл Кагеяму по имени, а не как все остальные, была почти такой же таинственной, как факт того, что он проснулся в другом доме и теле.              — Да, — прошипел он. — А ты ведь Ойкава-сан?              — А кто ещё? Я в твоём… — связь чуть-чуть исказилась, — …теле, а ты в моём! Какого хрена. Ты сейчас где?              — Я… Я у Китагавы Даичи.              — Чего? — очередная напряжённая пауза. — Я… Я тоже! Где ты конкретно?              Кагеяма оказался здесь по чистой случайности, и это уже было похоже на чудо, но чтобы и Ойкаву постигла такая же участь, причём без малейшего понятия, где находился Кагеяма — это уже что-то с чем-то. Кагеяма посмотрел на высокую стену, отделявшую его от территории кампуса.              — Кажется, я сзади, — сказал он Ойкаве, и тот факт, что он беседовал с Ойкавой голосом Ойкавы был настолько странным, что происходящее вообще казалось нереальным.              — Ладно, будь там. Я сейчас подойду.              Кагеяма услышал гудки и засунул телефон обратно в сумку. Оставшись в одиночестве практически в абсолютной тишине, он невольно заёрзал на месте, и не из-за утренней прохлады. Какое-то время он думал, что сходит с ума, но сам Ойкава подтвердил: они находились в телах друг друга. Это означало, что он стоял здесь, тяжело дышал, пользовался ногами Ойкавы, а Ойкава обходил периметр их старой школы на ногах Кагеямы, и что через несколько секунд он увидит, как сам идёт по пустой дороге, скорее всего с небезызвестным злобным выражением лица, вот только он при этом не почувствует натяжения мимических мышц — их ощутит Ойкава.              Просто запредел какой-то.              — О. БОЖЕ, — внезапно раздался его голос, но с абсолютно новыми интонациями, которыми он сам никогда не пользовался. Кагеяма с удивлением развернулся и увидел своё тело, одетое должным образом (слава богу) и уставившееся на него, как на худшую ошибку природы. Возможно, это было не так далеко от истины. Его тело нахмурилось на него. — Ты сейчас надо мной издеваешься? Ты точно надо мной издеваешься. Ты вышел из дома в таком виде? Никогда не слышал о расчёске? Геле для волос? Пристойности?              Кагеяме действительно следовало чувствовать себя виноватым; волосы Ойкавы всегда были восьмым чудом света, и пускай он был очень удивлён тому, что его причёска не шла «по умолчанию», ему надо было попытаться сделать с ними хоть что-то. Но сейчас он мог думать лишь о том, как смотрел на своё собственное тело, причём сверху вниз, и осознавал, что Ойкава намного выше него. Он жалобно сглотнул, будучи неспособным что-то сказать.              Ойкава — мог ли он называть человека перед ним Ойкавой? — выглядел так, будто хотел придушить его.              — Что ж такое, — пробормотал он, решительно шагнул к Кагеяме и залез в его сумку (которая так-то была сумкой Ойкавы, просто она пока находилась у Кагеямы; м-да, это будет тяжело). Пару секунд спустя он с довольным видом вытянул оттуда расчёску, раздражённо выдохнул, оценив плачевное состояние своих волос, и приступил к ремонтным работам.              Кагеяма не помнил, когда ему в последний раз расчёсывали волосы, не говоря уже о том, чтобы причёсывали; чем сильнее давили ему на голову руки его собственного тела, тем глубже он приседал.              — Э-э, Ойкава-сан, — начал он, — разве нам не нужно обсудить вещи поважнее?              — Думаю, уже всем понятно, что мы обменялись телами, Тобио-чан. Иначе вот этого, — он жестом указал на растрёпанные волосы, — не случилось бы.              И продолжил причёсывать.              Стараясь не вздохнуть слишком тяжело, Кагеяма продолжил неловко стоять перед Ойкавой, оценивающим его критикующим взглядом, до тех пор, пока тот не отошёл подальше, рассматривая свою работу. Результат его явно не устраивал, и он застонал.              — Сойдёт, наверное. Даже у меня бывают дни, когда причёска не фонтан, — пробормотал он и засунул было расчёску в свою сумку, но затем поморщился и передал её Кагеяме. — Оставь при себе. И постарайся не выглядеть, как пугало, пока ты в моём теле.              Кагеяма, пожалуй, никогда не слышал чего-то столь раздражающего, как эти предложения, произнесённые его голосом, поэтому он тут же нахмурился в ответ.              — Да, это будет непросто.              Ойкава одарил его предупредительным взглядом.              — Поехали дальше, — резко сказал он, и Кагеяме пришлось подавить внезапное желание сказать «наконец-то». Кто ж знал, что дерзость передавалась через тело? — Какого чёрта произошло вообще? Почему… То есть, как это вообще возможно? Как мы можем сейчас находиться в телах друг друга?              — А мне откуда знать, — пробормотал Кагеяма, но голосом Ойкавы, из-за чего прозвучало это не с горечью, а будто устами капризного ребёнка. Он поморщился и провёл рукой по лицу, игнорируя нахмурившегося в его сторону Ойкаву. — Может… Может, наши души поменялись местами, пока мы спали? Как в фильмах?              — Вот только мы-то с тобой не в фильме, Тобио, — возможно, он никогда не слышал своё собственное имя своим голосом так часто. — Это реальность. И зачем нашим душам вообще куда-то понадобилось? Что даёт им право сваливать?              — Да я не знаю ничего о душах! А у тебя что, есть идеи получше?              Острот у Ойкавы не осталось, и он притих, скрестив руки и тяжело вздохнув. Из его рта полетел белый пар.              — Нет. Пожалуй, сейчас мы можем сойтись на том, что произошло именно это, пускай я понятия не имею, как, — он взволнованно посмотрел на Кагеяму. — Что важнее: как мы это исправим? Не можем же мы так весь день ходить.              Нет, они не могли, но ситуация была просто безумной, а Кагеяма никогда не считал себя особо умным (если дело не касалось волейбола), поэтому у него была только одна идея, и то он не был уверен, стоило ли её предлагать, воспримет ли её вообще его товарищ по несчастью.              — Может, им нужен физический толчок? — сказал он, подразумевая их души-путешественницы, решив всё-таки попробовать. — Может, что-то, что мы сделали вчера, как бы… Ну, выбило их из тела, и нам надо… Затолкать их обратно?              Как он и ожидал, идея Ойкаву не впечатлила.              — Я тебя вчера даже не видел и тем более не делал ничего, что могло бы выбить мою душу из тела и отправить в твоё.              — Я по-прежнему жду идей получше, Ойкава-сан.              «Ойкава-сан» раздражённо рявкнул, отчего Кагеяма прозвучал, будто бешеная собака, и Кагеяма мысленно завязал узелок: никогда ни на что и ни на кого не рявкать, ни при каких обстоятельствах, ни за что.              — Ладно, — выдал Ойкава через стиснутые зубы. — Значит, ты хочешь попробовать… — он сжал губы, видимо, пытаясь придумать «физический толчок», у которого будут шансы на успех и который не унизит их окончательно. — Чёрт, не знаю — побежать друг на друга, а потом?.. Может, если мы столкнёмся, тогда?..              Он умолк и потёр виски тела Кагеямы.              — Это ужасно, — пробормотал он.              — Согласен, — сказал Кагеяма, — но я тебя понял, — Ойкава поднял голову, чтобы посмотреть на него (поднял голову; неужели его собственное тело было настолько ниже?) и нахмурился, а потом обречённо пожал плечами.              — Хочешь попробовать?              Он точно не хотел пробовать, но на данном этапе никакая идея не могла показаться слишком безумной.              — Уж лучше хоть что-то попытаться сделать, — сказал Ойкава, покачал головой, видимо, размышляя, куда скатилась его жизнь, а потом начал отходить назад и показал пальцем на Кагеяму. — Стой на месте. Скажи, когда я буду достаточно далеко.              Кагеяма понятия не имел, что для этого было «достаточно далеко», но решил, что метров пяти пока хватит.              — Нормально, — крикнул он, когда его тело оказалось примерно на таком расстоянии, и с опозданием осознал, что они находились близко к школе — их старой школе. Хорошо, что они не встретились у главных ворот. Сейчас туда должны заходить школьники, и Кагеяма точно не хотел их видеть или показывать им то, что сейчас должно было произойти.              Даже когда они стояли на таком расстоянии, каждый со своим напряжённым, обеспокоенным выражением лица, было невероятно сложно поверить в то, что они собирались побежать друг на друга и намеренно столкнуться в надежде распихать свои души по обычным местам. Кагеяма задумался о словах Ойкавы, когда тот сказал ему стартовать по сигналу, и тут-то он поставил под вопрос практичность этой идеи.              Был ли в ней какой-то смысл? Возможно. Чуть-чуть.              — ВПЕРЁД! — закричал Ойкава, и глубокий голос Кагеямы разнёсся по округе практически так же громко, как во время игры, и они одновременно сорвались с места.              Было ли это совершенно унизительно? Не то слово. Второй критерий провален.              Кагеяма не удержал болезненного возгласа, когда его нынешнее тело столкнулось с его настоящим, более маленьким телом, и его лоб болезненно ударился о переносицу более высокого юноши, а все остальные кости столкнулись в самых болезненных вариантах, и да, его точно выбило — выбило так, что он невольно рухнул на заснеженную землю, добавив к и так ужасным ощущениям больше боли и колючий холод. Кагеяма проверил нос на кровотечение, чуть постанывая и не открывая глаз.              Уже буквально в полуметре от него лежал Ойкава, тоже раздражённый и явно жалеющий обо всём.              — О боже, — застонал он, и когда Кагеяма, наконец, привстал и приоткрыл глаз, чтобы оценить своё состояние, он увидел своё тело с руками на лбу, с чуть вставшей чёлкой. — Это было так тупо, так тупо. Зачем мы сделали это? Ненавижу свою жизнь.              Кагеяма снова закрыл глаза и всей душой с ним согласился. Стояло раннее утро, он был в теле Ойкавы, и его кости и кожа, должно быть, жутко хотели его оттуда выгнать. Он задумался, заметит ли его кто-нибудь, если он просто так и останется тут лежать и в итоге скроется под снегом, наплевав на последствия. Он задумался, а не поймёт ли его душа, что случилось нечто ужасное, если он потеряет сознание, и не начнёт ли она искать выход сама.              Но всё не могло быть так просто. Тут, издав обеспокоенный вскрик, прозвучавший очень странно из уст Кагеямы, Ойкава подскочил на ноги, несмотря на суставы, которые должны были болеть после столкновения, и уставился на телефон в своих руках.              — Уроки вот-вот начнутся. Твою мать. С хрена ли я вообще решил, что мы разберёмся с этим до восьми тридцати, — прошипел он, а потом без предупреждения ухватил Кагеяму за запястье и начал тащить на ноги. Кагеяма от удивления даже послушался. — Подъём; ты сейчас запачкаешься, и опаздывать тебе нельзя… А где, чёрт побери, мой галстук?              Каким-то чудом галстук по-прежнему был зажат в кулаке Кагеямы, только уже изрядно помятый. Он поднял руку и показал его Ойкаве. Того зрелище не впечатлило.              — И почему ты его не надел?              — Я не знаю, как.              — О боже, мне что, всё делать самому? — возмутился Ойкава, вырвал галстук из рук Кагеямы, подвинул шарф и начал пристраивать галстук ему на шею. Он затянул его так туго, будто хотел задушить Кагеяму, подумал было, что его убьют на месте, но он прекрасно понимал, что Ойкава слишком обожал своё тело, чтобы навредить ему, даже если сейчас в нём находилась чужая душа.              Закончив с галстуком, он сделал шаг назад и недовольным взглядом осмотрел своё тело.              — Такое впечатление, будто меня обокрали, — пробормотал он, а затем склонил голову набок. — Знаешь, пожалуй… Да, скажи им, что тебя обокрали. Это объяснит грязь на одежде, опоздание да ещё и вызовет сочувствие. А оно тебе точно понадобится.              Кагеяма не был хорошим вруном, и он не знал, купятся ли остальные на такие новости, но внезапно его мысли заняла намного более страшная проблема.              — Погоди-ка, — сказал он, уже позабыв о своём шарфе, — ты хочешь сказать, что мы так и пойдём в школу? Вместо друг друга?              — А что, у нас есть выбор? — всё в теле Кагеямы — выражение его лица, тон голоса, подбор слов Ойкавы — излучало искреннее недовольство. — Мы не можем пропускать занятия, а я, очевидно, не могу заявиться в Сейджо в таком виде. Будем выкручиваться.              Он был прав, но у Кагеямы по-прежнему оставалось много сомнений насчёт этого плана.              — А мы… Мы расскажем остальным, что…              — Нет. Нет, мы никому ничего не расскажем, — быстро ответил Ойкава. — Они решат, что у нас крыша поехала, да и не поверит нам никто. Нет уж. Поступим так: встретимся после школы и со всем разберёмся, а до тех пор будем играть друг друга, чтобы минимизировать подозрения со стороны и не испортить наши репутации — хотя твою портить уже и так некуда.              Пронзительный взгляд Кагеямы его мало беспокоил, но на какие-то мысли всё-таки навёл.              — Так, во-первых, не делай такое выражение лица. Никогда. У тебя как будто запор, а моё лицо не может быть замечено в таком виде даже посмертно.              — Ну а ты слишком много болтаешь, — огрызнулся Кагеяма, и тут уже Ойкава состроил недовольную рожу. — И ты не выглядишь так, будто у тебя запор, но, скорее… Как какой-то всевластный король, когда ты злишься.              — Так разве не замечательно?              — Заткнись, — рявкнул Кагеяма. — Играй мою роль нормально, или твоя «репутация» будет разрушена ещё до обеда.              Кагеяма осознал, что они находились в удивительном положении — и тут же Ойкава сжал губы и резко вдохнул через нос. При нормальных обстоятельствах никакие угрозы Кагеямы не повлияли бы на этого самоуверенного, заносчивого старшеклассника — но теперь ситуация была совершенно иной. Они не просто контролировали тела друг друга; они контролировали жизни друг друга. Всё, что они сделают, будь то правильно или неправильно, повлияет на их будущее, как ближайшее, так и далёкое — и что-то «неправильное» явно могло стоить им долгих лет работы.              От мысли о том, как Ойкава мог разрушить что-то в его жизни, у Кагеямы по спине прошла дрожь. Похоже, Ойкава испытывал те же самые ощущения.              Он тяжело вздохнул, сдаваясь.              — Ладно, — выдавил Ойкава, упёрто скрестив руки на груди. — Дай мне советы. Как стать Кагеямой Тобио на день?              Хотелось верить, что это только на день; Кагеяма мозг сломал, пытаясь вспомнить, как он себя обычно ведёт.              — Э-э, ну, надо быть уважительным к третьегодкам и второгодкам. Это Шимизу-сан, Савамура-сан, Сугавара-сан, Азумане-сан, Киношита-сан, Нарита-сан и Энношита-сан. Ох, ещё Нишиноя-сан и Танака-сан, но тебе лучше сильно не обращать на них внимания, они часто говорят всякие глупости. То же самое можно сказать про Тсукишиму. Не позволяй ему оставлять последнее слово за собой, когда он пытается тебя задеть. Будь вежлив с Ямагучи и Ячи-сан, пожалуй. О.              Кагеяма почувствовал, будто внутри него что-то переключилось, и резко наклонился к Ойкаве, который от неожиданности отстранился.              — Следи за тем, чтобы Хината не был каким-то середнячком. Если увидишь, что он делает что-то не так, скажи ему, чтобы он над этим поработал, но не дай ему стать лучше тебя. Если встретишься с ним по пути куда-то, будь готов бежать, потому что вы понесётесь наперегонки, а мы с ним считаем, сколько у кого побед и проигрышей, и я не хочу, чтобы у него появилась большая фора. Сейчас счёт 41-42 в пользу Хинаты. О, и пей хотя бы одно молоко в коробочке в обед. Автомат рядом со спортзалом стоит.              Выражение лица Ойкавы (точнее, Кагеямы) было совершенно поражённым, и Кагеяма лишь слабо надеялся, что он не налажает хотя бы с Хинатой, потому что иначе это могло сильно повлиять на их отношение, что могло навредить как гордости, так и спортивным перспективам Кагеямы.              — 41-42? — повторил Ойкава всё с тем же шоком на всё лицо. Он уставился на Кагеяму. — За эти несколько месяцев вы бегали наперегонки 83 раза? Ещё и считали?              — Нет, по-моему, мы только после апреля считать начали.              — Что, — выдавил Ойкава, но это не было похоже на вопрос, поэтому Кагеяма не ответил. Ойкава покачал головой. — Проехали. Это твои товарищи. Что насчёт одноклассников и остальных?              — Не обращай на них внимания. Я с ними всё равно обычно не разговариваю.              За этим последовала короткая пауза.              — Твой пофигизм, — сказал Ойкава, на этот раз с пассивно-раздражённым и «сдавшимся» выражением лица, которое подходило чертам Кагеямы, — поражает, Тобио-чан. Что-нибудь ещё?              Кагеяма быстро прикинул.              — Да нет, на этом всё.              — Ладно, а теперь слушай внимательно, потому что повторять я не буду, и поверь, запомнить надо много, ведь я, в отличие от некоторых, общаюсь с людьми за пределами команды.              — Заткнись.              — Сам заткнись. Так, ясное дело, что ты не будешь понимать всё, о чем будут с тобой говорить, но хотя бы постарайся поддерживать разговор. Если не можешь, завлеки в беседу кого-то ещё, а там всё пойдёт само собой. На занятиях пиши конспекты, это очень важно. Я сейчас пытаюсь держать свои конспекты в порядке, чтобы было проще учиться, так что не испорть мне всё. Пиши как можно более аккуратно и подробно. Лекции тоже слушай. Когда на третьем уроке будут собирать домашнюю работу, она в файлике в сумке, первое отделение. Других бумаг там нет, так что не запутаешься. И ещё, у меня все конспекты помечены, так что не пиши там, где вздумается.              У Кагеямы складывалось ощущение, будто он сидит на математике, а не стоит перед собственным телом где-то на улице.              — Когда придёт время обеда… А, ничего не делай. Сегодня вторник, так что очередь Ива-чана прийти ко мне в класс. Будь дружелюбен со всеми, кто будет сидеть рядом, но не позволяй таскать у тебя еду. У тебя ведь с собой еда, так?              Кагеяма резко вспомнил, как выскочил с утра из дома без завтрака, и молча уставился на Ойкаву, ждущего ответа. Тот закатил глаза.              — О боже, — снова пробормотал он и тяжело вздохнул. — Ладно. Подожди Ива-чана и скажи ему, что хочешь сходить в столовую и купить молочного хлеба. Кошелёк в сумке в одном из потайных карманов. Больше ничего не покупай. Даже не смей брать молоко, — Кагеяма нахмурился. — Оно такое безвкусное, и с чего оно тебе вообще так нравится? Не отвечай. О! Если по дороге встретишься с какими-нибудь девочками, просто будь дружелюбен. Если они захотят, чтобы ты попробовал еду или сладости их приготовления, попробуй, но не действуй слишком заинтересованно, особенно с какой-нибудь одной девушкой, а то будут проблемы. Заставь их почувствовать, что ты их ценишь, но не слишком, ясно? Это касается и обеда, и времени после уроков.              — Чего? — тут была очередь Кагеямы поражаться. — Девушки дают тебе бесплатную еду во время обеда и после школы? А я должен заставить их почувствовать, что ценю их, но не заинтересован? И как же это, чёрт побери?              — Просто… — Ойкава замолчал, не продолжив своё объяснение о том, что не делать с преданными фанатами, так и не закрыв рот, а потом спрятал лицо Кагеямы в ладонях. — Это не прокатит. Просто не прокатит. Ты вообще… — он резко сосредоточился на лице своего тела, которое по-прежнему хмурилось. — Ты вообще умеешь улыбаться так, чтобы не быть похожим на серийного убийцу?              Кагеяма не обижался ни на что, что успел услышать до этого, но тут Ойкава перегнул палку. Кагеяма не умел хорошо улыбаться, но сказать, что он был похож на серийного убийцу, когда он действительно пытался выглядеть нормальным, счастливым человеком, было не очень хорошо. Опять же, разве Ойкава был хорошим человеком? Смирившись с его жутким характером, он попробовал улыбнуться — и тут же почувствовал, как брови почему-то сами сошлись вместе, нахмурив его, щёки неловко растянулись, и его охватил стыд, когда он увидел реакцию Ойкавы.              — Что это вообще такое? — спросил он, и Кагеяма быстро убрал это с лица: он понимал, что улыбка не получилась, но это его не сильно успокаивало. — Когда улыбаешься, надо выглядеть счастливым, чтоб ты знал. И как-то поестественнее, вот так.              И тут Ойкава улыбнулся в теле Кагеямы — казалось, ему совсем не требовалось на это усилий, и сама улыбка была полна радости. Она была не слишком широкой, но буквально излучала благодать и выглядела совершенно естественной, особенно вкупе с лёгким прищуром, из-за которого его глаза казались прикрытыми.              Кагеяму будто ударили ниже пояса.              — НЕТ, — чуть было не закричал он, испытывая невероятное желание протянуть руки к своему лицу и спрятать его где-нибудь под землей, где его никто не увидит. — Нет… Не смей так делать в присутствии других людей. Даже не вздумай; это отвратительно.              — Всяко лучше того жалкого зрелища, что ты называешь улыбкой! — огрызнулся Ойкава, а затем фыркнул и скрестил руки. — Ладно, знаешь, что? Никому из нас не улыбаться. Ты скажешь всем, что тебя ограбили, и ты не в настроении. А лучше скажи Ива-чану, и он обо всём позаботится. Скажи ему, что у тебя психологическая травма, и что у тебя забрали… Так. Ладно, ничего не забрали, потому что вовремя подоспел полицейский. Но у преступника был нож, и ты очень расстроен. Ясно?              Ясно-то ясно, но вот сможет ли он заставить всех в это поверить — это был совершенно другой вопрос, но Кагеяма решил, что не было смысла больше озадачивать этим Ойкаву, поэтому он кивнул.              — Где встретимся после школы?              — Здесь. Не хочу, чтобы твоё тело видели возле Сейджо, а моё у Карасуно. Давай прямо тут и встретимся, тогда не придётся волноваться о школьниках, которые могут нас узнать. А то наши имена тут до сих пор на слуху.              Кагеяма прекрасно понимал, о чём шла речь, но удержался и никак на это не отреагировал, потому что он не собирался показать Ойкаве, что был до сих пор расстроен своими среднешкольными временами.              — Ладно, — сказал он, быстро вздохнув. — Только не облажайся.              — Это, скорее, для тебя совет, — ответил Ойкава, а потом отвернулся и пошёл в школу, а Кагеяма, наблюдая за тем, как поспешно удаляется его собственное тело, стоял и понимал, что тот был абсолютно прав.              

* * *

      

      Он и так знал, что Ойкава был прав, но ориентирование на территории Сейджо без каких-либо указаний или указателей лишний раз ему об этом напомнило. Он был тут лишь однажды, и тогда ему надо было найти спортзал, что было легко, а не шариться по всем корпусам и искать, где же он должен находиться. Он даже не знал, в каком классе учился Ойкава и, вспомнив об этом у ворот, запаниковал, а затем быстро написал смс-ку, надеясь, что номер правильный:              Я [8:25]       Ойкава-сан, в каком ты классе?              Он ждал ответа и старался глубоко дышать. К счастью, свой номер он помнил правильно, и Ойкава отписался быстро.              Неизвестный номер [8:26]       шестой. ты?              Я [8:26]       Третий       Он вообще впервые переписывался с Ойкавой, но в тот момент это было неважно. Теперь Кагеяма знал, что Ойкава в шестом классе, вот только он по-прежнему понятия не имел, где шестой класс находится и как туда попасть. Ещё минут пять он молча хмурился в тенях у здания, пока не увидел знакомое лицо — один из третьегодок Сейджо, центральный блокирующий, трусцой вбежал на территорию и направился к одному из зданий, вероятно, где они и учились, а классный руководитель уже был готов выговорить его за опоздание.       Несколько часов уроков вплоть до обеда были самыми нервозными часами в жизни Кагеямы. Он как бы знал, что будет сложно писать конспекты по завышенной планке Ойкавы, но только когда его забросали кучей терминов и концепций, которые он не понимал и, наверное, не поймёт никогда, до него дошло, что Ойкава на два года старше и умнее него, а потому всё, что Кагеяма будет записывать, будет вне его понимания. Он глянул на тетрадь Ойкавы, засомневался и в итоге вытащил чистый лист бумаги, куда решил переписывать всё с доски, не переживая за аккуратность.       И он, наверное, за всю жизнь так не молился, как когда учитель на втором уроке начал вызывать добровольцев порешать у доски.       Когда прозвучал звонок на обед, он выдохнул так, будто задерживал дыхание и не шевелился с самого утра. День был почти наполовину закончен, напомнил себе он, но почему-то его это не сильно успокаивало. Ему повезло на первых уроках, но кто сказал, что так же повезёт и на остальных? Кто сказал, что его обед пройдёт без происшествий? С ним явно многие захотят поговорить, так ещё и те девушки с домашней едой уже, наверное, его разыскивают, если Кагеяма вообще хоть что-то понимал в старшеклассницах.       Было бы проще остаться в классе и разбираться с проблемами по мере их поступления; всё снаружи казалось ему джунглями, полными созданий с разных жизненных перипетий, которые будут смотреть на него, осуждать его, или, что хуже, захотят с ним поговорить, а Кагеяма был уверен, что к таким спонтанным беседам его не подготовят никакие советы от хозяина этого тела. Но оставалась одна большая, неизбежная проблема, которая терзала его изнутри.       Кагеяма не пропускал завтрак со второго класса. Он был очень голоден.       Не выходя из-за парты, Кагеяма стиснул живот рукой. Он и не помнил, когда в последний раз был настолько голодным и буквально мечтал о еде. Хорошо, что тело Ойкавы не напоминало ему об этом никакими дурацкими звуками. Ему было интересно, сколько оно ещё так протянет, и как отреагирует Ойкава на историю о том, как весь класс услышал урчание его желудка: с ужасом или с гневом.       — Ойкава?       Кагеяма инстинктивно поднял голову (правда, он сам не знал, было ли это из-за понимания того, что на имя надо отозваться, или просто какой-то старый нервный рефлекс, как молоточком по колену) и тут же пересёкся взглядом с Иваизуми Хаджиме, который с любопытством смотрел на него, держа в руках пакет с едой из дома. Несколько секунд назад он бы жутко обрадовался обеду, но теперь он попросту уставился на своего бывшего сенпая из средней школы, который был почти таким же крутым, как Ойкава, только намного приятнее.       — Иваиз… — начал Кагеяма, но тут же выпрямился, когда у него в голове зазвенело множество Ива-чанов голосом Ойкавы. Ему захотелось рухнуть на пол. Чёртов Ойкава со своими милыми прозвищами. Кагеяма просто не мог назвать столь уважаемого им человека прозвищем, которое тому, скорее всего, даже не нравилось, но он ведь сейчас не был Кагеямой — он был Ойкавой, и «Ива-чан» шло с этим в наборе. — Ива…       Его слегка затрясло. Он не мог это сделать.       — Здравствуй, — неуверенно выдавил он.       Иваизуми выглядел как обеспокоенным, так и неприятно удивлённым. Оно и понятно.       — Привет? — ответил он и поставил свой обед на парту. — Ты почему на парте лежал?       Иваизуми начал подтягивать стул к парте Ойкавы, и тут Кагеяма резко встал, заскрежетав ножками стула по полу. Звук раздался на весь класс, в котором до этого стояли лишь тихие разговоры остальных учеников, и все будто дёрнулись и удивлённо уставились на него (думая, что смотрят на Ойкаву).       — Э-э, извини, — пробормотал Кагеяма. — Мне, эм… Мне надо в столовую.       — Что, еду с собой не взял? Забыл попросить, когда из дома вылетел?       — Да… Погоди, ты знаешь об этом?       — А с чего мне не знать? Я каждое утро к тебе захожу, — сказал Иваизуми, и Кагеяма чуть не поморщился, осознавая свою оплошность. Они ведь уже столько лет дружат; разумеется, они делают нечто подобное. К счастью, пока Иваизуми идиотом его не назвал. — И что это было вообще? Твоя мама сказала, что ты закричал, когда проснулся, а потом выбежал из дома, даже не поев.       Стоял ранний декабрь (а потому было совсем не жарко), но Кагеяма практически чувствовал, как у него потели виски и задняя сторона шеи. Несомненно, его поведению с утра в доме Ойкавы не было оправданий, и он понятия не имел, как это можно было объяснить, как хотел бы это объяснить сам Ойкава. Он нервно задёргал край жилетки.       — Я просто… — начал он, надеясь, что не выглядит сильно взволнованным, но явно зря. — Хотел потренироваться.       Если несколько секунд назад Иваизуми не казался запутавшимся, но теперь он явно недоумевал.       — И пропустил завтрак?       — Э-э, да… Ну да, — быстро поправил себя Кагеяма, вспомнив, что это всё-таки был лучший друг Ойкавы (а он сейчас был Ойкавой, вот и веди себя, как Ойкава, чёрт побери), а потому надо было говорить с ним менее формально. — Поэтому я… Очень проголодался, так что, ну… — Ойкава, наверное, никогда так не заикался. — …очень хочу молочного хлеба.       Он задумался, а потел ли Ойкава так же, как потел сейчас Кагеяма, когда Иваизуми так пристально на него смотрел.       — А тебе не кажется, что надо нормально поесть, раз уж ты завтрак пропустил?       Разумеется, он это понимал, но Ойкава сказал ему больше ничего не покупать, да и сам Кагеяма не был уверен, сможет ли он выбрать такую еду, которая подошла бы под вкусы Ойкавы. Тихий голос в его голове, который был похож на голос Ойкавы, и поэтому сильно его бесил, говорил ему перетерпеть голод и дождаться окончания школьного дня, но в то же время отчаянно стонал желудок, моля о пище и о чём-то более питательном, чем молочный хлеб.       Почему-то этот другой голос звучал намного убедительнее.       — Эм, а что там ещё есть в столовой? — нервно спросил Кагеяма.       — Много чего. Что ты хочешь?       Ойкава его возненавидит.       — Карри есть?       Иваизуми примолк.       — Думаю, да? Карри практически всегда есть. Идём?       — Да… Ага.       Однажды он шёл вместе с Иваизуми в средней школе, когда им поручили откатить корзину для мячей обратно на место. Он помнил, как был совершенно спокоен, честно отвечал на вопросы дружелюбно настроенного сенпая и гордился похвалой Иваизуми, когда тот крепко потрепал его по плечу. С Иваизуми было очень просто общаться: Кагеяме нужно было попросту быть собой, а приветливый терпеливый характер Иваизуми мог позаботиться обо всём остальном.       Сегодня всё было иначе. Сегодня Кагеяма не мог быть самим собой. Он должен был быть Ойкавой, который вообще был на него нисколько не похож, а Иваизуми должен был быть его лучшим другом: тем, с кем он болтает, мается дурью. И Кагеяма понятия не имел, как всё это делать. Не с Иваизуми. Да и не с кем-то другим.       Тишина, которая повисла между ними, пока они шли по тесному коридору, была самым неловким моментом в жизни Кагеямы, и ему нисколько не помогал тот факт, что Иваизуми поглядывал на него краем глаза. Он осторожно, нервно вздохнул, молясь, чтобы Иваизуми, о чём бы там он ни думал, продолжал молчать.       — Ты в порядке? — раздался голос Иваизуми буквально мгновение спустя после его молитвы, и Кагеяма почувствовал себя преданным. А вот Иваизуми уже казался действительно обеспокоенным. — Что-то случилось? Обычно к этому моменту у тебя уже столько историй на повестке дня, что мне приходится выбирать самые важные.       Это было похоже на правду, но Кагеяма не знал, как ему оправдаться, что могло успокоить переживания Иваизуми и дать ему понять, что надо просто на сегодня оставить Ойкаву в покое. Он попытался беспечно пожать плечами, а сам размышлял, как бы он признался Иваизуми в том, что на самом деле произошло.       — Нет, ничего не случилось, — Случилось нечто безумное, Иваизуми-сан. — Просто не о чем рассказывать, — Мы с Ойкавой-саном проснулись в телах друг друга, и он хочет, чтобы я сказал тебе, что меня ограбили.       Такой рассказ, вероятно, занял бы весь обеденный перерыв, и аппетит Кагеямы не был готов к таким жертвам. Он не мог сейчас взять и посмотреть на Иваизуми, поэтому не знал, какое у того было лицо, когда он пробормотал:       — Странно, но я могу к этому привыкнуть. Ты слишком много болтаешь.       Ранее он сказал Ойкаве то же самое; Кагеяма чуть было не улыбнулся, вспомнив об этом, но быстро сообразил, что Ойкава бы явно возразил. Он постарался представить обиженное лицо Ойкавы, а скопировать его было ещё сложнее.       — Вот и нет, — пробормотал он.       Иваизуми рассмеялся, и с плеч Кагеямы упала хоть часть метафоричной горы. Он осторожно сжал кулак в победном жесте.       — Рад видеть, что ты по-прежнему мастер отрицания.       Мастер отрицания. Кагеяма запомнил эту фразу и, по-прежнему радуясь, что он смог более-менее уместно что-то сказать, позволил себе задуматься, как давно Иваизуми таким образом описывает Ойкаву. В средней школе он такого не слышал — тогда было только «говнюк», «придурок», а когда-то даже «задира». Кличку «придурок» он использовал особенно часто. Она отлично подходила Ойкаве даже тогда, и что он, что Хината явно заслуживали её сейчас.              Но не успел он задуматься о том, что вообще значит «мастер отрицания», до него донеслось несколько визгов «Ойкава-сан!», и он резко остановился, почувствовав, как встал каждый волосок на теле Ойкавы.              — Вот блин, — застонал Иваизуми, тоже остановившись. — Похоже, сегодня один из тех дней. А тебе всё-таки не придётся покупать себе обед, Ойкава.              Кагеяма бы с огромной радостью купил обед и себе, и Иваизуми, если бы это позволило ему не стоять в окружении девушек и не притворяться, что ему нравится их готовка. Не зная, что делать, Кагеяма в отчаянии уцепился за рукав Иваизуми, и тот в полном непонимании уставился на него.              — А давай всё равно пойдём в столовую? — спешно спросил он.              — Что? Почему?              — Я… Я всё равно хочу молочный хлеб.              Иваизуми состроил мину.              — Да тебе сейчас полноценный обед с десертами закатят, а ты хочешь молочный хлеб?              — Это… Моя любимая еда? — по крайней мере, судя по информации из волейбольного ежемесячника.              — Да, я в курсе, но… — Иваизуми умолк, заметив, как радостные девичьи голоса становились всё громче и громче, и они вдвоём рефлекторно обернулись, чтобы увидеть девушек восемь, не меньше, которые толпились напротив и пытались подойти поближе к Кагеяме (Ойкаве-сану~), но так, чтобы случайно его не тронуть. Блин, какие же девушки дотошливые.              — Ойкава-сан, привет!              — Ойкава-сан, у меня тут было время на готовку вчера вечером, и я решила приготовить тебе вот это…              — Ойкава-сан, я испекла печенье, которое тебе тогда понравилось…              — Ойкава-сан…              — Ойкава-сан…              Кагеяме было плохо.       А тут ещё и Иваизуми решил, что было подходящее время для удара в руку. Кагеяма вскрикнул, на мгновение став похожим на окружавших его девушек.       — Иди и поговори с ними, — сказал он, и Кагеяма мог лишь ошеломлённо смотреть, как тот начал отдаляться от их небольшого гарема. — Я зайду в столовую и возьму тебе хлеб.       Твою ж МАТЬ.       — Не бросай меня! — выкрикнул Кагеяма, снова схватившись за руку Иваизуми. Должно быть, выражение лица было полно ужаса, потому что на лице Иваизуми теперь было буквально написано «какого хрена». Кагеяма прочистил горло и ослабил хватку, но руку не убрал. — Эм. То есть… — Он знал, что хотел сказать, но это радикально отличалось от того, что он мог сказать. — Я… Давай я схожу за хлебом, а ты с ними поговоришь?       Теперь «какого хрена» на лице его друга было написано капс-локом.              — Дерьмокава, они тут ради тебя, не ради меня, — уверенно сказал он. — Ты меня за кого принимаешь, персонального телохранителя, что ли?              — Нет, но… — та история с ограблением уже казалась намного более привлекательной, но сейчас было бы чудом, если бы Иваизуми в неё поверил, не говоря уже о выражении сочувствия. — Я не могу с ними говорить, я не… Только не сегодня утром, я…              — Просто делай всё, как обычно, — прервал его Иваизуми твёрдым голосом, явно стараясь его успокоить. Это не помогало, а Кагеяма так нервничал, что не мог даже оценить дружеский жест. — Я вернусь ещё до того, как ты закончишь пробовать печенье. Один хлеб и всё, да?              У Кагеямы будто жизнь перед глазами промелькнула, когда его единственный защитник — его спаситель — уходил и обещал прийти с помощью, чтобы больше никогда не вернуться. Он сглотнул и решил дать небесам ещё один шанс доказать, насколько им было не плевать на его жизнь.              — Верно. То есть… Да, — выдавил он, медленно отпуская руку Иваизуми. Он сделал ещё один вдох. — Спасибо, Иваизу… — Не то. — Ива-ч… — Ни за что. — Спасибо, — Как же ты жалок.              Иваизуми ещё раз обеспокоенно на него взглянул, а потом направился в сторону столовой.              Это было очевидно ещё с утра, но теперь Кагеяма прочувствовал весь вес слов Ойкавы, и они застряли в его разуме, как пища в глотке: это не прокатит. Впереди был целый обеденный перерыв, а потом остальные сложные уроки третьегодки Ойкавы, и только после этого они могли начать думать над решением их маленькой проблемы, и то успех не был гарантирован. Они понятия не имели, что послужило этому причиной, понятия не имели, как это исправить, а также понятия не имели, как Кагеяме сегодня выбраться из Аобаджосай живым. Он даже представить не мог, как прожить ещё несколько дней в роли Ойкавы, не говоря уже о неделе. Или о нескольких неделях. Или о месяце…              Да, ему было настолько плохо, что казалось, будто его стошнит.              Если это было божественное вмешательство в наказание за всё плохое, что он сделал, за всех тех людей, которых он называл идиотами, слабыми, не стоящими его времени, он молча поклялся в следующем: сделать список, дважды его проверить, и купить каждому из этих людей что-нибудь вкусное по их выбору, даже если он после этого останется побираться на улицах. Только, умоляю, верните меня обратно в моё тело.              Но это была проблема на потом. Сейчас ему нужно было выдавить из себя лучшую улыбку, на которую были способны его нетренированные мимические мышцы, и морально приготовиться есть обед с ложечки.