Превратиться в тебя

      Разве есть способ побороть одиночество лучше, чем завести друзей?

* * *

      Ойкава никогда бы не подумал, что Кагеяма из тех людей, которые ёрзают. Чёрт, да он, наверное, никогда не видел Кагеяму напуганным, даже в те времена, когда они сильно враждовали друг с другом. Но когда они встретились днём позади своей прежней средней школы, именно таким он и был — напуганным. Кагеяма уже стоял у стены, когда Ойкава пришёл прямиком с дневной тренировки (на которой ему слишком много раз влетело по голове), и постоянно оглядывался по сторонам, будто ожидая засады. Как только Кагеяма встретился взглядом с Ойкавой (его глаза были явно широко распахнуты), отвести их в сторону он не мог.              Видеть своё тело таким нервозным было странно, но попытки угадать причину были ничем не лучше.              Тем не менее, Ойкава понимал, что нельзя раздувать из мухи слона: загонять в угол того, кто уже сам там оказался, было бы и бесполезно, и жестоко. К тому же, это можно было засчитать в карму за его хорошее дело для Кагеямы — может, если он будет получше к нему относиться и ладить с ним, то и тело себе вернёт побыстрее.              — Эм, — сказал он, приблизившись, — ты в порядке?              — Эм, — ответил Кагеяма; вау, классные из них ораторы. — Не особо.              Кагеяма обычно никогда не говорил загадками, и пускай Ойкаве нравилась его честность, он был дико взволнован. Много чего может пойти не так, когда ты живёшь чьей-то жизнью. Учитывая, какой катастрофой для них обернулось это утро, боязливое состояние Кагеямы не говорило ни о чём хорошем. Тем не менее, Ойкава сделал глубокий вдох и решил во всём разобраться.              — Слушай, — начал он, — в чём бы ты ни напортачил, уверен, это поправимо. Так что просто скажи, в чём дело, и мы разберёмся.              Ойкава хотел его утешить, но судя по тому, как Кагеяма заёрзал, у него не вышло. Кагеяма наклонил голову вперёд, но при этом поднял взгляд на Ойкаву из-под ресниц. Он снова спрятал руки в карманы.              — Дело… Не в том, что я напортачил, — пробормотал он, — а в том, в чём буду лажать постоянно, пока нахожусь в твоём теле.              Ойкава сильно напрягся.              — О чём ты?              И Кагеяма объяснил. С настороженным лицом и напуганным видом он неохотно признал, что совершенно завалил тест, и учительница позвала его поговорить об этом (ну, не так уж и плохо — всего лишь один тест, подумал Ойкава и понимающе кивнул, готовый сказать что-то утешительное). И тут, после короткой паузы, прикусив губу, Кагеяма продолжил, объясняя, что он понял, как отстаёт от Ойкавы на два года и по возрасту, и по знаниям, и что его закинуло на занятия, до которых ему ещё два года учиться, безо всякого контекста (ох, подумал Ойкава, это немного хуже. Его голова наполнилась мыслями об ужасно написанных тестах и огромных нулях на них). И потом, ещё до того, как Ойкава мог отреагировать на эту бомбу, Кагеяма выдавил:              — И… твои вступительные экзамены.              (…блять.)              Они оба замолчали: Кагеяма, наверное, давал ему время всё обдумать и сформулировать ответ, и Ойкава был намерен воспользоваться этим временем сполна. В груди у него что-то сжалось, ладони похолодели и вспотели, но кто мог его винить? Как вообще можно адекватно отреагировать на то, что твоё прошлое, настоящее и будущее покатится к чёрту, потому что вместо тебя в твоём теле шестнадцатилетний подросток? Наверное, нельзя было, потому что в этой ситуации не было ничего адекватного, ровно как и ничего хорошего, а потому и вариантов было немного — запаниковать, разозлиться, или всё и сразу.              Он не хотел срываться. Не хотел кричать, не хотел ещё больше ссориться с человеком, который был точно такой же жертвой обстоятельств, как и он сам. Но как бы он ни пытался выровнять своё дыхание, как бы ни тёр ладонями лицо, сдержаться было тяжело. Он не смотрел на Кагеяму: закрыл глаза: расслабился, прикрыл рукой рот и вдохнул умиротворение, а выдохнул всё, чему так хотел дать волю. Вдохнул терпение, выдохнул гнев, вдохнул…              Опустив руки, он цыкнул — сильно, громко — и открыл глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как дёрнулся Кагеяма.              Ойкава мог похвастаться тем, что не сорвался, но и счастья ему не привалило — он покачал головой, разразился мысленными проклятиями на Вселенную, которая была так жестока к человеку с таким добрым сердцем (ну, почти), и уставился на Кагеяму. Ойкава задумался, что же ему делать с такой ужасной, проблематичной заразой, в которую он умудрился вляпаться вместе с человеком с самым узким эмоциональным диапазоном, что он видел.              И вот они заперлись в комнате Кагеямы, уселись на пол между разложенными вокруг для удобства конспектами Ойкавы. Сам Ойкава понятия не имел, какие темы были запланированы на следующие несколько дней (недель, месяцев, но он старался об этом не думать), но он помнил всё, что учил с апреля до недавнего времени, и если Кагеяма собирался разобраться в том, чему их будут учить дальше, сперва нужно было разобраться с этим. Шансов было мало. Ойкава не считал Кагеяму слишком умным (ну, с волейболом всё могло быть иначе, но это другое дело). У него были проблемы даже с материалом для своего возраста, однако делать было нечего. Кагеяма тоже ничего лучше не придумал, и вроде бы даже согласился покорпеть над занятиями Ойкавы и чему-то научиться — так и порешили.              Он внимательно слушал Ойкаву, а тот просматривал свои записи и старался объяснить всё как можно понятнее и как можно более простыми терминами. Кагеяма явно не смог бы переварить всё сразу, но хотя бы самые основы, вроде, понял, судя по тому, как он кивал и что-то бормотал, когда понимал слова Ойкавы. Они могли хоть как-то общаться, и это было большим облегчением для Ойкавы. Возможно, его будущее было не настолько потеряно.              Ойкава откинул голову на кровать Кагеямы, пока тот изучал его домашнюю. Ночное небо было тёмно-синим, уже усыпанное звёздами, и, хотя Ойкаву слегка удивляло, что его мама до сих пор не закидала телефон сообщениями, он невольно позволил мыслям унести себя куда-то в другое, неизвестное ему место, где, наверное, сейчас была мама Кагеямы. Было ещё не сильно поздно, но Ойкава уже провёл несколько дней под этой крышей — он замечал её присутствие в доме по обуви у входа и появлению еды в ящиках и в холодильнике, но до сих пор ни разу не поговорил с ней, и, признаться, его это немного беспокоило.              Он мельком глянул на Кагеяму — тот по-прежнему изучал записи и что-то писал. Ойкава задумался, а бывали ли у него такие вечера, когда он сидел на кровати, смотрел на луну и надеялся, что его мама занималась тем же самым.              — Слушай, Тобио, — спросил он, а Кагеяма нахмурился, случайно мазнув чернилами по бумаге. Кагеяма поднял голову, заметил, что очень криво сидел, и поправил позу. — А где твоя мама?              — На работе, — ответил он, снова поворачиваясь к листку с ответами. — Или едет домой, может быть.              — Она всегда так поздно возвращается?              — Да.              — Получается… Ты её совсем не видишь?              — Вижу, но в основном на выходных. На выходных она весь день дома. Хотя иногда всё равно работает.              Значит она была из работящих, сообразил Ойкава, сделал глубокий вдох, уставившись на пол, и начал постукивать по колену, будто надеясь, что это разгонит неловкость от следующего вопроса:              — А папа?              Лицо Кагеямы вообще никак не изменилось.              — Он ушёл. Когда я был в средней школе.              Ясно. Ойкава и сам догадался по тому, как он внезапно исчез с семейных фотографий, а потом и по исчезновению самих фотографий, но услышать подтверждение от Кагеямы было странно — наверное, из-за недостатка реакции. Обычно у людей другое выражение лица: им некомфортно, они хотя бы берут паузу перед тем, как рассказать что-то личное постороннему человеку. Но Кагеяма, как всегда, был скалой.              Ойкава вздохнул и заёрзал на полу.              — Закончил?              На этот раз Кагеяма посмотрел на него с полным негодования видом (конечно, теперь он реагировал, как нормальный человек).              — Нет? Я не мог сосредоточиться, пока ты расспрашивал меня о семье.              Справедливо, решил Ойкава, и посмотрел было на свои часы, но потом понял, что у него не было часов, а потому повернулся к настенным часам Кагеямы.              — Ладно, ладно, продолжим завтра; меня уже, наверное, мама ищет. Точнее… Тебя, — он сел на колени и помог Кагеяме прибраться. — Иди домой и поспи. Тебе нужно отдохнуть, чтобы слушать, о чём говорят на уроках. Домой доберёшься?              — Да, спасибо, — ответил Кагеяма, засунул папку Ойкавы в рюкзак и встал на ноги. — Я пойду. Доброй ночи.              — Ага, — Ойкава помахал ему, сел обратно на пол, и только после того, как дверь (аккуратно) закрылась, он понял, как, несмотря ни на что, Кагеяма всегда был с ним очень вежлив, даже когда они ссорились. Ойкава фыркнул, плюхнувшись обратно на пол — это его самую малость выбесило.              

* * *

      

      Проводить столько времени с Кагеямой было вредно для здоровья, решил Ойкава на следующее утро по пути в школу. Он не помнил, когда последний раз просыпался таким недовольным и вялым, как час назад. Он уже оделся и даже был на полпути в школу, но ему по-прежнему отчаянно хотелось забраться обратно на кровать и свернуться калачиком под одеялом. Хорошо, что они обменялись домашней вчера вечером, и сегодня им не нужно было встречаться в Китагаве Даичи. Его тело в кои-то веки сможет пройтись с Иваизуми (он очень, очень надеялся, что Кагеяма до этого додумается), а Ойкава мог спокойно и дальше злиться на него.              Он не был уверен, в чём было дело. Да, ничего слишком дурацкого или раздражающего за последние несколько дней Кагеяма не натворил. Возможно, всё сводилось к тому, что Кагеяма был троечником в теле Ойкавы, но он не был виноват ни в своих оценках, ни в вынужденном переселении, так что если на кого и злиться, так на производителей чёртового печенья, из-за которого они попали в эту передрягу. Но злился он не на них. Ойкава до сих пор даже не думал о производителях (а ведь это могла быть хорошая зацепка; он создал заметку на телефоне Кагеямы, чтобы не забыть подумать об этом попозже). Это Кагеяма портил ему настроение в любое время суток. Ойкава понимал это, но никак, вообще никак не мог понять, почему.              Он знал, что это может выражаться как в более лёгкой, так и в совсем ужасной форме в зависимости от его настроения, и это невозможно было контролировать даже тогда, когда он осознавал, что происходит. В качестве примера сразу вспоминался один из уроков Кагеямы, где Ойкава решил написать тест на тяп-ляп, оправдывая это тем, что всё, кроме волейбола, Кагеяма именно так и делал, так что надо было придерживаться реализма. Это было логично, но некрасиво — тем не менее, Ойкава понял, что второе его вообще не волновало.              Только ближе к тренировке он осознал, что им с Кагеямой необходимо было стать добрее друг к другу — похоже, в этом заключалось решение их проблемы с небольшим обменом. Подумав об этом, он стиснул зубы и начал тихо ругаться да так увлёкся, что получил мячом по лбу и упал на пол.              Ну что же. Это будет намного сложнее, чем он думал, ведь ему требовалось найти идеальный баланс между реализмом и «хорошее отношение к Кагеяме»-измом. Но ведь Ойкава мог много в чём помочь Кагеяме, не выдав себя.              Одной из таких проблем было отсутствие у Кагеямы друзей, о чём Ойкава вспомнил, когда вся команда вернулась в раздевалку после тренировки. Понять, кто с кем дружил, по тому, кто с кем разговаривал, было довольно просто. Двое второгодок, Нишиноя и Танака (судя по всему), похоже, сдружились даже слишком сильно; следом за ними шли (хоть и поспокойнее) остальные второгодки. Третьегодки были явно близки, но они старались переброситься словом даже с Кагеямой, когда больше никто к нему не обращался. Наверное, мелкий (Хината, но Ойкаве было пофиг) был лучшей надеждой Кагеямы на общение, но Ойкава не говорил с ним с тех пор, как смылся домой, притворившись больным.              Он не хотел тусоваться с оранжевым кузнечиком без особых причин, поэтому решил, что придётся остановиться на очкарике и парне, подающем планер. Он спешно застегнул пуговицы, услышав, что они уже уходят, спешно заявил, что тоже уходит, а потом побежал по коридору и вниз по лестнице, замедлившись лишь тогда, когда нагнал тихую пару друзей. Когда они остановились, он тоже остановился.              — Ты что делаешь? — спросил очкарик, Тсукишима, с искренне непонимающим видом.              Вряд ли Кагеяма решился бы на это самостоятельно, но Ойкава был решительно настроен довести дело до конца.              — Иду домой, — ответил он.              — Э-э, — выдал веснушчатый парень, Ямагучи, с дружелюбным, но любопытным выражением лица, — с нами?              — Ну да, — ответил Ойкава, будто его кто-то пригласил.              Ямагучи лишь моргнул в ответ на это, Тсукишима же был явно не впечатлён.              — Почему?              Потому что даже каменные великаны устают от того, что у них, болванов, нет друзей, подумал Ойкава, но лишь пожал плечами.              — Решил, что можно попробовать для разнообразия. У вас с этим какие-то проблемы?              Наверное, проблемы были. Кагеяма, каким его помнил Ойкава со средней школы, никогда не инициировал контакт с людьми, если ему не было что-то от них нужно. Это было похоже на то, как продавец с чёрного рынка пытался подбиться к ближайшему прохожему и предложить ему что-то незаконное — по крайней мере, судя по неспокойным, непонимающим лицам Ямагучи и Тсукишимы, именно на это всё было похоже. Тем не менее, Тсукишима продолжил идти лишь со слегка недовольным видом, а Ямагучи пожал плечами и улыбнулся, из чего Ойкава сделал вывод, что можно и дальше идти рядом с ним.              Он понятия не имел, чего ожидал и почему вообще решил, что это хорошая идея. Ни Ямагучи, ни (тем более) Тсукишима не были известны своими навыками и любовью к дружеским беседам, вспомнил он, и начало их прогулки было совершенно молчаливым. Вокруг стоял лишь фоновый шум тихой улицы: шум далёких двигателей, смех беззаботных детей. Тем не менее, всё было иначе — лучше, чем его регулярные прогулки домой, когда был слышен лишь звук его собственных шагов. С чего-то надо было начинать.              Чуть позже послышалось очередное «э-э» от Ямагучи; он глянул в сторону, и Тсукишима слегка замедлился, чтобы они могли встретиться взглядами.              — Слушай, Кагеяма, — продолжил Ямагучи, — а ты разве обычно не с Хинатой домой возвращаешься?              Ойкава чуть не скорчил мину от этой мысли, но это не было похоже на Кагеяму, так что он удержался.              — Наверное, — ответил он, и это было самое настоящее «наверное». — Но он последнее время со мной не разговаривает.              — Зато со всеми остальными ещё как, — встрял Тсукишима, но он упорно не смотрел на Кагеяму. — Он чувствует себя странно, чтоб ты знал.              — Странно?              — Из-за тебя. Ты ему не пасуешь, не орёшь на него. Все боятся, что, если вы двое не в форме, это повлияет на наши шансы на Национальных, и я уверен, что скоро кто-нибудь вмешается.              Пожалуй, Ойкава впервые слышал, чтобы кому-то было странно, потому что на него не орали, но этот прыгающий мелкий был явно со странностями.              — Пусть тогда ещё немного потерпит, — ответил он, пожав плечами.              — Погоди, так ты реально специально ему не пасуешь? — спросил Ямагучи.              И да, и нет. Он бы пасовал, если бы мог, это правда, но он ведь не мог. Ойкава понятия не имел, какой пас придумал Кагеяма, чтобы подстроиться под желания и слабые стороны прыгающего мелкого, а спросить его о своём же фирменном приёме он явно не мог, а значит, к сожалению, не мог его и повторить.              — У меня есть на то причины, — коротко пояснил Ойкава.              Ямагучи выглядел обеспокоенным, и даже Тсукишима мельком глянул на него, но они не давили, и уже это было для Ойкавы показателем того, что он был не против немного с ними пообщаться. Вскоре он встретится с Кагеямой, они обсудят, что делать с этой ситуацией с пасом (помимо всех остальных чертовски сложных ситуаций, в которые они вляпались), и он вернёт доверие команды, но пока что его всё устраивало — он держал дистанцию и старался об этом не переживать.              Устраивало в какой-то мере, потому что Ойкава шёл по улице в неловком молчании с двумя людьми, у которых были отлично функционирующие рты и багаж личного опыта, о котором Ойкава не имел ни малейшего понятия. Опять же, Кагеяма сам не стал бы этого делать, но экстраверт в Ойкаве просто не мог и дальше сидеть (идти) сложа руки, когда рядом были два потенциальных собеседника, которые молчали.              Убеждённый, что Кагеяма его потом за это поблагодарит, Ойкава посмотрел на дорогие наушники на шее Тсукишимы.              — Ты часто слушаешь музыку, — заметил он.              Тсукишима выглядел так, будто ему предложили дешёвые таблетки в аптеке.              — И что?              — Какую?              — Не твоё дело.              У парня на лбу было написано «бешеный пёс». Ойкаве очень хотелось закатить глаза, обнять его с воплем «давай дружить» просто для того, чтобы выбесить, но он удержался.              — Да ладно, не думаю, что там всё так плохо, если тебе так нравится. Разве что у тебя вкус дерьмовый, — сказал он и протянул руку. — Дай посмотреть телефон.              — Я знал, что ты невыносим, но это уже какой-то новый уровень, — ответил Тсукишима и начал отступать в сторону от Кагеямы (хотя внутри-то был Ойкава, к сожалению), глядя на его протянутую руку так, будто он хотел растворить её в кислоте. — Да что с тобой не так?              — По-моему, он пытается быть дружелюбным, Тсукки, — предположил Ямагучи, и Ойкава ощутил себя каким-то объектом исследований, который впервые учился взаимодействовать с окружающим миром.              — Что я могу сказать, получается у него ужасно.              — Как и у тебя, — подметил Ойкава. — Но я-то хотя бы пытаюсь, — он зашевелил пальцами протянутой руки, по-прежнему ожидая телефона.              — Тебя никто не просил, — ответил нахмурившийся Тсукишима, но в итоге тяжело вздохнул, вытащил телефон из кармана и разблокировал его. — Держи, Король. Не вздумай лезть в сообщения.              Слово «король» зацепило Ойкаву сильнее, чем ему хотелось бы, а в голове вспыхнули воспоминания того, как Кагеяма сидел на скамейке на официальном матче, поверженный, но не соперниками. Чувство было знакомое, и не только потому, что он видел тот матч, но телефон Тсукишимы отвлёк Ойкаву от этих мыслей. Тем не менее, он задумался, всегда ли Тсукишима называл Кагеяму «Королём», было ли это его прозвищем. Если так, то неудивительно, что Кагеяма никогда не интересовался его музыкальным вкусом.              Ойкава никогда не думал о Кагеяме за пределом волейбольного контекста, и несколько дней назад он удивился, обнаружив на его телефоне немаленькую коллекцию музыки — похоже, он сам добавил её туда с внешнего носителя, возможно, для пробежек. Ойкава не узнал ни песен, ни исполнителей, и решил, что у них просто вкусы разные.              Коллекция Тсукишимы была и больше, и разнообразнее, Ойкава нашёл как знакомые альбомы, так и те, о существовании которых он даже не знал. Он кликал на рандомных исполнителей, молча читал названия песен, но не нажимал на них — боялся испортить плейлист Тсукишимы и, как следствие, дружбу, которой пытался дать начало. Он чувствовал, как Тсукишима, пускай и боковым зрением, следил за ним, будто ожидал, что телефон загорится от одного только прикосновения Кагеямы. Ойкава его понимал, если честно, но всё равно продолжил листать.              Он остановился, зацепившись за знакомую обложку альбома. Ойкава мог поклясться, что уже где-то это видел. Название исполнителя (вероятно, группы) было Droiture — сам он не был с ними знаком, но где-то о них слышал. Он кликнул на группу, посмотрел песни и тут же узнал несколько названий, вспомнив, что видел их на телефоне Кагеямы. Ойкава невольно приподнял брови. Эти двое, которые собачились на площадке, даже когда просто выходили вместе под сетку, имели схожие вкусы.              Это было многообещающе. Он хмыкнул и глянул на Тсукишиму.              — Я тоже их слушаю.              — А?              Ойкава показал Тсукишиме экран.              — У меня тоже есть их музыка на телефоне. Похоже, это у нас общее.              По какой-то причине Тсукишима был возмущён таким заявлением, нахмурился и медленно, но верно забрал телефон, спасая его от Ойкавы.              — Класс, — слишком уж медленно, слишком уж тихо протянул он.              Когда Ямагучи наклонился поближе, разглядывая экран телефона, и внезапно будто засиял, Ойкава догадался, в чём дело.              — О, круто, — сказал он. — Это любимая группа Тсукки.              Было так, так сложно не улыбнуться.              

* * *

      

      Впервые с тех пор, как Кагеяма оказался в теле Ойкавы, он знал, куда деть всё свободное время после школы.              Быть незанятым после школы было очень странно, ведь на месте в его расписании, где должен быть волейбол, образовалась дыра — но теперь, с его затруднительным положением и хреновой тучей теории, которую он должен был выучить до февраля, если они ничего не успеют исправить, он даже был отчасти благодарен тому, что тело Ойкавы на площадке больше не ждали (но только отчасти, потому что это всё равно его напрягало). Ему нужно было столько всего выучить, столько всего понять, а голова уже взрывалась после вчерашней учебной сессии, которая была вводной; основы не были для него основами, и шансов у него было мало.              Если он выживет, подумал Кагеяма, то обязательно как-нибудь купит себе две пачки молока на обед. И целую упаковку булочек. И даже с Хинатой не поделится.              После звонка с последнего урока он тут же пошёл искать библиотеку, и после двадцати минут странствий и полминуты на пороге, потому что а тут есть какой-нибудь протокол для попадания в здание, какого чёрта я должен делать, он устроился в отдельном местечке и разложил вокруг папку Ойкавы и конспекты, приготовив их к доскональному изучению. В библиотеке было удивительно тихо (Кагеяма знал парочку людей, которые бы и двух секунд тут не продержались), что было здорово. Это поможет ему сосредоточиться. Он взял тетрадь и начал читать.              Какое-то время всё шло нормально, и Кагеяма с гордостью подумал, что даже что-то выучил. Он не был силён ни в математике, ни в науке, но это был не английский, и это придавало ему уверенности, что всё будет не так плохо. В итоге он успешно разобрал заметки Ойкавы. В обоих предметах нужно было читать, понимать правила и применять их в жизни — при этом делать это на языке, который подчинялся законам логики. Это можно было пережить. Кагеяма закрыл ответы на вопросы на понимание в заметках Ойкавы, мысленно на них ответил, потом сравнил и понял, что почти везде оказался прав.              Но всё, что он знал о законах физики и даже о самом себе вытрясло из его мозгов, когда обе руки Ойкавы кто-то крепко схватил, а тело без предупреждения выдернули со стула.              Он вскрикнул на весь зал, удачно дополнив отвратительный скрип ножек стула по полу, но на «ш-ш-ш!» от библиотекарей даже не обратил внимания, слишком сбитый с толку и ошарашенный. Кагеяма только и мог таращиться по сторонам, пока его куда-то тащили, не давая ему даже идти самому — в итоге они оказались перед библиотекой на улице.              Его резко отпустили, и он заметил двух других членов волейбольной команды Сейджо: нападающего, который мог пасовать, и центрального блокирующего, который опекал Хинату. Они скрестили руки на груди.              — Ойкава Тоору, как ты смеешь?              Кагеяма непонимающе заморгал.              — Что?              — Как ты смеешь беззаботно учиться в библиотеке, игнорируя нас с Иваизуми вот уже несколько дней? — спросил доигровщик. Кагеяма не мог понять, действительно он злился или нет, но несерьёзное выражение лица и усиленное кивание его сообщника говорило о многом. — И тут мы узнаём, что ты сходил на тренировку без нас и вдобавок кинул нашего дорогого кохая Яхабу после того, как он попросил тебя поделиться своей мудростью? Совсем стыд потерял?              — Подож… Кого? — спросил Кагеяма и повернулся, когда напавшие на него игроки кивнули куда-то в сторону.              Запасной связующий и нынешний капитан застенчиво стоял позади и выглядел потерянным, обеспокоенным. Он поднял руку, чтобы почесать затылок, но как только они с Кагеямой встретились взглядом, осторожно, слегка криво улыбнулся, и а — Кагеяма вспомнил. Он почти забыл (просто забыл), что бросил игрока, когда был не в настроении, и так и не объяснился. К счастью, теперь всё было нормально. Надо было извиниться.              Но он не успел это сделать, потому что запасной связующий (Яхаба?) быстро и очень низко поклонился:              — Ойкава-сан, мне очень жаль!              — Чт… — Кагеяма вытаращился на него. — За что?              Яхаба слегка приподнял голову, чтобы мельком встретиться взглядом с Кагеямой, потом глянул в сторону, опять на Кагеяму и опять в сторону.              — Я… Я тоже не уверен, что сделал не так, — нервно пояснил он, — но, что бы то ни было, кажется, я тебя разозлил, и мне очень жаль! Пожалуйста, не возненавидь меня и не прекращай помогать команде! Я обещаю, что постараюсь стать более компетентным капитаном, — он снова опустил голову.              — Ц-ц-ц, — снова подал голос нападающий, качая головой и осуждающе глядя на Кагеяму, от чего тот скорчил мину. — Видишь, что ты натворил? Как оправдываться будешь?              Яхаба закончил извиняться, но стыд и сожаление, видимо, никуда не делись, потому что он так и стоял в поклоне, даже когда Кагеяма подошёл к нему.              — Пожалуйста… Эм, — он неуверенно протянул руку и потрогал кохая Ойкавы за плечо. Яхаба посмотрел на него. — Пожалуйста, подними голову. Всё в порядке… То есть. Это я должен извиняться. Я был просто, э-э, немного не в настроении. И иногда я бываю засранцем.              — Да неужели, — выдал центральный блокирующий.              — Иногда? — сзади донёсся легко узнаваемый голос Иваизуми.              Обычно, да почти всегда Кагеяма невольно вспоминал свой прошлый опыт, так что для него было облегчением слышать, что даже люди из Сейджо — одноклассники Ойкавы, его друзья, все, кого он реально любил — тоже страдали от его дурацких закидонов и особенностей.              — Да, — продолжил он, — и… И я не всегда могу себя контролировать. То дразню кого-то, то сам веду себя так, будто это меня дразнили. Ору много и часто, причём заранее не подумаю, поэтому говорю какие-нибудь глупости….              — Я-Ясно, Ойкава-сан, я всё понял, — встрял Яхаба, приподняв руки, а где-то позади их товарищи расхохотались. — Не стоит себя так принижать.              — Не-не, давай ещё раз, я не смотрел!              — Не надо разводить балаган у библиотеки, — отругал их Иваизуми, но сам при этом посмеивался. У Кагеямы невольно загорелись щёки, хоть они и не над ним смеялись.              Он наблюдал за тем, как эти трое искренне смеялись и обменивались комментариями («Так вот как выглядит Ойкава, когда говорит что-то искренне!»), и невольно задумался, а действительно ли они были друзьями Ойкавы? Действительно ли друзья смеялись над ошибками друг друга и вытаскивали друг друга из библиотеки? Вероятно, да, если посмотреть на того же Сугавару, который часто наносил смертоносные удары по рукам других третьегодок, а Энношита с остальными смеялись над Танакой за то, что он лысый. Но означало ли это, что со всеми их обзывательствами и оскорблениями, они с Хинатой и Тсукишимой были друзьями?              Это была какая-то странная логика, но на данный момент это было неважно, так что он переключил внимание на сумки на плечах Иваизуми — особенно на одну со знакомым волейбольным брелоком.              — Это ведь моё? — спросил он, показывая на брелок. — Почему у тебя моя сумка?              — Рад, что ты спросил, — встрял доигровщик. — Так как ты поставил капитана Яхабу в очень неудобное положение…              — Неправда! — воспротивился Яхаба.              — …мы решили, что ты извинишься за это лучшим способом: волейболом.              Кагеяма дал ему закончить какие-то резкие жесты, а потом возразил:              — Но я занимаюсь.              — Что ж, какая жалость, мы всё равно идём на тренировку. Матсукава, вперёд!              — Принято.              Они одновременно подошли к нему, снова схватили Кагеяму за руки и тут же потащили в сторону спортзала (совершенно игнорируя «но» от Кагеямы); Иваизуми с Яхабой пошли следом, и последний до сих пор выглядел так, будто совершил непростительное преступление против природы.              Их прибытие в спортзал чуть ли не праздновали, как и неожиданное появление Кагеямы день назад. Но в этот раз Кагеяма вовсе не был в центре внимания. Тренировка тут же приостановилась, и все, абсолютно все игроки собрались вокруг дверей, совершенно не удивлённые тем, что их бывший капитан был схвачен своими друзьями — они были слишком восхищены появлением их бывшего вице-капитана. Кагеяма смотрел, как Иваизуми всем дружелюбно махал, особо счастливых хлопал по плечу, и невольно вспоминал среднюю школу, когда вся команда постоянно окружала Иваизуми, а Кагеяма издалека смотрел, как Ойкава жаловался.              Наверное, в этом плане ничего не изменилось. Многие из этих людей ведь были его товарищами в средней школе. Увидев их вместе, в потных футболках и с бутылками воды в руках, Кагеяма чуть было не испытал прилив ностальгии, но тут же вспомнил, что это была не его команда, и всё было совсем иначе.              Киндаичи и Куними были хоть и не сильно заметными, но эффективными напоминаниями. Кагеяма всегда знал, что Киндаичи очень уважал старшеклассников и особенно Иваизуми, но то, как Куними подбежал к бывшим членам клуба практически с таким энтузиазмом, как все остальные, даже с небольшой, но искренней улыбкой… Это было нечто новое. Другое. Это разочаровывало, но в то же время приободряло, и Кагеяма уже сам не знал, что думать.              Третьегодки не переоделись и не присоединились к тренировке, решив попросту сесть в сторонке и смотреть, как их младшие товарищи носятся, прыгают и пытаются их впечатлить. Друг Ойкавы с мешками под глазами (Матсукава, как выяснилось) давал советы блокирующим, тот, что был более болтливым (его называли Ханамаки), подбадривал нападающих, Иваизуми пару раз накричал на какого-то Кьётани за то, что тот вёл себя слишком агрессивно, а Кагеяма просто сидел с ними и наблюдал за связующим, с которым они должны были столкнуться в следующем году. Он только пасовал нападающим по очереди, но уже было видно, как же сильно он отличался от Ойкавы.              Тем не менее, когда подошла очередь Киндаичи пробивать, Кагеяма невольно обратил внимание на него. Пас был высоким и медленным, точно таким же, каким он помнил его с матчей против Сейджо и даже более давних времён. Киндаичи радостно сжал кулак — это Кагеяма помнил уже не так хорошо, ведь сейчас, на тренировке, они не были соперниками, он не испытывал досаду от того, что они забили очко. Кагеяма старался поддерживать максимально нейтральное выражение лица, глядя на то, как его бывший товарищ поблагодарил Яхабу и куда-то пошёл, довольный собой.              Они встретились взглядом, Киндаичи скромно улыбнулся и помахал ему. Кагеяма дёрнулся, но помахал в ответ.              Оставшаяся тренировка прошла весьма гладко, и к тому времени, как тренеры объявили небольшой перерыв, всё, что занимало его мысли и беспокоило Кагеяму, исчезло, а в голове стояла одна лишь волейбольная площадка с его товарищами. Им нужно было много над чем работать, чтобы их не разгромили. Сейчас Сейджо не были похожи на большую угрозу, но, вероятно, нечто подобное можно будет сказать и про Карасуно, как только их сезон завершится, и третьегодки уйдут навсегда — в колледж или ещё куда-нибудь.              Он стал размышлять над этим: потеря Савамуры с его опытом в приёме оставит сильную дыру в их защите, потеря Азумане оставляла их без мощного и надёжного нападающего, и даже потеря Сугавары оставляла их лишь с одним связующим, меньшим арсеналом атак для тех ситуаций, где им больше всего нужен был креатив. Потерь будет много, и Кагеяма сильно сомневался, что каким-то чудом парочка первогодок смогут это успешно восполнить, хотя, в теории, к ним мог присоединиться юный связующий. Хотя, разумеется, Кагеяма не собирался позволить никому в команде обойти его…              — Привет, Ойкава-сан.              Приветствие было дружелюбным, а голос знакомым. Кагеяма выпал обратно со своей «площадки разума» в реальность и увидел перед собой Киндаичи с полотенцем на плечах и с водой в руках. Он выглядел так же дружелюбно, как прозвучал его голос, и Кагеяма чуть было не дёрнулся и не отступил назад. Он не видел, чтобы Киндаичи так на него смотрел, вот уже несколько лет.              Но ведь и смотрел Киндаичи не на него, а на Ойкаву. Кагеяма вздохнул и ответил быстрым «приветом».              Киндаичи лишь моргнул, будто ожидал чего-то ещё, а затем прочистил горло и повернулся к остальной команде, встав боком.              — Ну, эм, — начал он, — как… Как у тебя дела?              Ойкава всегда сам начинал разговоры, вспомнил Кагеяма, а Киндаичи в некоторых обстоятельствах тоже мог вести себя весьма неловко. Придётся и Кагеяме поднапрячься, чтобы поддержать этот странный разговор. Он сглотнул.              — Эм, неплохо. У меня всё неплохо. Очень хорошо. Лучше не бывает, — да уж, не так он себе это представлял, но Киндаичи всё равно задумчиво кивал. У старшеклассников иногда и впрямь была такая привилегия — младшие тебя не высмеивали, если достаточно уважали. — А… у тебя?              — У меня всё хорошо, — сказал Киндаичи, глядя на то, как остальные члены команды растягивались, вытирали пот и беседовали. — Я последнее время стараюсь побольше тренироваться. Надеюсь, что на учёбу сильно не повлияет, — усмехнулся он.              — У тебя всегда всё было хорошо с успеваемостью, — ответил Кагеяма, совершенно внезапно выудив этот факт из каких-то закоулков памяти. — Думаю, всё будет нормально.              Киндаичи ненадолго умолк.              — Эм, спасибо, но откуда ты знаешь, что у меня хорошо с успеваемостью?              Тут умолк Кагеяма, пытаясь не поморщиться. Играть чью-то роль было невероятно сложно, и спасал его лишь авторитет Ойкавы.              — Эм, — попытался он, — ну… Ты бы не поступил в Китагаву Даичи и Аобаджосай и не выжил бы, если бы не умел учиться? Так ведь?              Наверное, он мог произнести это получше, но Киндаичи расслабился.              — Да, наверное. Спасибо, — снова сказал он.              Он и не думал, что из их первой беседы с Киндаичи за несколько месяцев в апреле, на товарищеском матче, выйдет что-то хорошее, но тогда он и не имел ничего против. Да и сейчас не имел, в принципе, но ощущения были очень странные и мимолётные, как и сам этот разговор. Он был не в своём теле. Он говорил с Киндаичи, но в то же время он не говорил с Киндаичи, и это было ужасно — ему впервые представилась возможность поговорить с человеком, который, как казалось Кагеяме, никогда в жизни ему больше не улыбнулся бы, и этот человек улыбался даже не ему. Вряд ли Киндаичи смог бы улыбнуться Кагеяме.              Но в том числе из-за того, как неудачно сложились обстоятельства, он не собирался позволить им просто замолчать и разойтись. Он не хотел, чтобы это повторилось.              — Как… — начал он слишком резко для такого искусного оратора, как Ойкава, и Киндаичи вздрогнул. — Как, э-э. Жизнь с новой командой? Привыкаете?              — А, — ответил Киндаичи, — ну, — он ещё раз окинул взглядом команду. — Яхаба-сан неплохо со всеми управляется, даже с Кьётани-саном, ко всеобщему удивлению. Привыкать к тому, что тебя, Иваизуми-сана и остальных больше нет на площадке, трудно, но мы справляемся. Все… — он слегка прикусил губу. — У всех мотивации горой после последнего матча на Весеннем турнире. Мы не собираемся отставать лишь потому, что в команде сменились игроки.              Кагеяма кивнул.              — Это хорошо, — искренне сказал он. Битву нельзя было назвать битвой, если бы соперник не выкладывался по максимуму, и он был рад услышать, что Киндаичи, несмотря ни на что, вообще не собирался расслабляться. Он мельком глянул на Куними, задумался, а старался ли он по максимуму, если последний матч в году так же разочаровал и замотивировал его, как и всех остальных.              Но на уме у Кагеямы были и другие вопросы. Он внимательно посмотрел на Киндаичи, готовый следить за деталями его мимикой, любыми изменениями в лице.              — Тебе нравится ваш новый связующий?              Киндаичи слегка удивился и моргнул.              — Э, да, то есть… Он нам и до этого часто пасовал, так что новым его не назовёшь, но. Да, — тут уголок его губ едва заметно приподнялся, и он мягко усмехнулся. — Разумеется, мы скучаем по тебе как по официальному связующему. Вряд ли это изменится.              Кагеяма почему-то сперва замолк, а потом выдал:              — Всё лучше, чем то, что было в средней школе.              Улыбка Киндаичи исчезла без следа. Он не хмурился, но на его лицо и глаза будто опустилась тень. Они выглядел оцепеневшим. Кагеяма не мог понять, о чём он думал.              Но и останавливаться он не собирался, ведь на свою удачу (в крошечном смысле этого слова) он оказался в теле человека, который жил, чтобы копаться в чужих делах.              — Тебе неприятно о нём говорить? — спросил он.              — Да нет. То есть… Я имею в виду… — Киндаичи выдохнул и словно поморщился. — Наверное, я говорю о нём намного чаще, чем хотелось бы, так что не скажу, что мне неприятно, но.              — Но?              — Просто… Стрёмно сейчас об этом думать, — медленно признал Киндаичи и пусто усмехнулся через сжатые зубы, нацепив такую же пустую улыбку. — То есть… Блин, извини, ничего вообще, что я с тобой об этом разговариваю? Не хочу грузить тебя своим эмоциональным дерьмом.              — Разумеется, ничего.              Разумеется, ничего.              — Я не могу сказать, что сожалею об этом, — продолжил Киндаичи, чуть задержавшись внимательным взглядом на лице Кагеямы. — Он был неправ, возможно, мы тоже были неправы, но что случилось, то случилось. Сейчас я с этим ничего не могу поделать, и по большей части, я это пережил. Но… — он слишком сильно скрестил руки, как будто приобнимая себя, ограждая от чего-то, или ограждая что-то — и глубоко выдохнул. — Иногда я невольно задумываюсь, что могло быть иначе. Ну… Если бы я был быстрее, как он требовал, смогли бы мы сыграться? Была бы команда против этого, или всё было бы в порядке, если бы я поспевал за ним? Если бы я был достаточно хорош?              Кагеяма не знал. Вряд ли он мог знать, учитывая, как его разум был подёрнут туманом от отчаянного желания победы, а в глазах стоял лишь образ самого себя с короной, призами и, что самое главное, мячом — одного, выше всех. Но это было в прошлом, а сейчас они жили в настоящем, и в одной вещи он был уверен наверняка:              — Ты был достаточно хорош, — Кагеяма не то чтобы ответил на вопрос, но Киндаичи резко вытаращился на него. — Достаточно хорош, чтобы делать свой вклад в командную игру и без того, чтобы подстраиваться под него, а он попросту этого не видел. Вы могли бы выиграть и без паса, который он хотел, а он этого не видел. Это не твоя вина.              — Я знаю, — сказал Киндаичи, слегка расслабившись. Но понимал ли он это на самом деле? — Просто… Звучит глупо, но мне жаль, что всё зашло так далеко. Он, конечно, не был хорошим товарищем, но и то, что мы сделали, чтобы донести это до него раз и навсегда, было не лучшим поступком. Представить не могу, что он испытывал.              Об этом Кагеяма мог ему рассказать во всех подробностях. Сперва его обуревали ужас и недоумение. (Почему они сдаются? Почему они не хотят победить? Почему они так на меня смотрят?) А затем ему будто дали пощёчину, и он почувствовал невероятный прилив стыда. (Меня убирают с площадки. Я не нужен для победы? Я больше никому не нужен? Я только начинаю, но меня забрали с дурацкой площадки.) После этого всё было похоже на фоновый шум (мы проиграли, всё решено, всё кончено), но в итоге он двигался дальше, решительно настроенный не дать ничему сдерживать себя.              Но Киндаичи как будто не мог оставить это позади. Он так сказал, но не мог перестать говорить — говорить о том, что не мог сказать самому Кагеяме, когда у него была возможность — и, похоже, он ещё не закончил.              — Ты… мог бы поговорить с ним об этом? — попытался предложить Кагеяма. — Думаю, ещё не так поздно всё исправить, если ты всё ещё хочешь этого, — ходячее ты недоразумение, хотел добавить он. Скажи всё это мне в лицо, хотел добавить он.              Киндаичи снова глухо усмехнулся и посмотрел куда-то наверх.              — Думаю, уже поздно. Особенно после того, что я сказал ему после нашего товарищеского матча.              Не извиняйся, потому что я тоже не буду. Они провели границу, установили правила — Киндаичи быстро их придумал, а Кагеяма быстро принял. Он слышал эти слова, будто Киндаичи сказал их ему только вчера. Но:              — Что ты ему сказал? — спросил он, ведь Ойкава точно спросил бы.              Он не мог разобрать выражение лица Киндаичи.              — Он собирался извиниться, — угрюмо ответил тот, — но я ему не позволил. Сказал что-то вроде: «мы не будем чинить дружбу, потому что мы и друзьями-то не были», и я, по сути дела, отсёк все пути к тому, чтобы подружиться. Он просто со всем согласился. А с чего ему не соглашаться? Наверное, не хотел, чтобы я ещё больше орал.              Тут в груди Кагеямы зародилось иное чувство, похожее на адреналин, который он испытывал, преодолев матч-пойнт соперников и вытянув игру в ничью или нечто подобное. Кагеяма бы никогда не подумал, что Киндаичи тоже винил себя в произошедшем, что он сомневался в их отношениях с Кагеямой и Куними и в том, какими они могли бы быть, и тем не менее. Они оказались в этой ситуации, и Кагеяме казалось, будто он всё ещё мог победить. Может, он даже уже победил.              Но на этом ничего не заканчивалось.              — Подожди, — попросил Кагеяма, — после товарищеского матча ты сказал ему, что не хочешь, чтобы вы были друзьями.              Киндаичи слегка отдалился — наверное, его напряг подозрительный интерес Кагеямы (Ойкавы) к этой ситуации, и он слегка нахмурился.              — Ну, что-то типа того, да.              — И ты сожалеешь об этом?              — Немного?              — Значит… — Кагеяма чувствовал себя запыхавшейся собакой, которая смотрела на вкусняшки в руке хозяина, но это вполне подходило Ойкаве. — Ты всё-таки хотел бы с ним подружиться?              Воцарившееся молчание было просто ужасным. Киндаичи и впрямь был ходячим противоречием в теле подростка — он был большим и сильным, но в таких ситуациях едва мог скрывать своё беспокойство. Он по-прежнему придерживал себя руками за локти, выражение его лица не менялось, а молчание волновало Кагеяму чуть ли не до крика, ведь в любой момент тренеры могли позвать их обратно, Киндаичи пришлось бы отойти, и весь этот разговор так и повис бы между ними — мог бы когда-нибудь продолжиться, а мог бы и нет, и Кагеяма не мог этого допустить. Он должен был узнать, и он должен был узнать сейчас.              К счастью, Киндаичи, похоже, намеревался ответить сразу.              — Я… — запнулся он, — …не уверен насчёт друзей. Возможно. Но… — он выглядел невероятно пристыженным. — Выйти из опасной зоны… было бы здорово.              Кагеяма выпрямился, а Киндаичи снова усмехнулся, но на этот раз смущенно и с какой-то горечью; его мягкий взгляд казался практически грустным.              — Но и это, наверное, безнадёжно, — продолжил он. — Пускай я этого хочу, это не означает, что он думает так же.              Это не было безнадёжно, как бы Киндаичи ни пытался принизить или обесценить свои слова. Кагеяма точно не знал, что было опасной зоной, но мог попробовать догадаться (и, скорее всего, угадать) и двигаться от этих догадок. Он осознал, что это — лучшее, что сможет сделать для него Ойкава (или, по крайней мере, его тело), и если у него получится, то Кагеяма поклялся, просто поклялся, что будет учиться до посинения столько, сколько будет нужно, успешно сдаст все экзамены Ойкавы, и когда они вернутся в свои тела, пускай всё не будет идеально, но хотя бы что-то станет лучше.              — Тебе стоит поговорить с ним, — сказал Кагеяма под прикрытием мудрого, уважаемого бывшего капитана Сейджо. — Думаю, он испытывает то же самое.              От искреннего, настоящего облегчения, едва-едва промелькнувшего на лице Киндаичи, у Кагеямы сжалось сердце.