Превратиться в тебя

      Глава, в которой Ойкаве легко ровно до тех пор, пока он не вспоминает, как у Кагеямы есть всё, чего желает он сам, но в то же время есть и то, чего он и врагу не пожелал бы.              

* * *

      

      Пока Кагеяма старался не запятнать репутацию своего нового тела в успешных отношениях с обоими полами, Ойкава в Карасуно обнаружил, что у него есть очень много времени для рассуждений. Кагеяма не шутил: он вообще не общался с одноклассниками полдня, и никому это не показалось странным, никто к нему не подходил. Ойкава никак не мог назвать себя асоциальным, но тишина была к месту; будь Кагеяма таким же, как он сам, пришлось бы иметь дело с кучей людей, называвших бы его гением, и просто… нет. Пошло оно нахрен.              Вместо этого большую часть времени он провёл наедине с самим с собой, размышляя и ни на что не отвлекаясь. Да, он находился на занятиях, и ему надо было бы слушать и учиться, но предмет был лёгкий, а самому Кагеяме, вероятно, до него и дела не было. На четвёртом уроке его позвали к доске решить математическую задачу, и он простоял у доски относительно долго исключительно потому, что прослушал указания учителя. Когда Ойкава вернулся на своё место, совершенно правильно решив задачу, учителя это явно впечатлило, и он даже сказал: «Молодец, Кагеяма. Ты сегодня хорошо работаешь».              Заставить себя сдержать ответную улыбку было сложнее, чем решить задачу.              К обеду Ойкава по-прежнему был весь в своих мыслях, сидел с серьёзным лицом и пялился куда-то на улицу — судя по всему, его одноклассники считали это абсолютно нормальным. Ну и ладно, потому что к обеду его вопрос на повестке дня в корне изменился на чуть менее важный, зато намного более интригующий: почему это произошло? Какой бы ни была причина, почему это должно было произойти? И почему именно с ними?              Если бы он поменялся телами с кем-то другим — другом, например, Иваизуми — все могло бы быть намного проще. Да, характер Иваизуми отличался от характера Ойкавы почти так же, как сам Кагеяма, но они были близки, даже жили неподалёку, знали друг друга как свои пять пальцев, заботились друг о друге. Иваизуми был груб, иногда прибегал к насилию, но Ойкава в глубине души знал, что Иваизуми никогда не сделал бы ему ничего плохого, не позволил бы ничему разрушить долгие годы его тяжёлой работы.              С Кагеямой же дела обстояли иначе — от этих мыслей Ойкаве пришлось сделать несколько глубоких вдохов и поперебирать волосы Кагеямы. К его удивлению, они были мягкие. Их было приятно касаться, несмотря на то, что Кагеяма, наверное, расчесывался раз в неделю.              — Кагеяма!              Но времени мечтать не было. Если бы он мог загадать желание, точно попросил бы, чтобы всё вернулось на свои места. Ойкава снова выпрямился, угрюмо отвернулся от любопытных глаз и погрузился в свои мысли.              — Эй! Кагеяма!              «Физический толчок», как назвал это Кагеяма, они уже попробовали, и вышло просто восхитительно: Ойкава по-прежнему находился в этом теле, а на его лбе, к счастью, прикрытом дурацкой чёлкой, расцветал синяк. Ойкава до сих пор не мог поверить, что согласился на это; он с самого начала понял, что дело было не в чём-то физическом. Видимо, его охватывало отчаяние, но теперь он собирался чётко обдумывать свои действия…              — Кагеяма! — прокричал знакомый голос до боли близко к уху, а потом кто-то резко постучал по его парте. Ойкава аж дёрнулся в теле Кагеямы от удивления, моргнул и увидел перед собой #10 из Карасуно, который раздражённо пялился на него. Позади него стояла их миленькая, маленькая менеджер. — Какого чёрта? Ты оглох?              Странно было видеть его так близко и не в волейбольном «контексте», Ойкава даже растерялся на мгновение. Но ничего. Кагеяма всё равно хреново общался, даже с теми, с кем регулярно виделся.              — Нет, — ответил он, уставившись на них, и по реакциям прямо увидел, насколько правдоподобно получилось. — Что вы здесь делаете?              Чиби-чана ответ не впечатлил.              — Какой ты грубый. Даже не знаю, зачем я тебя везде зову.              — Ничего страшного. Мы ведь к нему в класс нечасто заходим, — тихо, мягко добавила новая менеджер. Она казалась скромной и здравомыслящей, ласково, но решительно положив руку на плечо Чиби-чана, сдерживая его, и Ойкава понял, что раз она собиралась общаться с этими ненормальными первогодками и не умереть, без ласки и решительности было никуда.              — Да, но… — Чиби-чан вздохнул. — Ох, проехали. Забудем про твой стрёмный характер. Ячи-cан приготовила слишком много на обед с утра и хочет с нами поделиться. Идёшь?              О, точно, пора было пообедать. Ойкава из дома ничего не принёс, потому что кухня с утра была совершенно пустой, да и он слишком спешил на воссоединение со своим телом, чтобы думать о родителях Кагеямы. Еда была приятной перспективой, но тут он снова посмотрел на двух крошечных первогодок перед ним, и уже не был так уверен, хочет ли он провести с ними весь обеденный перерыв.              — Эм, — выдал он.              — Вау, Кагеяма-кун, — отчеканил Чиби-чан, — оратор из тебя что надо, — и тут внезапно, как будто на его лице и не было того измученного, раздражённого выражения, мелкий ухватил тело Кагеямы за кисти и вытянул его со стула. Ойкава, которого застали врасплох, мог лишь последовать за ним. — Это ведь халявная еда, а ты как сидел особняком, так и сидишь! Пошли!              — Осторожнее! — крикнула менеджер — кажется, Ячи? — пока Чиби-чан вытягивал его из класса, не обращая внимания на пялящихся на них окружающих.              В итоге они устроились под деревом, неподалёку от любимого автомата Кагеямы (Чиби-чан, похоже, сделал это нарочно). Довольный, он уселся на скамейку, выдохнул и радостно ухмыльнулся, несмотря на то, что буквально несколько минут назад прожигал его взглядом. Как же бесит.              — Вот так. Ты ведь за молоком собирался сходить, да?              Ох. Ойкава, отчасти по-прежнему отвлечённый на всю эту ситуацию с обменом душами, обратил внимание на автомат и невольно скорчил гримасу. В детстве он любил молоко, знал, что оно необходимо для сильных костей и хорошего для волейбола роста, но детское молоко хоть немного сладкое было. Свежее из маленьких пачек было слишком пресным, слишком холодным, и он вовсе не хотел тратить на него деньги.              Но теперь придётся. И если он не сделает что-нибудь до обеда, ему придётся делать это каждый день в надежде не нарушить баланс в жизни Кагеямы.              Им правда нужно было всё исправить до конца дня.              Смирившись со своей молочной судьбой, Ойкава вновь пустил свои мысли в свободное плавание, пока его тело (которое даже его телом-то не было) пошло в сторону автомата. На чём он там в прошлый раз закончил? А, точно — эта ситуация не была связана с чем-то физическим, да-да. Будь оно так, их души «выбило бы из места», как выразился Кагеяма, при встрече или прикосновении. Но если дело было не в чём-то физическом, то в чём? Психологии? Может, они просто с ума посходили? Или сразу на психику грешить? Неужели он всё это время был Кагеямой Тобио и просто думал, что он был Ойкавой Тоору?              Ладно, это было нелепо. Он присел рядом с Чиби-чаном, бездумно проткнул пачку молока соломинкой и засунул свои жалобы относительно пресного вкуса куда подальше. Громкий, надоедливый голос Чиби-чана, который рассказывал что-то Ячи, влетал в одно ухо и вылетал из другого.              Должна была быть какая-то зацепка, подсказка, которая даст ответы на их вопросы. Он принял протянутый Ячи онигири с еле слышным «спасибо» и, откусив кусочек, постарался проанализировать последние несколько дней свои жизни, все события, надеясь найти нечто странное, паранормальное, что-то вроде знака надвигающейся катастрофы.              Как раз когда он высасывал последние остатки молока, сжимая коробочку, до него дошло.              Землетрясение.              Оно точно было сильным, но когда он вышел на улицу, там вообще будто ничего не случилось, а соседка посмотрела на него с жалостью, сказала, что ему, наверное, показалось, и порекомендовала родителям проверить фундамент дома на всякий случай, потому что она ничего не почувствовала. Ойкава-то этот случай проигнорировал, списал всё на усталость и забыл.              — Кагеяма?              Попытки Чиби-чана обратить на себя внимание казались далёкими: Ойкава находился в своих чертогах разума, и помешать ему было невозможно. Если Кагеяма вчера тоже ощутил это землетрясение, возможно, это и было их зацепкой. Им нужно было проанализировать весь день, сопоставить их расписания на предмет совпадений, которые могли заставить Вселенную сыграть такую злую шутку. Конечно, всё это было притянуто за уши, но Ойкава уже чувствовал себя лучше, чем с пустой головой с утра. Ему нужно было как можно быстрее созвониться с Кагеямой.              — Кагеяма!              Ойкава ощупывал карманы в поисках телефона.              — Не сейчас, Чиби-чан.              — Чего?              Он замер, и в желудке похолодело от остатков молока, которые он проглотил одним большим глотком. Вероятно, таким ощущениям поспособствовали и широко распахнутые глаза Чиби-чана (о боже, как там его звали?), который пялился на него так, будто Ойкава был пришельцем, захватившим тело Кагеямы. Так-то оно и было, и от воцарившейся тишины даже кровь похолодела. Ойкава, напряжённый до предела, осторожно посмотрел на своих спутников, которые, разумеется, таращились на него с открытыми ртами: Чиби-чан в ужасе, менеджер, скорее, обеспокоенно.              — Как ты меня только что назвал? — спросил Чиби-чан (имя, как же его звали?).              Ойкава был от природы харизматичен и за словом в карман не лез. О чём бы, с кем бы, какой бы важной ни была беседа — он всегда поддерживал её с победоносной улыбкой на лице, потому что таким он был человеком. Но неловкость, похоже, передавалась вместе с телом, потому что язык у него будто в узел свернулся, пока он смотрел на этих гремлинов ниже Ойкавы в два раза (ну, не совсем), в шоке уставившихся на него. Он не мог ничего сказать, потому что как, чёрт побери, он должен был выкрутиться, когда его руки чесались найти чёртов телефон, который всё никак не находился, а сам он не мог, хоть убей, вспомнить чёртово имя партнёра Кагеямы?              — Э-э, — выдал он, сжав молоко слишком крепко. Потом он слишком быстро встал, слишком нервно оглянулся, спешно сказал что-то вроде «мне пора» и сбежал, как собака, поджавшая хвост.              

* * *

      

      В итоге Ойкава так и не созвонился с Кагеямой во время обеда: он был слишком обеспокоен тем, как сбежал от двух первогодок, забыл, что находился в незнакомой школе, и потерялся. Когда он всё-таки нашёл свой корпус и понял, что телефон в сумке, прозвенел звонок, и ему пришлось отсидеть ещё три бесполезных урока.              Звонок в конце дня был эквивалентом возвращения в кровать после двух дней футона, и в пустынном месте, где он набирал Кагеяму, Ойкава почувствовал себя намного лучше.              Его тело подняло трубку после одного гудка.              — Алло?              — Тобио-чан, — прошептал он; Ойкава был один, но не мог рисковать тем, что кто-то мог услышать, как он беседует с самим собой. — Уроки ведь закончились, да? Слушай, я сегодня весь день думал и, кажется, что-то сообразил.              — Правда?              — Да. Нам надо поскорее встретиться у Китаичи. Если мы сейчас оба туда направимся…              — Мы не можем оба туда направиться!              Ладно, что его перебили, но тут ещё и его планы пытались нарушить, а вот это было уже лишнее. Ойкава нахмурился.              — Почему это? — прошипел он в телефон.              — У меня… У тебя… У моего тела тренировка по волейболу!              Слова впились в грудь Ойкавы будто кинжалом. Тренировка по волейболу. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Сейджо и Шираторизава, к шоку волейбольной общественности, проиграли Карасуно, несколько месяцев с его последней тренировки, несколько месяцев с тех пор, как он стоял на площадке с намерениями что-то доказать — но все его товарищи, в том числе и он сам, считали, что уже смирились с этим. Ничего кардинально и не изменилось: очередной год, когда они не смогли поехать в Токио на Национальные, очередной год, когда Кагеяма всех поразил, очередной год звания «лучшего связующего» без прочих достижений, кроме вторых мест.              Определённо кинжал. Причём тот, который Ойкава, похоже, ещё из груди не вытащил.              Он нахмурился сильнее, понадеявшись, что Кагеяма услышит это в его голосе.              — Мне нужно идти на тренировку? У нас важная проблема! Неужели нельзя сказать, что я не могу прийти сегодня из-за непредвиденных обстоятельств?              — Не можешь, — рявкнул Кагеяма, и теперь Ойкава узнал, как звучит его голос, когда он злился. — Я никогда не пропускал тренировки и начинать не собираюсь. Ты должен идти.              — Почему? Уж тебе-то тренировки не нужны, — с горечью парировал Ойкава.              — Как это не нужны? У нас Национальные меньше, чем через месяц.              — Ну, тренироваться-то всё равно будешь не ты, так что уже не важно, куда ты поедешь меньше, чем через месяц.              — По крайней мере, они будут видеть меня и знать, что я отношусь к этому так же серьёзно, как и все. Ты нужен команде.              — О, так теперь ты у нас и о команде заботишься?              Повисла пауза. До боли длинная, мучительная пауза, и Ойкава понял, что ударил Кагеяму по больному. Реплика вышла мелочной, и он не то чтобы гордился собой, но и не мог заставить себя сожалеть. Последние четыре года Кагеяма, хоть и неосознанно, поступал с ним именно так. Ойкава сжал губы, пытаясь игнорировать лёгкую дрожь, и ждал ответа.              До него донёсся усталый выдох.              — Пожалуйста, сходи на тренировку, — голос Кагеямы звучал намного мягче, но по-прежнему очень серьёзно. Ойкаву практически бесило то, каким он оставался вежливым, несмотря на провокации. — Можешь отпроситься пораньше, но хотя бы сходи. Я сделаю, что попросишь, пока буду ждать.              Кагеяма Тобио у него в долгу, у него в распоряжении — вроде и мысль отличная, но Ойкава испытывал только раздражение, прижимая телефон Кагеямы к уху.              — Ладно. Пофиг, — быстро ответил он. — Занимайся, чем хочешь, но попытайся, чтобы тебя никто с таким сердитым лицом не видел.              — Спасибо тебе, Ойкава-сан.              — Я отпрошусь в пять.              — Хорошо. Спасибо.              — Хватит меня благодарить! — вскрикнул Ойкава и спешно бросил трубку. Он засунул её обратно в сумку, нахмурился на весь свет и начал мучительные поиски раздевалки волейбольного клуба.              

* * *

      

      Бесило. Как же его это всё бесило. Бесило таскаться по совершенно незнакомому кампусу в поисках спортзала и раздевалки. Бесило то, что слишком шумные сенпаи заметили его издалека и со своими тупыми ухмылками довели до клубной комнаты. Клубная комната его тоже бесила. Переодеваться вместе с людьми, которые несколько месяцев назад разбили его мечты — бесило. И форма Карасуно его бесила. Бесил их спортзал, бесили выходки игроков, бесило то, что приходилось с ними заниматься. Ойкава вообще всех возненавидел.              Он ненавидел то, какими они были счастливыми, как в начале учебного года они были наспех собравшимися, совершенно обычными игроками-старшеклассниками с большими мечтами и проблемами с уверенностью, и то, как всё изменилось, когда тело, в котором сейчас находился Ойкава, зашло в спортзал и начало им пасовать. Он ненавидел то, как они могли по-прежнему заниматься, как даже их третьегодки могли бегать по спортзалу, работать на определённую цель, а Ойкава со своей командой только и успели один раз, без разрешения, воспользоваться спортзалом, чтобы попытаться попрощаться, и в итоге разрыдались. Он ненавидел то, как, несмотря на всю его тяжёлую работу, её всегда втаптывали в грязь такие люди, как этот мелкий, вооружённые слабой техникой и силой воли.              Больше всего он ненавидел мелкого. Похоже, его звали Хинатой, но Ойкаве было наплевать.              И на тренировку Ойкаве тоже было наплевать. Он скучал по упражнениям, растяжке, по выкрикам для поддержания настроя команды, но он не хотел быть с этими людьми, не хотел бегать в этом теле, которое было на несколько сантиметров ниже его собственного. Он хотел находиться в своём спортзале, со своими друзьями, в своём теле — хотел завоёвывать собственные победы.              Но это было ему недоступно, даже если он умудрился бы вернуть всё на свои места.              Правда, разминка прошла не так уж и плохо. Он вновь воспользовался тем, что Кагеяма от природы человек очень тихий, поэтому мог ни с кем не общаться и хмуриться в одиночестве, потому что в тот момент его лицо не было способно на что-либо другое. Хината не вспоминал про обед, а те игроки, которых Кагеяма сказал ему игнорировать, даже не приближались к нему и не говорили ничего тупого, так что было терпимо. Отстойно, но терпимо.              Отработка нападения тоже была несложной. Ойкава никогда не сыгрывался с этими игроками, но это ведь была его сильная сторона. Он пасовал лысому парню, замене Савамуры, и двум игрокам, которых он почти никогда не видел, а Бодрячок-кун взял на себя остальных. Сперва нападающим было сложно пробить его пасы, но уже на второй раз получилось отлично, и это чуть-чуть подняло настроение Ойкавы. Он обрадовался тому, что ещё не растерял навыки.              Когда подошла очередь Хинаты, Ойкава не был уверен, как ему пасовать. Он знал только то, что Чиби-чан мог самым различным образом пробивать тот до нелепого быстрый пас Кагеямы. Опять же, Ойкава был уверен, что на последнем матче центральный уже открывал глаза на этой комбинации, даже проворачивал отскоки и скидки. Что же сделал Кагеяма, чтобы поспеть за ним, для Ойкавы оставалось загадкой.              Как бы там ни было, он отдал Чиби-чану обычный пас, не сильно близко, не сильно далеко от сетки, средний по высоте (низкий рост нисколько не мешал нападающему, и это Ойкаву тоже бесило) — в итоге он с трудом, но пробил по мячу и попал в поле.              Даже ещё не приземлившись толком, он уже посмотрел на Ойкаву, сбитый с толку.              — Это был не особенный пас, да? — спросил он.              «Особенный пас», видимо, гению-Кагеяме давался легко, за что его так ценил мелкий, но Ойкава не был Кагеямой, и он понятия не имел, в чём заключалась эта «особенность».              — Что? — только и ответил он, надеясь хоть что-то выяснить.              — Ну, так… Тот самый пас! Который, э-э… — Хината внезапно замахал руками, как идиот. — Который сначала «вжух», а потом «буп».              Ойкава уставился на него и заметил неподалёку либеро, который согласно кивал. Неужели они здесь реально общались на таком языке? Или это был код? Как бы там ни было, Ойкава запутался окончательно.              — Да, — медленно ответил он, — точно. Конечно. Нет, это был не тот пас. Виноват.              — Ладно, давай попробуем ещё раз.              А давай не будем, подумал Ойкава, когда Хината отошёл назад и потянулся к корзине за новым мячом, но решительный, практически голодный взгляд нападающего практически сразу дал ему ответ «нет» на этот незаданный вопрос. Впервые за тренировку он занервничал, кончики его пальцев словно похолодели. Он не мог дать правильный пас, не зная даже его сути, и понятия не имел, как отреагируют товарищи при виде Кагеямы с трудностями в технике, которую он уже давно освоил. Они подумают, что у него день не задался.              Вот только надавит это не на Кагеяму, а на Ойкаву, чей пас никогда не сравнится с пасом гения.              Хината снова разбежался, быстрее, чем ожидал Ойкава, и он рефлекторно отдал очередной обычный пас, очень похожий на предыдущий. Ойкава проклинал себя ещё до того, как Хината успел на него посмотреть.              — Это тоже был не… он, — начал было говорить Хината, но его голос притих, когда он увидел выражение лица Ойкавы, где чертами Кагеямы явно читалось: «Я и сам это понимаю, придурок». Хината осторожно подошёл поближе. — Слушай, Кагеяма, ты в порядке? Ты с обеда как-то сам не свой.              Ойкаве было уже нечего ответить, не было сил поддерживать разговор.              — Нет, не совсем, — признал он, удивившись уставшему, разочарованному голосу Кагеямы. Он мельком глянул на Савамуру, который с таким же обеспокоенным лицом направился в их сторону вместе с тренером. — Вообще-то я хотел отпроситься пораньше. Я сегодня… — он замолк на мгновение, — …не в форме.              — Ты заболел? — спросил тренер.              Учитывая то, как дерьмово он себя чувствовал, это можно было назвать болезнью.              — Кажется, да.              — Хочешь, чтобы кто-нибудь сходил с тобой в лазарет?              — Думаю, я лучше пойду домой, спасибо.              Теперь даже тренер казался обеспокоенным — вероятно, обеспокоенным тем, что их звёздный игрок был не в форме перед важным турниром.              — Хорошо, — ответил он. — Будь осторожен. Увидимся завтра.              Надеюсь, нет, подумал Ойкава, и несколько игроков проводили его похлопыванием по спине и пожеланиями поправиться поскорее. Если ему придётся провести ещё один день в теле Кагеямы в попытках стать членом команды своих соперников и смириться с до боли очевидным недостатком собственного таланта, он не был уверен, выдержит ли.              Ойкава услышал мимолётный вопрос: «Думаешь, что-то случилось на сборах?», а потом вышел из спортзала.              

* * *

      

      Унизительно. Любые разговоры с Ойкавой оказывались унизительными, как будто несколько слов, сказанные им, «принижали» Кагеяму, пугали его. Товарищеский матч против него был весьма устрашающим, отборочные на Межшкольные — откровенно ужасающими, и даже на отборочных на Весенний турнир несколько месяцев назад, где Кагеяма играл с мыслями лишь о реванше и победе, у него были моменты слабости, моменты, когда он думал, что никогда не сравнится с Ойкавой, никогда не сможет вести команду к победе с такой же уверенностью и грандиозностью, как это мог делать — уже делал — Ойкава.              Даже сейчас, когда Карасуно направлялись в Токио, а Ойкава остался с кучей свободного времени после школы, Кагеяма чувствовал себя ничтожным, как будто по-прежнему находился в распоряжении Ойкавы (возможно, дело было в том, что он стоял не на своих ногах). Это было ужасное и, очевидно, иррациональное чувство, ведь всё это осталось в прошлом, он ничем не был обязан Ойкаве. Тем не менее, от этих мыслей было тяжело отделаться, а от ощущений сложно избавиться.              Он задумался, а чувствовал ли себя Ойкава по-прежнему в позиции власти, чувствовал ли он себя могущественнее, чем Кагеяма.              Вот такие размышления занимали его, пока он бездумно гулял по одному из самых отдалённых районов огромного кампуса Аобаджосай. Ему надо бы думать о том, что он вообще-то находится в Аобаджосай, надо было придумать ещё какое-нибудь гениальное решение их проблемы, от которого Ойкава потом был бы в восторге, но выкинуть из головы самого Ойкаву было сложно — как там проходила тренировка, пошёл ли он на неё вообще. Единственным, что слегка успокаивало его, было то, что Ойкава, наверное, не был настолько ужасным человеком, чтобы намеренно навредить его команде и, следовательно, их шансам на победу в самом важном волейбольном турнире старших школ в стране.              Кагеяма задрожал под падающим снегом. Было бы здорово, будь у него ещё что-то тёплое, кроме шарфа.              Правда, был ещё один способ не замёрзнуть — не выходить на улицу. Кагеяма осмотрелся: он уже не был уверен, в какой части школы оказался, но найти обратный путь должно было быть достаточно просто. Вряд ли учителя одобрят его блуждания по коридорам с целью спрятаться от холода, но ему придётся пойти на этот риск. Учителя всё равно любили Ойкаву; наверное, одно только его лицо поможет Кагеяме избежать даже предупреждения.              Однако, как выяснилось, беспокоиться об учителях ему не пришлось. Ещё немного побродив (правда, уже с более определённой целью), он наткнулся на один из спортзалов Сейджо. Похоже, третий — тот самый спортзал, в котором прошёл их первый официальный товарищеский матч как Карасуно против школы настолько богатой элементами из прошлого Кагеямы, что было практически болезненно вновь видеть их в будущем. Несмотря на то, что он стоял поодаль от спортзала, а вокруг сильно дул ветер, он слышал знакомые звуки мяча, его удары о пол и ладони (а иногда и о что-то другое) — и одних только звуков хватило, чтобы он неосознанно подошёл поближе. Кагеяма сильно не задумывался, а ноги Ойкавы сами довели его до входа в спортзал, и вот он уже ненавязчиво заглядывал внутрь, как кто-то чужой.              Конечно, в Сейджо было намного больше игроков, чем в Карасуно, и наблюдать за их работой в разгаре у двух сеток было бы очень увлекательно, если бы это не напоминало ему о средней школе. Кагеяма сумел с трудом найти игроков основного состава, которые работали индивидуально: второй связующий, безумный блондин, который напоминал ему дикое животное, либеро и, чуть-чуть поодаль от них, Куними с Киндаичи.              Похоже, они отрабатывали подачи; Куними сделал обычную силовую, чисто попав в площадку соперников, а потом посмеялся над попыткой Киндаичи провести силовую в прыжке — эту подачу идеально приняла сетка. Киндаичи выглядел смущённым, даже разозлённым, но Кагеяма знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что это было не всерьёз. Настоящую злобу на его лице он видел несчётное количество раз, и к тому моменту, когда он это осознал, было уже слишком поздно, и мяч падал на площадку, а его даже никто не попытался коснуться.              И Кагеяма не был уверен, мог ли он узнать улыбку Куними, было ли у него на это право.              Наверное, было не лучшее время думать об этом, когда он наблюдал за их тренировкой без разрешения, но Кагеяма ничего не мог с собой поделать. Они выглядели такими счастливыми, им было очень комфортно друг с другом (вероятно, побочный эффект от того, что они играли в одной команде уже больше четырёх лет), и пускай Кагеяма принял тот факт, что он теперь в Карасуно, у него там есть место, гипотетические сценарии из серии «а что, если» всё равно лезли к нему в голову: что, если бы он не стал королём-диктатором? Что, если бы понял, что со способностями нападающих нужно работать, а не пытаться изменить их в «лучшую сторону»?              Думать об этом было бесполезно, ведь прошлое не изменить. Тем не менее, наблюдая за тем, как его товарищи из средней школы (почти друзья, бывшие друзья, без разницы) смеялись друг на другом, он невольно представил себя между ними, в форме Аобаджосай, представил, как он вставил бы пару колких фразочек, над которыми посмеялись бы, а потом сказал бы вернуться к упражнениям, пока тренер не заметил, что они отлынивают.              — Эй, это же Ойкава-сан!              Кагеяма уже практически повернулся в поисках Ойкавы, но тут все до единого в зале — основа, запасные, тренер — уставились в его направлении, и он вспомнил, что сейчас он и есть Ойкава. Кагеяма напрягся, заметив, что когда-то тело Ойкавы успело совсем выйти из-за двери, но было слишком поздно;мальчики в зале радостно заулыбались и начали подбегать к нему, как будто он по-прежнему был их капитаном и созывал свою команду.              Повторялась история на обеде. Неужели Ойкава обладал столь сильной аурой, что в его присутствии люди просто собирались вокруг него?              Кагеяму окружали любимые ученики Ойкавы, а не бешеные собаки, и чтобы как-то это обозначить, Кагеяма попытался улыбнуться. В итоге у него получилось лишь открыть глаза чуть шире (он надеялся, что его взгляд чуть прояснился) и прикусить губу. По крайней мере, теперь его рот чуть изогнулся. Похоже, это хоть немного да сработало, потому что члены волейбольного клуба Сейджо поприветствовали его. Он ответил лишь отрывистым «привет» и легонько помахал им в ответ.              — Прошу прощения, кто дал вам разрешение отвлекаться от тренировки и собираться вокруг людей, которых тут быть не должно? — вмешался один из тренеров Сейджо, который кричал на Куними на одном из их матчей. Кагеяма был благодарен за его вмешательство, но оно было встречено хором стонов, и несколько человек уныло поплелись обратно заниматься.              — Но Ойкава-сан мог бы потренироваться с нами днём! — выкрикнул один из наиболее упёртых игроков и повернулся к Кагеяме. — Ты ведь за этим пришёл, да?              — О-ох, нет, — выдал Кагеяма, и явно совершил ошибку, потому что бывшие товарищи Ойкавы уставились на него либо с непониманием, либо с обидой. — То есть… Я сегодня как бы не совсем свободен, но я просто, — закончить предложение не получилось, и он нервно посмотрел на потолок. — Я, э-э, мимо проходил и решил…              Это предложение тоже осталось незаконченным, но, видимо, хватило и его.              — Нельзя во всём полагаться на старшеклассников, — продолжил тренер. — Если хотите научиться лучше играть, возвращайтесь к сеткам и работайте. Время Ойкавы в клубе подошло к концу.              У Кагеямы перехватило дыхание, как будто его ударили в грудь. «Время Ойкавы в клубе подошло к концу»: очередное напоминание того, что несколько месяцев назад они с командой завершили волейбольную карьеру Ойкавы в старшей школе, из-за чего Кагеяме сейчас нечем было заняться. Его нечасто посещали такие мысли (потому что были другие, поважнее), но каждый чёртов раз, когда он думал об этом, Кагеяма чувствовал себя дезориентированным и как бы рассеянным, словно в мире что-то было не так и так быть не должно было. Только победители могли и дальше стоять на площадке, проигравшие должны были её покинуть — и Ойкава был проигравшим в тот день.              Кагеяма сглотнул; ему это казалось неправильным.              — Эм, Ойкава-сан?              Он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как последние собравшиеся вокруг игроки вернулись к тренировке под крики молодого тренера, и он остался стоять в проёме наедине с запасным связующим — вероятно, новым капитаном, потому что единственным другим второгодкой в основе, кажется, был тот блондин, а из него хорошего лидера явно не получилось бы. У связующего во взгляде мелькала какая-то надежда, он смотрел на Кагеяму (на другого связующего, Ойкаву-сана) с какими-то намерениями. С какими, Кагеяма не был уверен.              Но вскоре до него дошло, что это был новый капитан Сейджо, а Ойкава был предыдущим, и принимать эстафетную палочку от Ойкавы было явно нелегко, так что бывший запасной связующий нуждался в совете на тему «как быть хорошим капитаном». Вот только у Кагеямы этого совета не было, потому что из королей не выходят хорошие капитаны. Даже если бы и был, как он мог быть уверен в том, что Ойкава тоже давал советы? Ведь за все те месяцы, которые они провели вместе в Китагаве Даичи, где Кагеяма был в такой же позиции запасного связующего, он ни разу не слышал совета от Ойкавы, даже когда сам просил. Кагеяма знал, что Ойкава был эгоистичен, но не знал, как бы правильно отказать младшекласснику (Ойкавы).              — Привет, — поприветствовал его новый капитан Сейджо, когда Кагеяма повернулся к нему. — Извини, я знаю, что ты просто заглянул и не планируешь оставаться надолго, но можно задать вопрос?              Кагеяма не знал; Ойкава не дал ему никаких указаний относительно инструкций по волейболу, потому что изначально такой необходимости и не было. Опять же, у него не было указаний сходить проверить младшеклассников на тренировке, но раз уж он был уже в спортзале, решил действовать по обстоятельствам.              — Эм, конечно. То есть… ладно, давай.              Это был самый органичный ответ на вопрос, который он сумел за сегодня выдать, но связующий всё равно выглядел озадаченным.              — Э-э, ты в порядке? — осторожно спросил он. — Выглядишь… Злым.              Кагеяма резко напрягся, и его глаза распахнулись чуть шире. Он не злился, нисколько, но если он что-то понял в Карасуно, постоянно пасуя Хинате, так это тому, что он выглядел злым в любое время суток и во время любого занятия. Неужели это распространялось и на время его пребывания в теле Ойкавы?              Кагеяма нервно улыбнулся и показал пальцем на свою улыбку.              — Нет, я нисколько не злюсь! Я радуюсь, видишь?              Связующий был в ужасе.              — Э-э, ладно, — выдавил он, словно собираясь сделать шаг назад. Кагеяма захотелось удариться лицом со своей ужасной улыбкой об стену. — В общем, я просто хотел ещё расспросить тебя насчёт подач.              Улыбка тут же сошла с нынешнего лица Кагеямы.              — Подач? — повторил он и тут же прищурился. — Опять?              — Да. Ты уже много чего мне посоветовал про позиции капитана и связующего, думаю, с остальным я разберусь самостоятельно, но… Ну, твой уход для нас потеря не только классного капитана и связующего, но ещё и очень хорошей подачи. Третьегодки уже владели надёжными подачами в прыжке, но мы, второгодки, и особенно первогодки ещё их… Не отточили. Ну, у Кьётани подача сильная, но в половине случаев в аут улетает, — капитан Сейджо скорчил раздражённую мину, но Кагеяма особо не обратил внимание. — Ты рассказывал нам о положении тела в воздухе, но… У тебя не найдётся советов насчёт прикладывания силы? И контроля? Если тебя не затруднит, разумеется!              Нет, тут же подумал Кагеяма. Нет, у него не было советов по прикладыванию силы и контролю подачи, потому что он миллион раз задавал эти вопросы Ойкаве примерно три года назад, и каждый раз слышал в ответ либо какое-то оскорбление, либо что-то, не имеющее отношения к волейболу. После года постоянных отказов Кагеяма свыкся с ужасным характером Ойкавы, понял, что он не поможет им, как бы они его ни просили, как бы им это ни было необходимо, как бы они этого ни заслуживали.              Но сейчас перед ним стоял этот ещё недавно запасной связующий, смотрел на него с какой-то надеждой в глазах, и каким-то образом Кагеяма увидел себя — всего лишь первогодку средней школы, всего лишь замену Ойкавы на команде, которую он вёл несколько лет. Он с такими же широко распахнутыми глазами, полными надежды, смотрел на старшеклассника и мечтал, как станет таким же талантливым, как он — вот только они с новым капитаном Сейджо отличались. Ему Ойкава действительно помог. Он давал ему советы. В этот раз он помогал этому молодому связующему, не отмахивался от него, как от надоедливой мухи, не показывал язык и не называл глупым.              Кагеяма всегда спокойно терпел это, но сейчас не мог. Просто не мог.              Неужели Ойкава действительно его так ненавидел?              — Ойкава-сан? — позвал его связующий, но Кагеяма услышал голос намного моложе — голос двенадцатилетнего мальчика, который знал только то, как сильно он любил волейбол.              — Извини, — пробормотал Кагеяма, но ему было совсем не жаль: не жаль, что он задумался, не жаль, что он засунул руки в карманы и ответил: — Всё-таки я злюсь. Мне пора, — и ему не было жаль, как он быстро покинул спортзал.              

* * *

      

      Кагеяма никак не мог понять, почему так расстроился из-за какой-то мелочи, с которой, казалось бы, смирился уже несколько лет назад, которая потеряла всякую актуальность и вообще должна была кануть в лету, ведь теперь он был сам по себе. Ему не нужен был Ойкава, он прекрасно знал, как подавать в прыжке, как быть связующим, а всему остальному мог обучиться самостоятельно. Чего он не понимал, так это какого-то кислого настроения своего собственного тела, которое Ойкава даже не пытался скрывать, поджидая его за кампусом Китагавы Даичи: сильно хмурился, скрестил руки, сжал губы и облокотился спиной на стену.              Будь это кто-то другой, Кагеяма поинтересовался бы, как прошла тренировка. Он сам был не в настроении, но успел привыкнуть к нынешнему положению вещей, научился не срываться на людей каждые две секунды. Вот только Кагеяма не был уверен, что Ойкава, который сейчас занимал его тело и выглядел в нём ну очень недовольным, тоже свыкся с их положением, поэтому подошёл он к нему молча.              Первым делом Ойкава едко на него посмотрел, потом тяжело вздохнул и оттолкнулся от стены.              — Как я уже говорил, — начал он, и даже Кагеяма удивился тому, каким расстроенным оказался его голос, — я вспомнил кое-что со вчерашнего дня, что, вероятно, имеет ко всему этому отношение. Когда я вернулся домой со школы, я был один и почувствовал землетрясение, которое больше никто не заметил.              Землетрясение — что-то щёлкнуло в голове Кагеямы.              — Я тоже его почувствовал, — быстро сказал он, и лицо Ойкавы чуть просветлело. — Я был в ванной и читал это странное предсказание…              — Предсказание? Что за предсказание?              — Из печенья.              — У тебя тоже было печенье с предсказанием? — тут же спросил Ойкава, а в мыслях Кагеямы уже разнёсся голос Суги, который рассказывал им, как столкнулся с одним из игроков основы Сейджо в магазине, где он купил пакет печенья с утра. — Да, я тем же самым занимался перед землетрясением — читал предсказание. Что там было написано? Оно у тебя с собой?              — Эм, — воспоминания о вчерашнем дне были словно подёрнуты дымкой, внезапное землетрясение, которое никто не предсказывал и никто не почувствовал, заставило Кагеяму позабыть о всём остальном. Он читал предсказание, но потом вылетел из ванной так быстро, что понятия не имел, куда могла деться бумажка. — Я… Я не помню.              Ойкава закатил глаза.              — Разумеется, ты не помнишь.              Нет, всё-таки Кагеяма был по-прежнему раздражённым. Он прищурился, глядя на дерзкое лицо Ойкавы.              — А где тогда твоё?              — Я его выбросил, как любой разумный человек.              — Не очень-то и разумно, ведь теперь оно нам нужно.              — Ну, я хотя бы помню, что выбросил его, — рявкнул Ойкава, у которого сегодня явно было с нервами не всё в порядке. — Если ты думаешь, что хоть как-то помогаешь нашей ситуации, когда собачишься со мной из-за каждой мелочи, тогда ты очень сильно ошибаешься, Тобио.              Дело тут было явно не в одном раздражении, но Кагеяма больше не мог заставить себя этого бояться. Насколько он знал, у Ойкавы не было никаких причин на него так злиться, а даже если и были, это нисколько не оправдывало его поведение, особенно когда сам Кагеяма старался вести себя прилично, несмотря на ужасное настроение. Кагеяма злостно посмотрел на него в ответ.              — Все эти споры начинаешь ты, — сказал он, — а не я.              Казалось, что призраки прошлого из этого самого здания ухватили его за руки и за ноги и тащили вниз — Кагеяма не должен был этого испытывать, и он ненавидел всё это, ненавидел то, как по-прежнему был зациклен на вещах, о которых должен был забыть. Но когда он был с Ойкавой, всё будто обесценивалось — его словно отсылали обратно в прошлое, где ничего не изменилось, где он всё ещё был тем мечтательным мальчиком с потенциалом стать тираном, Королём Площадки, которого потом все возненавидят. У него чуть задрожала губа, но он стойко выдержал пронзительный взгляд Ойкавы, достойно на него отвечая.              Ойкава сжал руку в кулак, но выглядел уже не таким гневным. Он моргнул, по-прежнему хмурясь, а потом прикусил губу и отвернулся.              — Наш лучший шанс — пойти ко мне домой и пошариться в мусоре, — сказал он не то чтобы спокойным, но и неозлобленным тоном. — Если найдём бумажку и вернём всё на свои места, больше нам ссориться не придётся.              Кагеяма хотел было спросить, как он мог быть в этом уверен, но быстро понял: они не будут ссориться, если попросту не будут видеться.              Это не подняло ему настроение.              Похоже, поднять ему настроение не могло ничто. Даже отдаляясь от здания, в котором были сосредоточены их сожаления и поражения из детства, даже по жутко молчаливой дороге к дому Ойкавы они только хмурились да сердито смотрели по сторонам. Странное, наверное, было зрелище, но Кагеяме было всё равно; после целого дня в компании людей, которых он даже не знал, ему хотелось просто тишины и покоя.              Надобности в разговоре не появилось даже тогда, когда они зашли домой к Ойкаве. К счастью, там никого не было и объяснять присутствие гостя не требовалось, не нужно было представлять своё собственное тело семье Ойкавы, и это было к лучшему. Ему не хотелось никак связываться с родителями Ойкавы, особенно учитывая то, как сильно их сын презирал Кагеяму. Они молча поднялись в комнату Ойкавы с надеждой удачного побирательства в мусорке.              Однако как только подумаешь, что хуже быть уже не могло, хуже обязательно становилось: в комнате их встретило девственно чистое мусорное ведро, в котором не было ни мусора, ни, собственно, бумажки с предсказанием.              Ойкава тяжело вздохнул и посмотрел на Кагеяму.              — Точно не помнишь, куда дел своё?              Тон голоса у него был по-прежнему недовольный, но и нарываться он не пытался, поэтому Кагеяма просто покачал головой.              — Ну что, остаётся помойка.              Это был отстой. Совершенный, полный, безо всяких сомнений отстой. У Кагеямы было на примете миллион планов на вечернее время, но вместо всего этого от стоял здесь, в теле Ойкавы, рядом со своим собственным телом, которое занял Ойкава, рядом с открытой им помойкой в совершенно незнакомом районе, терпел неприятные запахи и картины ради того, чтобы найти клочок бумажки размером со свой палец. Кагеяма не был брезгливым человеком, но всему был свой предел, и когда Ойкава выжидающе уставился на него, он так же дерзко посмотрел на него в ответ.              Кагеяма не предполагал, что когда-то увидит на своём лице такое отвращение.              — Ищи давай, — сказал Ойкава.              — Почему я?              — Потому что я держу крышку открытой.              — Так давай я подержу, а ты поищешь. Это ведь твоё предсказание.              — Не испытывай моё терпение, — предупредил Ойкава. — Был бы у нас другой вариант, сам понимаешь, мы бы сюда не полезли. Я держу крышку, твой дом, — его лицо стало ещё более недовольным, если это вообще было возможно, — в двух шагах, ты можешь спокойно принять душ. А вот если я изваляюсь в мусоре, то это твоё тело будет вонять по улицам, а не моё. А теперь лезь!              Кагеяма не был уверен, что бесило его больше: тон голоса Ойкавы или то, что он был прав. Поспорить с этим он не мог, так что сердито фыркнул, заглянул в помойку, задержал дыхание, как мог, и залез внутрь.              Там была не сплошная грязь и плесень, но было всё равно мерзко. Кагеяма поморщился, распихивая пустые жестяные бутылки, коробки и какие-то упаковки бог знает из-под чего. Он понятия не имел, как что-то найти в таких условиях, и был уверен, что они попросту зря тратили время.              Он снова повернулся к Ойкаве, которого, похоже, тоже вот-вот собиралось стошнить.              — Ты серьёзно думаешь, что мы что-то найдём? Бумажка ведь очень маленькая, она уже могла на самое дно упасть, — пожаловался он. — А если и нет, как мы её разглядим в этой горе мусора?              — А что нам тогда делать, по-твоему? — огрызнулся Ойкава. — Сидеть и медитировать, пока мы не достигнем просветления и не вспомним, куда ты дел своё предсказание?              Он снова заговорил на повышенных тонах, и Кагеяма понимал, что дальше всё будет только хуже, но теперь он ни удивился, ни попытался это предотвратить. Может, он тоже этого хотел. Может, ему тоже нужно было немного выпустить пар и прокричаться, потому что эта ситуация была неудобна для них обоих, и ему надоело, что Ойкава вёл себя так, будто он тут единственная жертва.              — Я этого не говорил, — рявкнул Кагеяма в ответ и тоже повысил голос. — Ты можешь хоть пару секунд выдержать без сарказма?              — Хм-м, даже не знаю, а ты можешь пару секунд не быть абсолютным идиотом?              — Я пытаюсь быть реалистом и помочь!              — Я тоже!              — Да ладно? Потому что твоя несговорчивость нам явно не на пользу…              — О, так это я несговорчивый?              — Ещё как! Ты ещё с нашей встречи в Китагаве Даичи так себя ведёшь, и я не понимаю — я ведь тебе ничего не сделал, так какого чёрта ты так злишься?              — Да потому что я НЕНАВИЖУ ВСЁ ЭТО.              Ойкава резко опустил руки, громко захлопнув крышку, что могли услышать все их соседи. Они оба сильно дёрнулись, и ярость с их лиц согнали шок и дискомфорт. Ойкава резко вдохнул, уставился на Кагеяму, моргая, словно только что понял, как громко кричал, а потом прикусил губу, явно разочарованный собой, и опустил голову. Кагеяма никогда не видел его в таком подавленном состоянии.              — Я ненавижу всё это. Я не хочу больше быть в твоём теле, — простонал он. Прозвучало, как из уст маленького ребёнка, но Кагеяма ничего не сказал, услышав, как задрожал его голос, который сейчас находился под контролем Ойкавы.              Вместо этого он крепко ухватился за край пиджака Ойкавы, вспоминая нового капитана Сейджо с полными надежды глазами, и сглотнул так сильно, что Ойкава, наверное, это услышал.              — И я, — таким же убитым голосом ответил Кагеяма, только сейчас сообразив, насколько жестокой была жизнь.              Одно дело попасть в такую ситуацию, но почему из всех с людей, с которыми он мог вляпаться, это оказался тот человек, в чьём присутствии Кагеяме кажется, будто ему снова двенадцать?              

* * *

             Ойкава не мог понять, что в Кагеяме выводило его из себя каждый раз, когда они беседовали, что в Кагеяме внезапно обесценивало всю ту работу, что он проделал за эти годы, и почему в его присутствии Ойкава снова ощущал себя четырнадцатилетним подростком на грани нервного и физического срыва. Он не мог это понять, и несмотря на то, что их поход на помойку мог пройти гораздо лучше, он никак не мог усмирить свою злобу и враждебность, не мог перестать кричать, не мог сдержать зависть — прямо как несколько лет назад.              Ойкава словно оцепенел по пути домой к Кагеяме, а не к себе, потому что он, к сожалению, по-прежнему был не в своём теле, не в своей одежде и не со своей сумкой. Единственное, что было точно его, это домашняя работа. Спросив у Кагеямы, как добраться до его дома, Ойкава тут же потребовал обменяться домашкой («Я не собираюсь делать твою домашку и не собираюсь позволить тебе налажать с моей. Встретимся с утра на том же месте и поменяемся обратно»). Несмотря на то, что от домашки он был не в восторге, она казалась ему последней частью самого себя.              Вот куда могло быть хуже?              Если начистоту, возможно, ему не стоило вести себя так грубо. Кагеяма ведь всё-таки попал в точно такую же ситуацию, преодолевал те же трудности (а ему, скорее всего, было ещё тяжелее из-за недостатка социальных навыков) и, разумеется, точно так же ненавидел своё нынешнее положение, как и Ойкава. Ничего хуже с ними случиться попросту не могло, и это было самым эффективным способом напомнить им о том, чего у них не было и никогда не будет.              По крайней мере, так он думал, когда остановился у дома, который указал ему Кагеяма, подошёл к нему и не обнаружил ни одного признака жизни.              Странно было возвращаться домой, где тебя никто не приветствовал, но Ойкава не задумывался об этом, достал ключ Кагеямы, открыл дверь и включил свет в коридоре. Дом был достаточно простой и обычный, на маленькую семью. Ойкаве не хотелось играть в туриста в предположительно своём доме, но он невольно задержался взглядом на фотографиях на узком столике возле лестницы. На большинстве были запечатлены важные события из раннего детства Кагеямы. На одном фото он выглядел на три года максимум, сидел на траве, а лицо и рот у него были измазаны какой-то детской еды; Ойкава невольно улыбнулся, несмотря на ужасное настроение. По бокам от него были его родители, вся семья казалась довольно счастливой.              Похоже, на самой недавней фотографии был выпускной Кагеямы из средней школы, и это фото выбивалось из остальных, потому что на остальных фотографиях все трое счастливо улыбались, а на этой что Кагеяма, что его мама выглядели какими-то серьёзными, как будто они были недовольны тем, куда попали. А отца Кагеямы там вообще не было.              Ойкава отвернулся от фотографий, и так как он не был уверен, можно ли было просто брать еду из холодильника или в доме были какие-то правила, он решил пойти наверх и сделать домашнюю, дождаться родителей Кагеямы.              Однако становилось всё позднее, лист бумаги постепенно заполнился ответами на домашнее задание, а в доме до сих пор не раздавалось ни звука кроме поскрипывания ручки по бумаге и потягиваний время от времени. Он проголодался, спустился и перекусил каким-то фруктом из миски, вернулся в комнату и посмотрел какие-то журналы Кагеямы — так и прошло время до десяти вечера, а домой никто и не думал возвращаться. Домом правила тишина, и то же самое можно было сказать про его жителей. У Ойкавы складывалось ощущение, что он никогда в жизни так долго не молчал.              Он задумался, а приходилось ли Кагеяме каждый день так подолгу не говорить ни слова. Если да, то неудивительно, что он был таким тихим.              Ойкава закончил домашнюю, заняться было нечем (компьютера у Кагеямы, похоже, не было), и он рухнул на высокую кровать Кагеямы, выключил свет, но не засыпал, а просто пялился в потолок. Ойкава пытался понять, почему в груди что-то так ныло, почему он чувствовал себя таким же пустым, как дом Кагеямы и размышлял: ничего хуже с ним случиться попросту не могло, и это был самый эффективный способ напомнить ему о том, чего у него не было и никогда не будет, но в итоге он каким-то образом увидел и то, чего не было у Кагеямы.              Это не подняло ему настроение.