Превратиться в тебя

Глава 5: Я видел, как мост обратился в тень

      Ничто не может быть всегда в порядке.

* * *

      Пребывание в теле Ойкавы было опасно для здоровья.       Кагеяма убедился в этом на собственном горьком опыте следующим утром, когда в ужасе проснулся от звука скрежещущих ногтей, разносившегося по всей комнате. У него аж сердце кольнуло, и он чуть не принял это за мини-инфаркт. Несколько секунд Кагеяма лежал, приподнявшись на локтях и тяжело дыша, пока мозг с трудом пытался загрузиться быстрее обычного, чтобы найти источник этого отвратительного звука и, хотелось верить, выключить его.       Позднее оказалось, что это был телефон Ойкавы, так что Кагеяма молча выключил его и рухнул обратно на пол. Затем, вспомнив, что они должны были хорошо себя вести по отношении друг к другу, он снова включил будильник, но изменил звук на стандартное пикание, потому что сердце ему было дороже. Кагеяма выждал ещё пару мгновений, встал и начал готовиться к предстоящему дню.       У него было достаточно жалоб относительно всей этой ситуации, но если за что-то он был благодарен жизни Ойкавы, так это за каждое утро. В его комнате не было занавесок, но было и не слишком светло, а доносившийся с кухни аромат еды всегда придавал ему уверенности: мама Ойкавы была внизу, готовая пригласить его позавтракать и вручить ему бенто, который она для него приготовила. Душ тоже был неплохой — нагреватель был проще того, который стоял дома у Кагеямы, а на маленькой многоуровневой полке располагалась внушительная коллекция средств для гигиены и ухода за собой; кажется, средства Ойкавы и его родителей стояли на разных полочках.       Прошло два дня, и он по-прежнему не мог отличить полку Ойкавы от полки его матери. Неудивительно, что у него были такие шикарные волосы и безупречная кожа.              Да, определённо. Вытираясь перед раковиной, Кагеяма невольно уставился на эту кожу в зеркало — она была явно бледнее его собственной, и по всему телу виднелось множество синяков и ссадин от усердных тренировок и безумных, невероятных прыжков и падений на площадке. Ладони и пальцы у него были жесткие, ногти чуть длиннее, чем предпочёл бы Кагеяма, но аккуратно подстриженные, и, разумеется, волосы, просто чудо природы.              С лицом дела обстояли иначе. Кожа щёк Ойкавы была гладкой, слишком гладкой для мозолистых рук, и Кагеяма осознал, что именно лицо Ойкавы они видели чаще всего — единственную его часть, которая всегда была на виду. Несомненно, благодаря этому лицу Ойкава обзавёлся поклонниками, осыпающими его вниманием, и хотя Кагеяма обычно считал таких людей поверхностными, тут он сам замер, внимательно осматривая длинные ресницы Ойкавы, его глубокие глаза шоколадного цвета, нос красивой формы, тонкие, розовые губы — всё это формировало лицо, которое с любопытным, изучающим видом пялилось на него из зеркала. Кагеяма покраснел.              Ойкава был симпатичным. А он и не замечал никогда.              Но нет, рассматривать черты лица Ойкавы в ванной было, во-первых, непродуктивно, а, во-вторых, как-то жутковато, поэтому Кагеяма резко отвернулся от зеркала и начал вытирать волосы, надеясь, что сумеет втереть себе в голову хоть немного здравого смысла и чувства собственного достоинства.              Дорога от ванной до его комнаты занимала достаточно времени, чтобы он сосредоточился на главном, а именно почему он сейчас вообще находился в доме Ойкавы и почему сейчас было не время пялиться на его тело в зеркало. Тем не менее, он невольно задумывался и о своём доме, где сейчас находился Ойкава и жил его жизнью. Если взять жизни Ойкавы и Кагеямы, игра «найди десять отличий» была бы слишком простой даже для не самого умного ребёнка. Поэтому Кагеяма решил, что для него было совершенно естественно думать о том, как проводил утро Ойкава, насколько глубоко в холодильник он успел залезть, чтобы самостоятельно готовить себе завтрак последние два дня, чем он сейчас занимался.              Все эти мысли тут же вылетели у него из головы, как только Кагеяма завидел собственное тело, стучавшееся в окно по другую сторону коридора.              — Какого… — начал было Кагеяма, подбежал к окну и открыл его, а затем отступился, чтобы дать Ойкаве место, куда можно было осторожно и, главное, тихо спрыгнуть на обе ноги. Прошло два дня, и ему по-прежнему было очень странно видеть, как человек, которого он обычно только в зеркале видел, спотыкался перед ним, странно чувствовать, как тот хватался за плечи Кагеямы, чтобы не упасть и не разбиться, а Кагеяма придерживал его с той же целью. Едва он оправился от этих непонятных ощущений, как его тело ухватило Кагеяму за кисть и потащило в комнату.              Как только дверь захлопнулась, Ойкава шумно выдохнул.              — Когда смотришь на Ива-чана, всё кажется намного проще, — пробормотал он сам себе. — Обычно стук и из моей комнаты слышно, так что я думал, что проблем не возникнет, но, разумеется, ты был в ванной, когда я пришёл. Идеально. Просто здорово.              — Эм, — только и выдал Кагеяма, — ты в порядке?              — В полном, — отчеканил Ойкава, оглядывая своё тело, вокруг поясницы которого было обёрнуто одно только полотенце. — Ты что, по дому полуголый разгуливал? Тебе не холодно?              — Да не особо.              — Не вздумай заболеть, — предупредил Ойкава, подошёл к ящику, открыл его и начал что-то оттуда вытаскивать. Насколько Кагеяме было видно, там была круглая щётка, расчёска, какая-то бутылочка — тут до него и дошло, что Ойкава обещал научить его причёсываться. Ойкава кивнул в сторону висящей на стене формы. — Переодевайся, чтобы мы всё успели до тех пор, пока за тобой не придут.              Сглотнув, Кагеяма начал переодеваться, параллельно размышляя, сильно ли рассердится Ойкава, если он его ещё спросит, как правильно завязывать галстук.              

* * *

      

      Иваизуми Хаджиме не был самым умным парнем в школе, но и идиотом его уж точно нельзя было назвать. Прошло два дня с тех пор, как Ойкава, по рассказам его семьи, проснулся с криком и выскочил из дома — целых два дня с тех пор, как он начал подозрительно тихо вести себя, сильно нервничать и вообще избегать любого общения. Они лет пять ходили вместе в школу, а тут внезапно перестали, и вернуть всё на круги своя ещё не успели — а как? Ойкава ведь ни о чём не говорил, не озаботился сказать Иваизуми заранее, что он уйдёт на десять минут раньше обычного, а потом ничего не объяснил.              Эти перемены можно было бы назвать бодрящими, если бы его не волновало то, как Ойкава внезапно замкнулся в себе. Он был королём драмы и пару раз выкидывал подобные фокусы, обычно из-за чего-нибудь тупого, что он принимал близко к сердцу, и заверял себя, что больше никто его не поймёт (в чём-то он был прав). Но тут он не обижался и не вредничал, в этом Иваизуми был уверен. Он действительно, на полном серьёзе начал вести себя иначе, и присущие ему черты характера иногда мелькали, но тут же исчезали.              Иваизуми должен был докопаться до истины.              Гением он не был (вероятно, Ойкава пристал к нему отчасти из-за этого), но всегда гордился тем, что, если возникала проблема, он мог довольно быстро найти способы её решения. И сегодня, в отличие от нескольких предыдущих дней, когда Ойкава сбегал в школу у него из-под носа, Иваизуми встал пораньше, оделся, позавтракал побыстрее и пошёл домой к Ойкаве на пятнадцать минут раньше обычного. Не поймите неправильно, он не собирался загонять Ойкаву в угол, особенно учитывая то, каким пугливым он казался последнее время, но вот хотя бы поверхностное объяснение происходящего не помешало бы. Предупреждение или даже нечто более прямолинейное: «Сегодня я опять не смогу с тобой пойти, извини, что не говорю об этом заранее».              Он уже много лет приходил в этот дом по утрам, да, эта роль всегда доставалась ему, потому что у Ойкавы на сборы уходило больше времени (он пичкал каким-то дерьмом свои волосы для объёма). Поэтому он просто постучался и сразу же зашёл, приветствуя маму Ойкавы, которая, как обычно, была на кухне.              — Доброе утро, Ойкава-сан! — позвал он.              — Доброе утро, Хаджиме, — отозвалась она. — Сегодня ты его перехватил, он ещё не ушёл. Хотя, наверное, уже оделся. Он давно вышел из душа.              — Ясно, спасибо. Тогда поднимусь к нему, если вы не против, — «если вы не против» было уже, скорее, просто частью рутины. Если она не возражала тому, что Иваизуми поднимался к нему, когда Ойкава ещё не принял душ, то о чём тут говорить.              Вот и ещё одна странность в Ойкаве, осознал Иваизуми, поднимаясь по лестнице. Он жутко переживал о своей внешности и, пускай он в этом не сознавался, всегда тратил кучу времени на то, чтобы создать хороший образ, который он хотел представить всем окружающим. Но последние несколько дней он выглядел более неухоженным, неопрятным, как будто даже форму не мог нормально надеть. И его волосы — они отличались от обычной причёски сильнее всего. Даже со всем уходом и расчёсыванием она обычно была похожа на стиль «я-только-проснулся», но теперь казалось, что Ойкава реально вообще ничего не делал с волосами по утрам. Иваизуми видел его таким только на ночёвках или сборах, до того, как Ойкава причёсывался.              То, что он не причёсывался перед школой, нервировало Иваизуми даже больше того, что он стал менее разговорчивым. В этом точно необходимо было убедиться. Поэтому Иваизуми решительно повернул ручку двери, толкнул её, и…              …перед ним Ойкава с криком упал на пол со стула, а рядом в неловкой позе стоял Кагеяма с вытянутыми руками, одна из которых крепко сжимала расчёску Ойкавы.              Какого хрена.              — Ива-ч… Иваизуми-сан! — выкрикнул Кагеяма, и Иваизуми от шока даже не заметил паники в его голосе. Кагеяма был в своей школьной форме, у него с собой была и сумка. — Ч-Что ты здесь делаешь?              — Я… — рот Иваизуми был практически бесполезен, вся мощь его мозга уходила на работу зрения, чтобы переварить то, что он видел: Ойкава с Кагеямой оба выглядели подозрительно испуганными, и вообще, начнём с того, что Кагеяма находился в комнате Ойкавы и держал его расчёску, и неужели у Кагеямы в руке грёбаный гель Ойкавы, что происходит… — Я всегда… захожу… Кагеяма, ты… Ты что, причёсываешь Ойкаву?              Кагеяма стоял, будто окаменев, бледный, как смерть, с открытым ртом. Тут его пальцы расслабились, и расчёска со стуком упала на пол.              — Нет! — выкрикнул он. — Нет, вовсе нет, я просто… — он сглотнул и, похоже, тяжело дышал, но пальцы Иваизуми были слишком холодными и сам он был слишком напряжён, чтобы обратить внимание. — Я здесь, потому что я… Хотел попросить совета у Ойкавы-сана по уходу за волосами! У него такие, такие хорошие волосы, правда, а у меня просто ужасные, поэтому я и решил, ну, вот.              Ойкаве, всё еще сидящему на полу, услышанное почему-то пришлось не по нраву.              — По крайней мере твоим волосам не нужно десять расчёсок и шестьдесят тонн геля, чтобы выглядеть прилично, в отличие от моей причёски… Волос…              — Не стоит преувеличивать и хвалить меня, Ойкава-сан, по крайней мере, у тебя есть хоть какая-то причёска!              — Нет, Тобио-чан, я на полном серьёзе. По крайней мере, твои волосы хоть похожи на волосы.        Что, прости?              — Я!.. — громко выкрикнул Иваизуми, чувствуя, как глаза вот-вот выскочат из орбит. Ойкава с Кагеямой замолкли и уставились на него, как олени во время охоты. Иваизуми моргнул, глядя на них, решил даже не пытаться понять, какого хрена происходило — почему они хвалили причёски друг друга и принижали собственные — и попятился назад в коридор; его рука, державшая ручку двери, будто окаменела. — Просто. Подожду в гостиной.              К чёрту объяснения и рациональность — с такими мыслями Иваизуми закрыл дверь и сбежал в гостиную, где мир ещё не сошёл с ума.              

* * *

             — О боже, что Ива-чан тут забыл так рано? — выкрикнул Ойкава добрых тридцать секунд спустя, подождав, чтобы слишком наблюдательный Иваизуми, навестивший его совсем не вовремя, точно дошёл до гостиной. Обычно он был более осторожным и убедился бы, что в следующие пятнадцать минут Иваизуми точно не сможет их услышать и не будет подслушивать у двери, но, учитывая состояние Ойкавы (очень, очень шокированное), он был готов рискнуть всем, и в то же время не хотел рисковать ничем — если в этом вообще был какой-то смысл. Он злобно глянул на своё тело, которое по-прежнему сидело на полу после того, как он его туда спихнул.              — А мне откуда знать, — Кагеяма, наконец, поднялся на ноги и потёр локоть, на который, видимо, упал. Ойкава надеялся, что синяка не останется. — Зачем ты толкнул меня со стула?              — Я запаниковал, ладно? Ива-чан обычно не вламывается ко мне в это время. Он пришёл рано, — пояснил Ойкава, качая головой и подбирая с пола вещи, которые он чуть ранее уронил, надеясь минимизировать подозрения Иваизуми в свою сторону, что всё равно не сработало. Он вздохнул и посмотрел на часы на столе. — Очень рано, — Ойкава примолк и краем глаза заметил, что Кагеяма уселся обратно на стул, чтобы Ойкава продолжил его причёсывать. — Слишком рано. Он будто специально пришёл пораньше.              Он приложил расчёску к собственной макушке и замер.              — Тобио-чан, — тихо позвал он, — ты ведь последнее время не ходил с утра в школу с Ива-чаном, да?              — Нет.              — А ты его хотя бы предупредил?              Воцарившаяся тишина оглушала и злила его одновременно.              — Нет?              Ойкава застонал — чуть ли не зарычал — от досады, а Кагеяма, сидящий перед ним, резко повернулся на стуле и уставился на него с широко распахнутыми глазами.              — Я понятия не имел, что вы каждое утро вместе ходите! И ты об этом ничего не говорил. Откуда мне было знать, что его надо предупредить?              У Ойкавы был наготове длинный перечень ругательств, но он придержал язык и вздохнул вместо того, чтобы спорить с Кагеямой, который напоминал ему ребёнка, оправдывавшегося перед родителями за разбитую тарелку или заваленный тест. Он не собирался нянчиться с этим переростком, сказал себе Ойкава и снова принялся его расчёсывать.              — Извинись перед ним, — начал он, — и скажи, что какое-то время с ним ходить в школу не будешь, так что пусть выходит пораньше.              — Ладно, — ответил Кагеяма, — а если спросит, почему?              — Просто… Скажи, что у тебя важные дела, и подмигни ему, не знаю. Думаю, это разозлит его достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов, — выкрутился Ойкава, отложил расчёску и нанёс на пальцы немного геля. — Ты ведь умеешь подмигивать, так?              — Эм.              Ойкава не понимал, как он мог ожидать чего-то другого. Он скорчил мину и начал аккуратно наносить гель на волосы двумя пальцами, переходя от пряди к пряди.              — Почему Иваизуми-сан вообще внезапно зашёл в твою комнату без стука? — спросил Кагеяма. — Он может приходить, когда захочет?              Ответ был для всех очевиден: Ойкава с Иваизуми были не разлей вода, наверное, дольше, чем Кагеяма играл в волейбол. Они впервые встретились лет десять назад, ещё в начальной школе. Они почти всю жизнь ходили вместе в одни школы, жили неподалёку, буквально в трёх домах друг от друга — Ойкава не был уверен, что из перечисленного больше укрепляло их дружбу. Он не был уверен, спрашивал ли Кагеяма просто, чтобы поддержать разговор, или потому что действительно не понимал суть прекрасной долгой дружбы.              Опять же, а как он мог это понять?              — Мы с Ива-чаном лучшие друзья уже много лет, — сказал Ойкава, сосредотачиваясь на своём задании. Он проверил состояние волос его тела в зеркале напротив и прищурился, заметив одно место, над которым ещё надо было поработать. — Мы настолько близки, что для него находиться у меня дома совершенно естественно, как и для остальных членов моей семьи. Хотя, откуда тебе знать, у тебя ведь нет друзей.              Он выдавил ещё немного геля на пальцы, и Кагеяма чуть заёрзал.              — Да, нет.              Ойкава замер.              Он нерешительно поднял взгляд на зеркало, изучая лицо своего тела — только сейчас на нём отражались эмоции Кагеямы, а не его собственные. Казалось, что у мальчика был талант не выдавать своё настроение: всегда ровный взгляд, ровная линия рта. Но в его глазах можно было много чего разглядеть. Теперь, когда Ойкава оказался за пределами своего тела, это было ещё более очевидным. Он слишком много раз видел своё расстроенное лицо в зеркале — когда проигрывал, когда ему казалось, что он недостаточно хорош — и он мог легко сопоставить свои воспоминания с тем, что он наблюдал сейчас.              У Кагеямы было точно такое же лицо.              Чёрт.              Он лишь слегка нахмурился, ничего нового, но Ойкаве всё равно внезапно стало тяжело, он буквально чувствовал уныние Кагеямы и то, как он цеплялся за свою маску, чтобы со стороны казалось, что подколы Ойкавы его никак не задевали, хотя он сам в это и не верил. Видя всё это, Ойкава чувствовал, будто что-то съедало его изнутри. Но он предпочёл об этом не думать. Убедил себя, что это была естественная реакция на своё грустное лицо, что мысли об этом его только больше расстроят, ведь параллели провести легко, а люди склонны во всём себя винить, и постарался забыть о сказанном.              Что-то ему подсказывало, что он не мог забыть, ему не следовало, но Ойкава упорно продолжал наносить гель себе на волосы.              Наконец, закончив, Ойкава отложил инструменты и посмотрел на результат в зеркало.              — Вот, — подытожил он. — Выглядит намного лучше, правда?              Кагеяма наклонил голову вбок, окинул своё отражение придирчивым, критичным взглядом, и Ойкава лишь закатил глаза в ответ.              — Ладно, раз ты можешь быть грубым, ничего при этом не произнося, значит, ты в порядке.              — А?              — Ничего, забудь, — он убрал щетки и всё остальное в ящик и взял салфетку со стола, чтобы вытереть руки. Он и не заметил, как давно не был в своей комнате и уже успел по ней соскучиться. — Спустись и убедись, что Ива-чан там не слёг с инфарктом, а мне пора сматываться, пока меня никто не увидел.              — Кто пойдёт первым? — спросил Кагеяма, встал и убрал стул в угол. — Тебе ведь придётся опять лезть через окно? Если мы выйдем слишком рано, Иваизуми-сан может тебя заметить.              Что верно, то верно, и Ойкава согласился бы с ним, если бы не имя «Иваизуми-сан», зазвеневшее у него в ушах: оно звучало невероятно неловко в его голосе. Ойкава приподнял бровь, уставившись на Кагеяму: ему очень не хотелось говорить об этом, но выбора не было. Общаться с Кагеямой было намного проще, когда они говорили о какой-нибудь ерунде, спорили, подкалывали друг друга.              — Тобио, ты ведь Ива-чана не так зовёшь, да?              — Что?              — Ива-чан. Как ты его называешь?              Кагеяма нервно заёрзал, будто стараясь сжаться, и сглотнул, а Ойкава почувствовал, как у него похолодела кровь в жилах.              — Я… Я старался не звать его по имени, — признался он.              Ну, Ойкава ожидал худшего, но:              — Почему?              Кагеяма лишь сжался ещё больше и будто стиснул зубы.              — Потому что я не могу произнести… — он замолк на пару секунд. — Ива-ч… — Кагеяма сжал губы и злобно посмотрел на Ойкаву, будто говоря: «Только попробуй меня поддразнить на этот счёт».              Ох, как же Ойкаве хотелось сделать именно это.              — Ты не можешь произнести «Ива-чан»? — спросил он, не веря своим ушам, но радуясь, что отвратительная тишина и депрессивная атмосфера в комнате куда-то пропали. Да и ситуация была забавная. — Ты не можешь называть его Ива-чаном, поэтому старался вообще не звать его по имени? Что такого плохого в «Ива-чане»?              — Это странно! — прошипел Кагеяма. — Я уважаю Иваизуми-сана, я не могу его так называть.              — Намекаешь, что я не уважаю своего лучшего друга на всём белом свете?              Кагеяма издал непонятный звук.              Ойкава вздохнул; Иваизуми с Кагеямой никогда не были близки, но если Ойкава был для двенадцатилетнего мальчика противным старшеклассником, который постоянно обзывался, то Иваизуми, наверное, стал спасением, глотком свежего воздуха от постоянных криков «Идиот!» и языков, которые ему показывал Ойкава. Разумеется, Кагеяма его уважал.              — Слушай, я понимаю, что Ива-чан в средней школе был твоим героем или что-то типа того — ну, после меня, разумеется, — Кагеяма нахмурился, но Ойкава лишь улыбнулся ещё шире, — но тебе придётся как-то его называть, а называть можно только так, как это делаю я, иначе он поймёт, что что-то не так. Так что попробуй: Ива-чан.              Тишина. Кагеяма даже рта не открыл, у него только глаз чуть-чуть дёрнулся.              — Давай, Тобио, у нас нет на это времени, — попросил Ойкава, скрестив руки на груди. — Ладно. Повторяй за мной. Ива?..              — …Ива…              — …-чан.              — …-чан.              — Ива-чан.              — …Ива-чан.              Кагеяма выглядел так, будто ему поплохело, но дело было сделано. Ойкава закинул сумку на плечо.              — Видишь? Не так уж и сложно, правда? — спросил он, но вопрос был риторический, поэтому Ойкава тут же подошёл к двери и проверил, не было ли кого-то снаружи. Горизонт был чист, и он оглянулся на Кагеяму:              — Встретимся позже в Китаичи. Разберись с Ива-чаном, — на этом Ойкава прокрался к окну в коридоре и вылез из него.              Ойкаве казалось, будто он сбегал, но не от любопытных глаз Иваизуми и его семьи, а от чего-то другого. И ему это не нравилось.              

* * *

      

      Когда Ойкава в его теле ушёл, Кагеяма ещё несколько минут пытался понять, как же разобраться с последствиями того шока, которому они подвергли Иваизуми — шока, от которого тот попятился обратно из комнаты и сбежал в гостиную. Но он никак не мог придумать нормальное объяснение, хоть убейся, поэтому Кагеяма просто пошёл вниз, надеясь, что у него есть хоть какие-то актёрские навыки, и притворился, будто он всё это время был один у себя в комнате, а Иваизуми к нему и не поднимался.              — Какого хрена ты несёшь? Я там был! И Кагеяма тоже, — выкрикнул Иваизуми малость истеричным тоном, и почему-то это придало Кагеяме какой-то уверенности, за что он был благодарен.              — И что же Тобио-чан мог забыть у меня в комнате? — спросил Кагеяма, пытаясь не морщиться от одного противного прозвища, а потом и от другого. — Ива-чан, кажется, ты сошёл с ума.              Иваизуми выглядел так, будто уже сам в это поверил.              Тем утром они впервые пошли в школу вместе с тех пор, как началось всё это безумие. Они говорили о чём угодно, кроме того, что случилось этим утром и того, что Иваизуми, возможно, слетел с катушек. Когда они добрались до Сейджо, Кагеяма последовал указаниям Ойкавы и сказал Иваизуми, что у него появились утренние дела, из-за которых он не сможет ходить с ним в школу. Он даже попробовал подмигнуть, а потом старательно убеждал себя, что Иваизуми с отвращением поморщился по той причине, что Ойкава был наглым засранцем, а не потому, что Кагеяма моргал так же грациозно, как каменная стена.              Причесать свои волосы, которые не были его волосами, у того, кто находился в его теле, а также слететь со стула — пожалуй, это были главные события недели. Это было дико и как-то стрёмно, но всё же лучше, чем угрюмое молчание, чем те моменты, когда они с Ойкавой зачем-то вцеплялись друг другу в глотки, стараясь ранить друг друга; лучше, чем когда Кагеяма слишком много думал об Ойкаве, его жизни и чувствах. Казалось, что у них было только два шаблона для общения: ещё со времён средней школы оно было либо мелочным, громким и раздражающим, либо неловким, тихим и тяжёлым.              Складывалось впечатление, что они и не могли общаться по-другому. Было попросту слишком трудно измениться, когда это нужно было сделать ради Ойкавы. Ойкава же был связующим, который мог под подстроиться под многих людей, но Кагеяма знал, что сам никогда не входил в этот список. Ситуация становилась всё более беспросветной.              — Ойкава-кун?              Кагеяма не заметил, как сгорбился, сидя за партой, и резко выпрямился. Он вспомнил, что обед начался несколько минут назад, а он даже не заметил, как погрузился в свои раздумья после того, как учительница их освободила. Но она ещё не ушла; Кагеяма моргнул пару раз, увидел, что она сидела за своим рабочим местом и смотрела на него. Выглядела она обеспокоенной, слегка недовольной.              Вчера на этом предмете был небольшой тест. Наверное, о нём их предупреждали, когда Кагеяма ещё был в Карасуно, как и должен был быть, и всё ещё не покатилось к чертям собачьим. Разумеется, он со своим мозгом первогодки был совершенно не готов и просто выбрал все ответы наугад. Вряд ли пребывание в теле Ойкавы улучшило его интуицию, так что, вероятно, учительница звала его, чтобы сказать, что он ужасно написал тест, она разочарована, нужно стараться усерднее и так далее.              Всё это Кагеяма уже слышал. Он встал и подошёл к её столу.              Как он и ожидал, она тут же достала из папки листок бумаги, протянула ему и тихо заговорила:              — Я не собиралась выдавать оценки до завтра, но мне показалось, что ты захотел бы это увидеть, — сказала она, и нет, пребывание в теле Ойкавы никоим образом не улучшило его интуицию. Он взял листок в руки. — Я знаю, что это просто промежуточный тест, но ты написал его хуже всех учеников потока. У тебя всё хорошо? Что-то случилось? У тебя проблемы с материалом?              Ему хотелось сказать «нет» (всё плохо), «да» (случилось много дерьма), и «другое» (у него не могло быть проблем с материалом, который для него не предназначался), но такие ответы, скорее всего, заработали бы ему поход в офис завуча, поэтому он попридержал язык, слегка пораскинул мозгами и сформулировал что-то более безобидное.              — Всё в порядке, — сказал он. — Просто… плохой день выдался, наверное. Обещаю, в следующий раз такого не повторится.              — Я могу тебе как-то помочь?              — Нет, всё хорошо.              Кажется, его беззаботный подход напрягал учительницу, но она закрыла папку и довольно выдохнула.              — Если ты так уверен, — ответила она. — Просто помни, что, если тебе что-то нужно, ты можешь подойти ко мне или к другим учителям. Не хочу, чтобы один из моих лучших учеников показывал слабые результаты перед вступительными экзаменами.              — Да… — только и успел выговорить Кагеяма, и тут его мысли резко оборвались, а тело Ойкавы замерло.              Вступительные экзамены.              Кагеяма внезапно прочувствовал самые незаметные ощущения (пол класса под обувью, рукава рубашки на коже), но будто отключился от остального мира (учительницы, собирающей вещи, одноклассников, болтающих у дверей и окон). Он глубоко вздохнул и попытался собраться с мыслями, чтобы понять, во что же он ввязался. Слабые результаты были для него не в новинку: учителя часто подзывали его и просили стараться усерднее, его волейбольная деятельность нередко зависела от красных отметок в тестах и контрольных. Бывало, что оценки мешали ему в полной мере заниматься волейболом, и это был неприятный опыт, но он нашёл выход и со всем разобрался.              Здесь вопрос стоял совершенно иначе.              Сейчас Кагеяма не был первогодкой старшей школы Карасуно, который спал на уроках и вообще плевал на английский язык, который ему не был нужен. Сейчас он был третьегодкой старшей школы Аобаджосай и управлял телом одного Ойкавы Тоору: успешного ученика, который не выживал в школе, а процветал в ней, «звезды», вероятно, у нескольких учителей. Звезды, которой оставалось несколько месяцев до выпускного и ещё меньше месяцев на подготовку — ему оставалось, по сути дела, несколько недель до самых важных экзаменов в его восемнадцатилетней жизни. И он сейчас не контролировал своё тело. Его будущее находилось в руках Кагеямы Тобио, который вообще ничего не знал.              Кагеяме и так казалось, что всё было дерьмово, что он разрушит жизнь Ойкавы своей неспособностью нормально общаться с людьми и неумением улыбаться. Но теперь, наконец, он в полной мере прочувствовал тяжесть ситуации, в которой оказался, и эта тяжесть свалилась на его плечи, руки и ноги, придавливая к земле, а в голове завертелся лишь один ужасный сценарий, от которого у Кагеямы внутри всё похолодело. Он просидит у Ойкавы на уроках, ничего не понимая, напишет экзамены, на которых не сможет ответить ни на один вопрос, и, если ничего не изменится, через несколько месяцев напишет вступительные экзамены, оставив Ойкаву ни с чем.              Если Кагеяма ничего не предпримет, Ойкаву сочтут бесперспективным неудачником. И если был в его жизни момент, когда он мог сказать, что был напуган до смерти — так, чтобы сердце бешено колотилось в груди, кожа похолодела и покрылась мурашками, а рот невольно приоткрылся, чтобы хоть как-то дышать — то этот момент однозначно наступил сейчас.              Что же, чёрт побери, ему теперь делать?