Превратиться в тебя

      Каким-то чудом Ойкава умудрился не рухнуть с кровати во второй раз за неделю, но радоваться было особо нечему. Раз он по-прежнему находился в кровати, с которой мог упасть, значит, кровать была не его, а Кагеямы — а это значило, что он по-прежнему находился в теле Кагеямы после беспокойного дня и бессонной ночи. Это его не воодушевляло.       Он много чего мог испытывать: злобу, раздражение, разочарование, беспокойство, всё вместе. Тем не менее, выпустив пар в паре жёстких фраз, когда он накричал на Кагеяму, Ойкава чувствовал странную апатию, будто он был лишь безжизненной оболочкой юноши, оказавшегося в чужом теле. Не желая подниматься, он застонал и услышал голос Кагеямы вместо своего, отчего ему захотелось ударить себя по лбу.       Его ждал очередной утомительный день из жизни Кагеямы вместе со всеми проблемами Кагеямы, обречённо подумал Ойкава, заставил себя сесть и прочистил горло. Если бы не та ссора, то голос, наверное, был бы совсем хриплым, ведь он им вчера почти не пользовался; и если бы он был в своём теле, то уже бросился бы на поиски кремов, потому что Ойкава буквально чувствовал, как у него на лице формировались морщинки. Всё-таки это лицо принимало самые разные выражения, кроме улыбки — ни одной улыбки за целых двадцать четыре часа.       Как Кагеяма так жил вообще?       Прислушиваясь к жалобам желудка на отклонение от регулярного питания, Ойкава вышел из комнаты Кагеямы и направился на кухню; он самую малость ожидал увидеть там свежий, горячий завтрак, как это обычно происходило у него дома. Но, разумеется, он слишком многого хотел, и ровно так же, как и вчера, в доме не было никаких признаков жизни. Он вздохнул, обрадовавшись, что проснулся пораньше, и резко открыл холодильник, чтобы приготовить завтрак.       Ойкава пошёл бродить по дому, доедая на ходу, потому что ему нужно было узнать, неужели тут действительно ещё кто-то жил. У входной двери его ждал не только ответ, но и новая пара туфель у ступеньки перед коридором, рядом с его собственными. Туфли явно были женскими, и Ойкава вроде бы обрадовался, но не совсем: судя по гробовой тишине, даже если они оба были дома, Кагеяма виделся с этой женщиной далеко не так часто, как нужно было.       Это было как-то грустно, решил Ойкава, и вернулся в комнату, чтобы подготовиться к школе. В его жизни были и хорошие моменты, и не очень, но была константа —семья, привычную близость с которой Ойкава не променял бы ни на что. Он задумался о том, что, возможно, проблема Кагеямы в общении с другими людьми всё-таки имела более глубокие корни. Ойкава постарался подавить нахлынувшее чувство вины из-за того, что он вчера так быстро и непонятно из-за чего разозлился на мальчика, у него не получилось, он стиснул зубы и хлопнул дверью в ванную комнату громче, чем стоило.       Как только он оделся и всё-таки нашёл расчёску Кагеямы, Ойкава взял со стола свою домашнюю и открыл рюкзак Кагеямы. У него не было никаких папок или чего-то ещё для отдельных листов бумаги, и, немного пошарившись в рюкзаке, Ойкава понял, что Кагеяма просто складывал распечатки и вкладывал их в разные учебники. Он фыркнул, глядя на свой идеально гладкий лист с домашней работой, и с отвращением достал большую тетрадь, в которую он надеялся его вложить.       Стоило ему только эту тетрадь открыть, как из неё выпало несколько скомканных листов бумаги. Цыкнув, Ойкава аккуратно положил свою домашнюю на стол и вернулся к рюкзаку, чтобы привести вещи Кагеямы в порядок и, возможно, выбросить что-нибудь ненужное. Почти всё это были черновики, некоторые даже с рисунками — он заметил волейбольную сетку и жалкую пародию на бутылку для воды. Ойкава ухмыльнулся, ровно сложил бумаги в кучку и вложил их в тетрадь.       Но на полу осталась ещё одна бумажка — настолько маленькая, что Ойкава её чуть не выбросил, приняв за обёртку от какой-нибудь шоколадки. Но потом он вспомнил, чем обернулась для него предыдущая выброшенная бумажка, и тут же замер — он поморгал и спешно расправил бумажку, чтобы прочитать первую из четырёх строк:

Уж в скором времени начнётся путешествие,

      …и больше ему ничего не нужно было. Ойкава закинул сумку Кагеямы на плечо, схватил свою домашнюю со стола и выбежал из дома.

* * *

      Ойкава так спешил в КитагавуДаичи с этим мистически обнаружившимся листком бумаги на встречу с другим заложником этой ситуации, что чуть не забыл, как вчера они повздорили и закончили разговор на неприятной ноте. Когда он подошёл к своей бывшей средней школе и увидел там своё недовольное тело, облокотившееся на стену, Ойкава резко затормозил, а потом и вовсе остановился; оживление и энтузиазм сошли на нет, под стать настроению Кагеямы.       Он не выглядел расстроенным, но был напряжён и упорно смотрел себе под ноги. Конечно, для Кагеямы это было нормальным явлением, даже если он обитал в теле Ойкавы, но сам Ойкава почувствовал, что сегодня с ним что-то не так, и от этого у него внутри всё как-то неприятно свернулось. Наверное, он просто никогда не видел своё тело таким мрачным, сказал себе Ойкава. Вот и всё.       Зато теперь он в полной красе вспомнил их первую настоящую ссору, которая случилась вчера.       Сегодня этого не повторится, решил он и собрался с силами. Они ещё ничего не успели исправить, но у них появилась надежда, так что они оставят свои обиды позади и разберутся с этим. По крайней мере, Ойкава на это надеялся. Он глубоко вздохнул и подошёл к Кагеяме.       — Ни за что не догадаешься, что я нашёл с утра, — Ойкава постарался говорить как можно дружелюбнее, и это сработало — когда Кагеяма посмотрел на него, он выглядел уже не так враждебно настроенным. Хотя он и не был особо враждебным последнее время. Ойкава зажал бумажку между пальцами. — У тебя в сумке валялось.       Кагеяма тут же взял бумажку и начал рассматривать её, и если бы Ойкава не знал своего соперника, то подумал бы, что у него глаза засияли.       — Предсказание! Я его в сумку положил? — кажется, вопрос был риторическим. Кагеяма расправил бумажку. — Надо же. А я не помню…       Он тут же напрягся и мельком глянул на Ойкаву, прочистив горло. Ойкава подавил раздражённый вздох.       — Думаешь, это поможет нам разобраться в том, что происходит? — продолжил Кагеяма.       — Хуже точно не будет, надо хотя бы прочитать, — сказал Ойкава и чуть наклонился к Кагеяме, чтобы получше видеть текст.

Уж в скором времени начнётся путешествие,

Награду за которое найдёшь в глазах другого.

Как увидишь ты то, чего самому не хватает,

Самоотверженная любовь по местам всё расставит.

      — На английском, — Кагеяма чуть поморщился. — Я и тогда не особо понял, и сейчас не понимаю. А ты?       Ойкава не мог назвать себя специалистом, но для старшеклассника английский у него был хороший, так что он сосредоточился на тексте и начал в нём разбираться.       — Ajourneysoonbegins, — прочитал он по-английски, и Кагеяма перевёл на него взгляд. — Journey — что-то вроде путешествия? Или поиска. А дальше… “It’sprizereflectedinanother’seyes”? — перевести это было уже сложнее, фраза даже на нормальное предложение не была похожа. — Ну, prize это награда, так что, может, речь о том, что мы вернём себе наши тела.       Кагеяма яро закивал.       Они вели практически нормальную беседу, молча заметил Ойкава, разглядывая третью строчку. Практически, но в сравнении с предыдущими попытками это был прогресс. — “Whenwhatyouseeiswhatyoulack”. Эм… Когда ты увидишь то, чего тебе не хватает? Чего-то не достаёт? Что-то такое, — Ойкава покачал головой: английский это просто нелепица какая-то. — “Thenselflesslovewillchangeyouback”. По местам всё расставит! То есть мы вернёмся в свои тела с помощью…       Он ещё раз перечитал строчку.       — Самоотверженной любви? — повторил он, не отрывая глаз от текста.       Порыв радости как ветром сдуло, и Ойкава обеспокоенно глянул на Кагеяму, который всё с тем же непониманием на лице рассматривал бумажку.       — Там правда написано «самоотверженная любовь»? — спросил Кагеяма. — Что… Что это вообще значит?       — Самоотверженная любовь. Ну, в смысле. Любовь…       — Да, ясно, — перебил его Кагеяма, соглашаясь с Ойкавой ещё до того, как он договорил, — но как это поможет нам вернуться в наши тела?       Хороший вопрос. Ойкава и сам не был уверен, и он продолжал гипнотизировать взглядом слова предсказания, пытаясь понять, на что оно намекало. Нет, разумеется, английский у него был неидеальный, и какой-то смысл явно потерялся по ходу перевода, но основную мысль он перевёл правильно: путешествие, самоотверженная любовь, которая была ключом к решению их проблемы. А это означало, что пространства для интерпретации было не так уж и много…       Давно у Ойкавы не было таких трудностей с донесением своих мыслей.       — Эм, — начал он, тут же скорчив мину. — Наверное… Наверное, тут имеется в виду, что мы должны… Показать нашу любовь?       — Нашу любовь к чему?       Разумеется, Кагеяма не упрощал ему задачу. Ойкава не был уверен, что ему хватит сил это разжевать. Он прикусил губу, прикрыл глаза на мгновение и молча сказал пару ласковых тому существу, которое навело на него такие страдания, глянул на небо и, наконец, перевёл взгляд на Кагеяму.       — Думаю, тут надо спросить «к кому», Тобио.       Выражение лица Кагеямы тут же сменилось с озадаченного на шокированное, если не напуганное — тем не менее, Ойкава обратил внимание, что за последние два дня его лицо впервые выглядело естественно. Кагеяма не шевелился, но нервно смотрел по сторонам, вверх, вниз, будто пытаясь переварить услышанное и понять, что и почему, чёрт побери, им нужно было сделать. Потом он опять посмотрел на Ойкаву.       — Эм, — выдал он, и пускай это было не лучшим проявлением ораторского искусства, в этот раз Ойкава не мог его ни в чём винить. В такой ситуации у него самого со словами были проблемы.— Как? То есть… — он будто поморщился. — Я не… люблю тебя?       — Взаимно, — ответил Ойкава, нахмурившись, но постарался, чтобы это не прозвучало слишком грубо. Он пожал плечами, но чувствовал, что был слишком напряжён. — Не знаю… Что обычно делают люди, которые любят друг друга?       Кагеяма задумчиво уставился на небо, и Ойкава невольно задался вопросом, а любил ли он кого-то кроме своей семьи, учитывая, что во вчерашних инструкциях от Кагеямы не промелькнуло ни одного человека, который подходил бы под это описание. Он любил волейбол, наверное, но это было другое.       — Они… — начал Кагеяма, нервно поглядывая на Ойкаву. — Они обнимаются?       Ответ был наивным, и Ойкаве следовало быть к нему готовым, но по коже всё равно пробежал мерзкий холодок. Он сглотнул, чувствуя себя практически таким же нервным, как Кагеяма.       — Ну… Да, наверное, — пробормотал Ойкава, вспоминая о том, как вчера они пытались дать своим душам «физический толчок», чтобы те вернулись на место. — Это будет та ещё «жертва», — Кагеяма нахмурился ещё сильнее. — Ты, э… Попробуем?       Вчера столкновение, сегодня объятие. Ойкава не был уверен, к чему испытывал большее отвращение.       — Давай, — ответил Кагеяма, глядя на землю, а потом на Ойкаву. Он часто моргал, да и по нему было очевидно, что он предпочёл бы врезаться в Ойкаву и больно удариться головами, чем обниматься с ним. Ойкава прекрасно его понимал, но делать было нечего: Кагеяма прикусил губу и медленно поднял руки, разводя их в стороны и с опаской поглядывая на Ойкаву.       Ойкава очень старался не морщиться, но когда он шагнул вперёд и обнял своё тело за плечи, на что Кагеяма ответил тем же, положив руки ему на спину, понял, что это было выше его сил.       Наверное, это было самое неловкое объятие, случившееся посреди пустой улицы позади средней школы. Стояла гробовая тишина, и Ойкава скорчил мину.       — Работает? — спросил Кагеяма.       — Нет.       Они быстро разошлись.       — Ладно, значит, не так, — выпалил Ойкава, прижав руки к бокам; произошедшее его не удивило, но он чувствовал себя некомфортно. Кагеяма явно испытывал нечто подобное, но даже этого не скрывал — пялился на свои руки, будто коснулся чего-то радиоактивного. Хотя, учитывая, что он только что обнял собственное тело, это было не так уж далеко от истины; Ойкава подавил смешок. — Ещё идеи?       Кагеяма покачал головой.       Как он и ожидал, второе утро подряд у них ничего не выходило. Ойкава вздохнул, посмотрел на часы и нахмурился: им обоим надо было отправляться в свои школы, чтобы избежать нравоучений, которых они не заслуживали. Он достал из кармана телефон Кагеямы и открыл камеру.       — Так, — сказал он, с трудом фокусируя камеру на предсказании, и сфотографировал листок. — Ты возьми бумажку, а я фотку, чтобы мы могли в течение дня над этим подумать. Встретимся здесь после…       Он встретился взглядом с собственным телом, которое молча ему о чём-то напоминало, и замолчал на пару секунд.       — После волейбольной тренировки, — недовольно закончил он и чуть не закатил глаза, когда Кагеяма вздохнул с облегчением. — Мне точно надо идти? Я играю не так, как ты, и вчера они все решили, что со мной что-то не так.       — Ничего страшного, — сказал Кагеяма, и Ойкава прищурился. — Стоп… Нет, это плохо, конечно, но… — он замолчал и шумно выдохнул. — Главное, чтобы ты был там и в кондиции.       — Но я не умею делать ваши с мелким комбинации, что они подумают?       — Пока не важно, главное, что они не знали, что ты не можешь этого сделать, — ответил Кагеяма, быстро обдумав его слова. — Можешь попробовать придумать оправдание, чтобы не тренироваться с Хинатой, или чтобы не отрабатывать именно эти приёмы. Такое и раньше случалось, они ничего не заподозрят.       Кагеяма отказывался тренироваться со своим партнёром? У Ойкавы сразу появилась куча вопросов, задать которые не оставалось времени, но пока это его и не касалось. А вот домашняя, над которой он корпел весь вечер, должна быть оценена по заслугам. Он достал из сумки тетрадь.       — Вот, сдай это. Постарайся выпрямить бумажку в файле, а то выглядит ужасно. Сам бы прикупил файлов, чтобы не складывать распечатки и не вкладывать их во всё подряд, — сказал он, пока Кагеяма послушно вкладывал домашнюю в файл. Протянутую руку Ойкава не убрал. — А твоя где?       — Моя что?       — Твоя… домашняя? Я ведь тебе её вчера передал?       — А, — Кагеяма молча запихал файл обратно в сумку. — Э, я её не сделал.       Ойкава нахмурился.       — Почему это?       — Я… заснул.       — И что, мне теперь ничего не сдавать?       — Такое тоже случалось, ничего страшного.       Ойкава в этом сильно сомневался, но ему оставалось лишь пожать плечами и смириться. Это ведь не его успеваемость пострадает, и если Кагеяма так уже делал, значит объясняться тоже не придётся.       — Ладно. Я напишу тебе, когда тренировка закончится. Не забудь сегодня пойти в класс к Ива-чану.       Кагеяма обеспокоенно мял в руках край своей жилетки, но кивнул.       — Увидимся.       — М-м, — Ойкава повернулся, чтобы уйти, но что-то его резко остановило: он напрягся и повернулся, наблюдая за тем, как его собственное тело тихо удалялось, а потом позвал: — Тобио.       Тобио повернулся к нему.       Ойкаве не то чтобы хотелось извиниться, да и не за что было — он был не в настроении, как и сам Кагеяма, и был отчасти даже рад, что повысил голос, откровенно выразил то, что обычно оставил бы при себе. Тем не менее, ссора была ссорой, и несмотря на то, что там ему кричал Кагеяма, начал эту ссору именно Ойкава, и ему действительно не стоило так капать сарказмом.       Он понимал всё это, но всё равно не мог нормально сформулировать то, что хотел сказать.       — Эм, мои… Уши моего тела в порядке?       — …чего?       — То есть… — Ойкава почувствовал, будто чуть сжался. — Наши голоса вчера… Были довольно громкими. С ушами всё нормально?       Это никоим образом не походило на извинение, скорее, наоборот, выставляло его эгоистичным засранцем, которого беспокоило только собственное благополучие. Но к его облегчению, Кагеяма, похоже, не разозлился и даже всё понял. Он чуть склонил голову, засунул руки в карманы и практически скромно посмотрел на Ойкаву из-под чёлки и ресниц.       — Думаю, с ними всё нормально, — пробормотал он. — А… А с моими?       — Тоже, — ответил Ойкава, и этого хватило, чтобы понять, что всё было прощено. Он сделал шаг назад. — Нам надо торопиться. Не хочу опаздывать.       — Да.       Они разошлись, чувствуя себя неловко, но чуть легче.

* * *

      Нельзя сказать, что он «заснул», делая домашнюю — по крайней мере, это была не случайность. Кагеяма по-прежнему ясно помнил, как вчера пришёл домой к Ойкаве: как он вышел из душа и услышал шум внизу, а именно на кухне, и уже через несколько минут какая-то женщина объявила, что ужин готов. Он собрался с мыслями, постарался придумать оправдание пропущенному завтраку и обеду, который он не взял с собой, и направился за стол.       Родители Ойкавы были приятными — счастливыми, разговорчивыми. У его мамы было много вопросов, от которых Кагеяме было некомфортно, ведь она спрашивала у него про жизнь её сына, который был «не дома». Тем не менее, она казалась такой заинтересованной, что Кагеяма сумел более-менее естественно отвечать ей, сильно не привирая. Никто не отметил, что он притих, и ему даже показалось, что хоть с одной частью типичного дня из жизни Ойкавы он справился.       Таких частей стало две, когда отец Ойкавы начал обсуждать с ним один из недавних волейбольных матчей, который успел посмотреть и Кагеяма. Один из связующих был таким классным игроком, так умело контролировал игру — Кагеяма заметил, что разболтался, только тогда, когда мама Ойкавы закатила глаза и ушла куда-то, бормоча о помешанных на волейболе.       Радуясь успешному ужину с семьёй Ойкавы, Кагеяма направился в его комнату, чувствуя себя намного лучше. Он уселся на кровать и стал осматривать всё, что не успел разглядеть в своей утренней спешке, и особенный интерес вызвал дорогой компьютер на столе Ойкавы. Экран был очень гладким, приятным на ощупь, и Кагеяма случайно задел какую-то кнопку — раздался звук включения, монитор загорелся, и Кагеяма невольно дёрнулся от удивления.       На компьютере стоял пароль, но он отгадал его буквально с пары попыток, когда увидел подсказку («Кто лучше всех? — Кагеяма попробовал варианты слов «я», «Сейджо»,и улыбнулся, когда сработала «нешираторизава»). На обоях рабочего стола его поприветствовала команда Сейджо в полном составе. Ойкава сидел прямо по центру фото, улыбался и чуть ли не светился. Кагеяма попытался повторить его выражение лица, глядя в зеркало, а потом ещё несколько минут думал, а не накрыть ли это зеркало на ночь простынёй.       Ойкава, наверное, был бы не в восторге, но Кагеяма всё равно решил немного пошариться по его папкам и файлам. В «документах» почти всё было для школы, «фотографии» занимали много места на диске (кто бы удивился), а в «музыке» в основном был разный поп, который Кагеяма даже не узнал, в том числе от западных исполнителей.       Он не ожидал найти ничего интересного в «видео», но в итоге именно в этой папке провёл остаток ночи, увидев слово «матчи». Он никогда в своей жизни так быстро не открывал папку, и в ней действительно были собраны матчи примерно за два года. Большинство названий были похожи на «Шираторизава vs. Датеко», кроме двух: «Тобио: первый» и «Тобио: реванш».       Ну, эти записи он сразу узнал.       События «Тобио: первого» ему были не по душе, так что он кликнул на «реванш» и тут же уставился на первую подачу Ойкавы в игре — первую подачу, с которой они сумели заработать очко. Кагеяма невольно поднял зажатый кулак, довольно хмыкнув, радуясь маленьким победам своей команды. Шок после паса Нишинои, превосходная подача Азумане, его собственные пасы, которые он идеально подстраивал под нападающих и обходил блоки — было приятно пережить всё это заново.       Но было ещё что-то важное, и когда Кагеяма об этом вспомнил, он тут же начал перематывать матч, и спустя пару минут нашёл то, что искал: Иваизуми прикрывал затылок, Киндаичи, которого будто кто-то застал врасплох…       …и Ойкава на лицевой линии: подбрасывает мяч, прыгает и демонстрирует самую сильную и быструю подачу, которую Кагеяма когда-либо видел.       Подача, слава богу, попала в аут, но Кагеяма всё равно чуть ли не прилип к экрану, пересматривая её снова и снова в попытке отследить траекторию мяча, оценить позицию Ойкавы и понять, как ему это удалось. Это была лучшая подача, которую Кагеяма у него видел, и он по-прежнему помнил, как сильно хотел и сам попробовать сделать так же, но с трудом удержался — их команда находилась в отличном положении, и он не хотел им рисковать.       Ойкава был действительно великолепен.       Тут кто-то постучал в дверь, позвал его по имени: «Тоору?» и заглянул в комнату. Кагеяма повернул голову и увидел маму Ойкавы, которая тут же перевела взгляд на компьютер, по которому шла игра. Она вздохнула.       — Тоору, я надеюсь, ты не собираешься опять всю ночь эти матчи смотреть. Я понимаю, что тебе тяжело, но свет от монитора не поможет тебе выспаться.       Кагеяма с трудом сдержал своё удивление.       — Постарайся поспать подольше, хорошо? — попросила женщина и закрыла дверь, когда он кивнул.       До тех пор он не был уверен, правильно ли интерпретировал беспокойства матери Ойкавы. Теперь же, несмотря на то, что ему очень хотелось досмотреть матч до конца и, возможно, поанализировать подачу, которая в площадку всё-таки попала (да и домашняя у него тоже была), Кагеяма выключил компьютер, сходил в туалет и потушил свет. Он положил тело Ойкавы на футон и довольно быстро заснул, пытаясь понять, а достаточно ли он спал последнее время.       Всё это было вчера. Наступил новый день, и вот ему снова нужно было притворяться, что он уверенно шагает по территории Аобаджосай, будучи популярным Ойкавой. Несмотря на то, что настроения у него с утра особо не было, утро прошло относительно неплохо. Он сдал домашнюю Ойкавы и умудрился избежать выходов к доске. Кагеяма снова делал заметки на отдельном листе, стараясь писать как можно понятнее, и завязал мысленный узелок — аккуратно переписать это всё в тетрадь Ойкавы, если вечером он по-прежнему будет в его теле.       Но самое классное — он умудрился найти класс Иваизуми (пятый) безо всяких потерь и теперь сидел там и с аппетитом ел то, что для Ойкавы приготовила его мама и вручила ему с утра.       Они сидели тихо, особенно если подумать, как много Иваизуми обычно беседовал с настоящим Ойкавой, но сам Иваизуми сосредоточился на своём обеде, а Кагеяма — на Иваизуми: он размышлял о том, как бы Иваизуми отреагировал, если бы узнал об этой безумной ситуации. Ойкава сказал, что им никто не поверил бы, но Иваизуми всегда казался Кагеяме разумным человеком, даже в самых отчаянных ситуациях. Он вряд ли счёл бы их сумасшедшими и, наверное, захотел бы помочь. Возможно, он даже помог бы Кагеяме притворяться Ойкавой, что сильно облегчило бы ему задачу.       Не исключено, что он бы сказал что-то дельное насчёт того, как им вернуть всё на круги своя. Кагеяма никак не мог перестать думать об интерпретации предсказания, которую рассказал ему Ойкава. Самоотверженная любовь. Кагеяма даже толком не понимал, что это такое, и уж тем более не мог этим воспользоваться, чтобы заставить душу влететь обратно в его тело. И как он должен был проявить самоотверженную любовь к кому-то, кого не любил? Как вообще можно проявить самоотверженную любовь?       Кагеяма понял, что ему ломать над этим голову было бесполезно. Но если он чему-то научился с тех пор, как поступил в Карасуно, то это тому, что просить помощи у окружающих было вовсе не порицательно. Так что он мельком глянул на Иваизуми, который спокойно жевал свою порцию, и отложил собственный обед.       — Эм, Ива… — Кагеяма поморщился. — Слушай.       — М-м?       — Как думаешь… — ладно, он не так уж и тщательно всё продумал, и вопрос прозвучит жутко странно, но Кагеяма сглотнул и продолжил. — Как думаешь, что такое самоотверженная любовь?       Как он и ожидал (примерно), Иваизуми подавился своей морковкой.       — Чего? Самоотверженная любовь? — повторил он, а потом прищурился, внимательно глядя на Кагеяму. — Откуда такие вопросы?       — Э, ну… В моём предсказании из печенья было написано, что самоотверженная любовь, эм… Скоро принесёт мне что-то хорошее. Так что… Хочу узнать, что это такое.       Выкрутился он, конечно, так себе, но к счастью, Иваизуми был либо намного менее, либо намного более внимательным, чем казалось окружающим, и он как бы понимал, что Ойкава (на самом деле Кагеяма) сейчас не был готов к лишним вопросам. Ну, как бы там ни было, главное, что он никак это не прокомментировал.       — Вот как, — сказал он, отложил свои палочки и посмотрел на потолок, задумчиво прикусывая губу. — Ну, наверное… Это когда чьё-то счастье для тебя важнее собственного, потому что ты заботишься об этом человеке? Потому что любишь его? Не знаю.       — Погоди, — ответил Кагеяма, — так это надо чувствовать?       — Э-э, не совсем, — похоже, вопрос поставил в тупик и Иваизуми. Он приподнял руку, но потом задумался и опустил её. — Как бы сказать… Скорее… Ты ведёшь себя самоотверженно из-за своих чувств. Ты любишь кого-то, и твои поступки становятся самоотверженными — что-то такое.       Да уж, лучше Кагеяма бы ничего не смог придумать, но и это ему особо не помогло. Он был уверен, что не любил Ойкаву; не исключено, что он ему даже не нравился как человек. А если он его не любил, то с чего он должен был вести себя самоотверженно? Похоже, труба дело.       — А, — ответил он, надеясь, что прозвучало не слишком разочарованно. Похоже, самого Иваизуми тоже не особо устраивали свои же ответы, но он снова взял в руки палочки, чтобы продолжить обедать. Кагеяма моргнул и посмотрел на человека, который был лучшим другом Ойкавы уже долгие годы. — А ты… когда-нибудь такое испытывал?       Иваизуми внимательно посмотрел на него, проглотив порцию риса.       — Не знаю… К семье, наверное. Может, к каким-нибудь особенным друзьям.       — И к Ойкаве-сану тоже?       Иваизуми фыркнул.       — Чёрта с два я буду испытывать нечто подобное к парню, который говорит про себя в третьем лице.       Упс.       Кагеяма напрягся и постарался не поморщиться — он поверить не мог, что забыл о том, что являлся Ойкавой, пока сидел в окружении незнакомцев в форме Аобаджосай. Но Иваизуми это, похоже, не удивило: напротив, он будто услышал забавную шутку и пытался это скрыть, набивая рот едой и едва заметно улыбаясь. Возможно, они с Ойкавой так препирались, догадался Кагеяма. Уж кто-то, а Ойкава точно мог бы говорить про себя в третьем лице, ещё и с уважительной приставкой.       Ну, попробовать стоило.       — Ты такой поверхностный.       В глазах Иваизуми затанцевало ещё больше искорок, хотя улыбка оставалась еле заметной.       — А сам-то. Вот и я в долгу не остаюсь.       Кагеяма триумфально сжал кулак под столом, чтобы никто не увидел, и продолжил есть, довольный собой.

** *

      У Ойкавы день прошёл примерно так же. Разумеется, на занятиях и на обеде всё было нормально — Хината с Ячи не заявились, а больше с ним никто никогда не обедал, но больше всего Ойкаву порадовало то, что он сумел достойно продержаться на тренировке. Все вели себя нормально, несколько человек поинтересовались его самочувствием, его пасы хвалили — ничего необычного.       Даже мелкий, которому, по мнению Ойкавы, недоставало дисциплинированности и самоконтроля (да и здравого смысла тоже) не доставал его насчёт того особенного паса. Ойкава дал ему нормальный пас, который тот с трудом, но без жалоб пробил, и несколько попыток спустя, когда привык, сказал «хороший пас» и всё.       У птиц всё-таки есть мозги, решил Ойкава, когда тренер сказал сворачиваться ближе к вечеру. Если каждая тренировка будет проходить так же, возможно, ему даже не будет так сложно.       Когда он не играл в волейбол и не притворялся, что слушает учителя, он пялился на экран телефона, снова и снова перечитывая предсказание, как будто это могло помочь ему лучше понять написанное или даже как-то изменить его. Он уже понимал, что это значило, но это никак ему не помогало применить концепт «самоотверженной любви» в отношении себя и Кагеямы и их планов на ближайшее будущее.       Люди вроде Иваизуми называли его тщеславным эгоистом, и пускай иногда они были правы, даже Ойкава знал, что это значило — давать, не ожидая ничего взамен, жертвовать чем-то, чтобы увидеть чью-то улыбку. Он знал, как одаривать любовью тех, кто этого заслуживал, но вот знал ли это Кагеяма?       По пути к Китагаве Даичи Ойкава, крепко сжимая в руке телефон, решил, что вряд ли. Кагеяма вообще был одним из последних людей, которых можно было ассоциировать со словом «любовь»; намного больше ему подходил антоним. Хотя «ненависть» — это, конечно, сильно сказано. Пускай что-то Ойкава в нём действительно ненавидел (его талант, то, как он разбил Ойкаву будто мановением руки), он никак не испытывал к Кагеяме всепоглощающей ненависти как к человеку.       Он его не ненавидел, нет, но и не любил. Тем более самоотверженно.       Так что же им делать?       Где-то в мыслях Ойкавы словно уже был ответ, который ещё необходимо было доработать, но он уже отвлёкся на собственное тело, которое присело на тротуаре, облокотившись спиной об стену школы. Подбородком Кагеяма упёрся в колени. Сегодня Ойкава не отпрашивался с тренировки пораньше, так что уже стемнело, и зрелище было прям жалкое. Ойкава приподнял бровь, подходя поближе.       Он хотел было спросить что-то вроде «долго ждал?», но потом понял, что это прозвучало бы слишком дружелюбно. Вместо этого он вздохнул, сложил руки на груди и недовольно уставился на обитателя своего тела, который даже не заметил его прибытие.       — Я из-за тебя как потерянный ребёнок какой-то выгляжу, — выдал он.       Кагеяма тут же поднял голову и слегка испуганно уставился на Ойкаву.       — Извини, — ответил он и встал, отряхивая брюки. — Спать захотелось.       Ойкава никак не мог это прокомментировать, так что молча достал из сумки два листка и протянул их Кагеяме.       — Вот твоя домашняя. Где моя?       Кагеяма взял листки и передал Ойкаве его домашнюю; он раздражённо вздохнул, вкладывая их в тетради. Он с завистью посмотрел на собственный файлик, в котором теперь лежали уже сложенные бумажки Кагеямы.       — А ты, эм, — Кагеяма засунул файл в сумку, не поднимая взгляда. — что-нибудь придумал насчёт этой… Самоотверженной любви?       Ойкава покачал головой.       — Ничего конкретного. А ты?       — Ну, я спросил Иваизуми-сана…       — Что ты сделал?       — То есть… Я не рассказывал ему обо всём этом, — пояснил Кагеяма. — Просто сказал, что мне в предсказании попалась самоотверженная любовь, и мне интересно, что это может значить.       — А, — Ойкава с облегчением выдохнул. — И что он сказал?       — Эм, он сказал… — Кагеяма заёрзал и засунул руки в карманы — Ойкава заметил, что он часто так делал. — Сказал, что это должно исходить от твоих чувств. Как бы… Ты кого-то очень любишь, и в итоге их счастье заботит тебя больше собственного. Когда ты их любишь, твои поступки становятся самоотверженными. То есть это не происходит насильно.       Примерно об этом Ойкава сегодня и размышлял; видимо, они с Иваизуми действительно всегда были на одной волне. Но Кагеяма ещё не закончил.       — Я немного подумал об этом, — продолжил он, — и не совсем понял, как это можно применить. К нам. Ведь… Даже Иваизуми-сан сказал, что он испытывает такую любовь только к членам семьи и к лучшим друзьям. Он даже тебя не включил в список.       — Ауч? Почему это? — Ойкава неосознанно прижал ладонь к груди и скорчил мину. — Клянусь, Ива-чан иногда такой неблагодарный.       Кагеяма фыркнул, и Ойкава отвлёкся от своей небольшой обиды.       — Я вот не сильно удивился, — пробормотал он, и ладно, вау, похоже, он впервые высмеивал Ойкаву в относительно невраждебном тоне. Вот это уже было обидно. Кагеяма проигнорировал то, как он нахмурился (наверное, выглядело забавно). — Но да, в общем, нельзя быть самоотверженным по отношении к кому попало, так что… — он поморщился. — Как нам это проделать… для нас с тобой?       Да уж, «для нас с тобой» не поддавалось простому описанию. Просто «волейбольные соперники» не раскрывало суть, «сенпай-кохай» было вообще без вариантов. Ойкава понимал, что это будет нелегко, почти невозможно. Но главным словом тут было «почти»: задача была невозможной только тогда, когда ты сам в это верил, когда ты себя ограничивал и автоматически смирялся с поражением. Но «поражения» в лексиконе Ойкавы больше не было — особенно после его последнего матча Весеннего турнира.       Всё было прямо как в волейболе, убедил он себя: цель, для достижения которой требовались работа, время и осмысленная стратегия. Разумеется, никто не гарантировал им победу, но это было уже лучше, чем ничего. Он поднял взгляд на небо, моргнув.       — Не знаю, — ответил Ойкава, — но у меня есть идея, с чего мы можем начать.       — С чего же?       — Ну… — он сглотнул. Эти слова давались ему ещё сложнее, чем те, с утра. — «Мы с тобой»… — он чуть прикусил губу, нервно поглядывая на лицо Кагеямы. — …как считаешь, у нас хорошие отношения?       Кагеяма, не раздумывая ни секунды, покачал головой.       Его прямолинейность иногда напрягала Ойкаву, и он обеспокоенно улыбнулся.       — Так вот, тебе не кажется, что пора что-то с этим сделать?       Вот теперь Кагеяма засомневался.       — Н-Наверное? — ответил он. — К чему ты ведёшь?       Ответ был очевиден донельзя, но для Ойкавы и Кагеямы «очевидными» были совсем разные вещи. Ойкава глубоко вдохнул, провёл ладонью по удивительно гладким волосам Кагеямы, чуть царапнув себя, и выдохнул.       — Я это к тому, — протянул он, — что нам нужно получше относиться друг к другу.       Кагеяма выпал в осадок, и Ойкава не мог его винить. Все знали, что у него были проблемы с хорошими отношениями — даже с теми людьми, которые ему ничего плохого не сделали. Ну, не то чтобы Ойкава ему как-то сильно навредил, но раз у него не возникало желания делать Кагеяме что-то приятное, было логично предположить, что чувство было взаимным.       Наконец, Кагеяма нахмурился.       — Ладно, — сказал он, чуть повысив голос, — и как мы это сделаем?       Давно Ойкаве не было так трудно подбирать слова.       — Ну… — он потёр заднюю сторону шеи. — Наверное, было бы неплохо перестать обсирать друг друга.       — Я не обсираю тебя.       — Тогда не спорить — как тебе такое? — поправил себя Ойкава, пытаясь не разозлиться. Будто Кагеяма был невинным ребёнком, который все эти годы только и радовал Ойкаву своим видом. Он вздохнул, пытаясь успокоиться. — И ещё… Не знаю, можно ли это назвать самоотверженностью, но нам стоит попытаться делать друг для друга что-то хорошее, наверное? Какие-то услуги, просьбы?       — Например?       — Зависит от того, что нам понадобится, — Ойкава пожал плечами, а Кагеяма медленно кивнул в ответ. Пряди волос Ойкавы неаккуратно торчали в разные стороны и слегка покачивались. Он нахмурился. Да, причёска иногда доставляла ему проблем, но он точно не выглядел так стрёмно в обычные дни. Ойкава снова сложил руки на груди и изучающе уставился на Кагеяму.       — Ты мои волосы с утра расчёсываешь?       — Да, — тут же ответил Кагеяма, будто обороняясь. Он посмотрел на пряди, которые падали ему на глаза со лба, и подул на них. — Просто… Такое ощущение, что им вообще пофиг на расчёску. Они там своей жизнью живут.       — Ага, и как раз для этого существует гель, Тобио.       — Гель?       Не злись, услышал Ойкава свой голос разума, и он сумел промолчать — просто разочарованно выдохнул.       — Ладно, сделаем так. Ты не можешь и дальше ходить в школу с таким видом, будто только что проснулся — искренне надеюсь, что ты так не делал — так что завтра я приду к тебе и научу выглядеть подобающе.       — Твоя мама тебя впустит?       — Рядом с моим окном растёт дерево, Ива-чан всегда по нему залезает, — ответил Ойкава, — не думаю, что это трудно. Обменяемся домашкой и разойдёмся. Понял?       — Ладно, — Кагеяма пожал плечами и повесил сумку на плечо, собираясь уходить. — Главное, чтобы не опоздали.       Наверное, Ойкава никогда не смотрел удаляющемуся себе в спину с таким презрением.       — Домашку сделай, — крикнул он. — Я не привык так безответственно себя вести на уроках.       Кагеяма тихо хмыкнул в ответ.       Ойкава закатил глаза и тоже направился домой. Чем больше времени они проводили вместе, тем больше полюбить такого человека настолько, чтобы совершать ради него самоотверженные поступки, казалось ему невозможным. Кагеяма был резким и бесчувственным, похоже, его ничего не заботило — даже он сам. Ойкава в упор не понимал, как он будет делать одолжения человеку, который его так бесил, и не знал, сможет ли Кагеяма должным образом отблагодарить его за добрые дела, чтобы их души решили, что миссия выполнена. Он не знал, как долго сможет терпеть и жить монотонной жизнью Кагеямы. Ойкава даже думать не хотел о том, сколько ему ещё придётся так страдать.       Формально побыть Кагеямой Тобио денёк (или несколько дней) было не так уж и сложно. Помимо волейбола он только и делал, что молча сидел в одиночестве, всех игнорировал, ел какую-то еду и пил молоко, будто без него он умер бы, и передвигался с места на место, вообще ни с кем не общаясь. Такая неприятная, сухая рутина была отвратительна для Ойкавы, и если привыкнуть к ней было легко, то терпеть становилось всё сложнее — терпеть жизнь без улыбок и чьей-нибудь компании. Он задумался, действительно ли Кагеяма был доволен таким положением вещей.       Ну, возможно, с этим он мог справиться: попробовать завести друзей. Некоторые одноклассники посматривали на него, как на чумного, а первогодки в волейбольной команде были либо балбесами, либо засранцами, либо комбинацией и того, и другого, но это уже было бы лучше, чем ничего. Вообще-то Ойкава собирался сделать это больше ради себя, а не Кагеямы, но, наверное, из этого мог получиться неплохой побочный эффект. Всё-таки ему надо было попытаться вести себя хорошо по отношению к Кагеяме, несмотря на его характер и на то, как Ойкава его недолюбливал.       Тут его телефон завибрировал, и на экране появилось сообщение: Неизвестный номер [19:42] Напомни, в какой стороне твой дом?       Ойкава в который раз тяжело вздохнул и принялся печатать подробные инструкции, стоя посреди тротуара. Да уж, перспектива делать одолжения этому рассеянному балбесу его совсем, совсем не радовала.