Превратиться в тебя

Предупреждение: чувства будут ранены.

* * *

      Тишина, царившая в комнате Кагеямы, могла бы свести Ойкаву с ума, но время от времени её прерывал чуть ли не животный рык. Ойкава оторвался от домашней для первогодок Карасуно и выразительно посмотрел на Кагеяму, который, в свою очередь, выразительно смотрел на домашнюю для третьегодок Аобаджосай. Он и раньше слышал странные звуки от своего кохая, в основном в средней школе, но считал, что это было обычным делом в таком напряжённом спорте, как волейбол. Видимо нет.              Репетиторство, на самом деле, шло не так уж и плохо. Кагеяма явно переживал на этот счёт намного больше, чем рассчитывал Ойкава, и он старался делать что-то полезное в любую свободную минуту: читал конспекты Ойкавы, делал упражнения на переменах, тусил с Иваизуми и остальными. Было весьма забавно, хоть и несколько странно, но чуточку трогательно наблюдать, как он прожигал взглядом уравнения и информацию, которые не должны были его беспокоить ещё два года, если он вообще пойдёт по тому же карьерному пути, что и Ойкава.              Но до того, как он сможет сделать домашнюю Ойкавы без попыток выдрать себе волосы, им предстоял ещё долгий путь. Весь вечер Ойкава либо таращился на домашнюю Кагеямы, выбирая, на что ответить правильно, а на что нет, или таращился на свою домашнюю, пока Кагеяма жаловался на то, что не понимал, и просил помощи. Делать двойной объем домашки — звучит просто отвратительно, но Ойкаве, чёрт побери, было даже весело. Наверное, потому что злой Кагеяма напоминал ему серию передачи «Ночные стрелки животных», но всё же.              Поздно вечером, когда Ойкава сделал домашнюю первогодок и стал листать журналы Кагеямы и смотреть его телефон, ожидая вопросов на понимание, снизу донеслись звуки открывающейся и закрывающейся двери — их он не слышал с тех пор, как переехал в чужое тело (за исключением тех случаев, когда сам куда-то заходил).              Он резко присел из лежачего положения.              — Эй, Тобио, это твоя мама?              — Да, наверное.              — Она дома, — сказал Ойкава по большей части себе и радостно усмехнулся. — Надо же, я услышал, как она вернулась домой. Впервые! Сегодня точно пятница. Что мне делать?              — В смысле?              — Ну… спуститься и поприветствовать её?              — Это необязательно.              Кагеяма и глазом не моргнул, даже не отвлёкся от графиков, которые так ненавидел, и Ойкава невольно поник, а весь восторг испарился при виде того, что Кагеяме было абсолютно всё равно.              — А, — выдал Ойкава, хотя сказать хотелось побольше. Он вообще не говорил с этой женщиной, практически не видел её, ни разу не встретился с ней, хотя находился в теле её сына. Её сына. Если мать должна с кем-то регулярно беседовать, то точно со своим ребёнком. Единственным ребёнком, да ещё и её единственным сожителем. Но что бы Ойкава ни говорил и ни делал, похоже, что мать, что сына это не особо беспокоило. Это ведь было не нормально, так?              Если взять в качестве образца его собственную семью, то нет, это точно было не нормально. У родителей Ойкавы были свои недостатки, а у самого Ойкавы хватало жалоб (каких конкретно — неважно, и он надеялся, что всё так и останется) насчёт отношений с ними, но в основном они были счастливы вместе — или, как минимум, регулярно разговаривали. Его мама уходила на работу поздно, а возвращалась рано, а папа уходил с работы до того, как у Ойкавы заканчивалась тренировка, так что, за исключением старшеньких в семье, у которых уже была своя жизнь, атмосфера за ужином царила яркая и оживлённая. Родители спрашивали, как прошёл день у Ойкавы, он отвечал тем же. Они делились историями, смеялись над глупыми шутками, поддразнивали старшеньких, которые не могли возмутиться, так как их не было дома.              Ойкава мог назвать родителей своими друзьями, и изначально он считал, что у Кагеямы всё будет так же, что у него есть друзья хотя бы в лице семьи. Теперь, когда он понял, что это не так, Ойкава не был уверен, что делать.              Он не мог и дальше доставать Кагеяму вопросами, иначе тот начал бы жаловаться, что его отвлекают от учёбы, поэтому Ойкава промолчал, прилёг обратно и продолжил шариться в телефоне Кагеямы. У него было немало контактов, но маловато чатов; самым последним и активным был чат с самим Ойкавой, который до сих пор значился под именем «неизвестно». Ойкава посмотрел на остальные контакты («Хината Шоё», «Савамура Даичи» и т.д.) и сохранил свой номер под именем «самый крутой сенпай», а потом открыл чат с Хинатой.              Чат был скучным и состоял из кучи эмодзи от мелкого и коротких ответов Кагеямы. Где-то на середине звякнул телефон самого Ойкавы. Кагеяма отложил ручку и достал его.              — Это твоя мама, — доложил он Ойкаве, который опять сел. — Она спрашивает, где ты и во сколько вернёшься.              — Эм, нет, — Ойкава слегка усмехнулся, — это «ты не должен где-то гулять так поздно, не предупредив меня, так что мигом домой» на языке мам, поверь мне. Просто скажи, что занимаешься у друга дома и скоро вернёшься. И давай, собирайся уже.              Кагеяма хмыкнул в ответ и всё так же спокойно начал собираться, но Ойкава напрягся. Его тело действительно училось в чужом доме, но мог ли этот «кое-кто» считаться его другом? Неужели всё к этому и вело? Могут ли они со своим упрямством, враждой и стремлением победить друг друга стать друзьями?              Хотел ли Кагеяма вообще стать его другом?              Мысль была абсурдная. Любая мысль о «дружбе» с Кагеямой тут же выкидывалась из головы Ойкавы. Но, опять же, тогда Ойкава был в своём теле, жил своей жизнью, а Кагеяма для него был волейбольным роботом, а не человеком, который нуждался в сторонней помощи, нуждался в понимании и умел стараться ради других, а не только ради себя, когда хотел. Кагеяма Тобио был личностью. Ойкава поверить не мог, что осознал это только сейчас, но в то же время ему не верилось, что он вообще это осознал. Ощущения были противные, но правильные.              Когда Кагеяма закончил собираться и встал на ноги, вновь собираясь вежливо и коротко попрощаться, Ойкава ощутил резкий прилив энергии и привстал на колени.              — Тобио? — позвал он. Кагеяма посмотрел на него сверху вниз.              — Что?              Да уж, «что». Ойкава и сам не был уверен, что он хотел сказать и почему. Возможно, делать выводы было ещё рано, да и Кагеяма мог быть не только забавным, но и дико раздражающим, но Ойкаве казалось, что они делали прогресс на пути к отношениям получше (они давно не ссорились, уже что-то), и он практически этим гордился. Наверное, упомянуть это будет не так странно; в конце концов, это часть их плана по возвращению в собственные тела. Они старались ради друг друга, и это заслуживало признания. И благодарности, потому что какой первогодка согласится учить материал третьегодок только потому, что иначе какой-то третьегодка завалит экзамены?              Но Ойкаву подводили слова. Он сглотнул и показал Кагеяме его телефон.              — Ты уже вбил себя в список контактов на моём телефоне?              Кагеяма нахмурился, чуть поморщившись.              — Эм, нет? Стоит «неизвестно».              — Ну так вбей, всё равно регулярно общаемся. Видишь? Я назвал себя «самым крутым сенпаем» на твоём телефоне.              — Поменяй.              — Что? Почему это?              — Я бы тебя так не назвал, — возразил Кагеяма, поправил ремень сумки и направился к двери, — это глупо. Да и ты не лучший сенпай.              — Какой ты грубиян. И это после всего, что я для тебя сделал. Вбей себя под именем «неблагодарный сопляк» на моём телефоне, потому что я так бы и сделал.              Кагеяма лишь закатил глаза и открыл дверь.              — Увидимся, Ойкава-сан, — сказал он и вышел, закрыв комнату.              Ойкава снова оказался в тихой комнате Кагеямы и в ещё более тихом доме Кагеямы — вроде не в полном одиночестве, но в то же время совершенно один. Он сел обратно, прислонив затылок к высокой кровати Кагеямы, и задумался, что им вообще делать. Быть честным, сменить пустословие на серьёзные темы было так сложно. Возможно, действительно было слишком рано. Всё-таки с Кагеямой оставить среднюю школу в прошлом было нереально.              

* * *

      Запутанные размышления на тему дружбы с младшими связующими с черникой вместо мозгов куда-то улетучились, и Ойкава проснулся даже бодрее, чем в день своего последнего матча в старшей школе. Наступила суббота, и обычно школьники радовались ей по очевидным причинам, но Ойкаве уже не терпелось, наконец, впервые поговорить с его нынешней мамой. Если Кагеяма был прав (если нет, то всё ещё хуже, чем Ойкава думал), то сегодня она должна быть весь день дома, да и завтра вроде тоже. К сожалению, у Карасуно в эти дни тренировки продолжались, но оставались утро и вечер, и Ойкава собирался воспользоваться этим шансом.       Он вышел из комнаты, чуть ли не вприпрыжку спустился вниз и тут же оживился, впервые почувствовав аромат кофе и свежей еды в этом доме. Он сжал перила посильнее, стараясь не ухмыляться, что выглядело бы странно, и ускорил шаг.       Действительно, гостиная впервые была не пустой и безжизненной — на столе стоял жареный лосось, миски с мисо и шпинатом. Ойкава был в восторге от еды, но ещё больше его порадовала женщина, половина лица которой была закрыта газетой. Она ждала его, как и завтрак.              Женщина была похожа на Кагеяму, у нее были тёмные волосы, несколько прядей спадали на лоб. Она была поменьше сына, но глаза были того же матового синего оттенка, разве что её взгляд казался более зрелым и спокойным.              Ойкава нервно сглотнул.              — Доброе утро!              — Доброе утро, — ответила мать Кагеямы, не отрывая взгляд от газеты.              Дома у Ойкавы за этим последовало бы несколько обычных вопросов из серии «Выспался?», пока на фоне шумел телевизор, а в воздухе стояла прекрасная, расслабленная атмосфера выходного дня, и Ойкава чувствовал, что он тоже мог расслабиться в окружении семьи и друзей.              Здесь же стояла тишина.              На мгновение он забыл о завтраке и о том, что ему надо сесть. Какая-то часть Ойкавы ждала продолжения беседы, другая же просто не понимала, почему они молчат. Вскоре он заметил, как напряглись его руки, резко пришёл в себя и уставился на свою нынешнюю маму, надеясь, что это заставит её сказать что-то ещё, да хотя бы взглянуть на него.              Ничего подобного. Ойкава снова сглотнул и подошёл к холодильнику за молоком для тела Кагеямы (его там было полно, больше десяти мелких пачек, от вида которых Ойкаву воротило). Он пытался убедить себя, что пальцы у него были холодные из-за холодильника, а не из-за нервозности и сомнений.              — Эм, — Ойкава поверить не мог, что у него не получалось подобрать слова; он попытался представить, будто это его собственная мать игнорировала его утром в субботу. — Как прошла неделя?              Она не ответила.              Вау, молоко было реально холодное. Ойкава чуть скривился, пытаясь разглядеть лицо мамы за газетой.              — Эм, мам?              — Мм?              Ну вот, ответ. Какой-никакой. Может, она просто его не услышала.              — Как… Как прошла неделя?              — Почему ты спрашиваешь?              Молоко было слишком холодным, а соломинка уже теряла свою форму от того, как сильно Ойкава сминал её пальцами. Это была их первая нормальная беседа за несколько дней, её сын за всю неделю видел её только секунд тридцать — сын, роль которого сейчас играл Ойкава, — но он понятия не имел, кем она работала и что происходило у неё в жизни.              — П-Просто захотелось! — оттарабанил он и прочистил горло, когда слишком сильно поднял голос.              Она впервые подняла на него глаза — взгляд у неё был такой же острый, как у сына, но не враждебный, а вскоре она вновь опустила его на газету.              — Мм, нормально.              Ойкава начинал понимать, почему Кагеяма говорил так коротко.              — Сильно занята на работе? — тут же спросил он, желая ещё послушать голос мамы.              — Ох, сильно. На работе всегда так, — ответила она, перелистывая страницу. Ойкава собирался выдавить из себя ещё какой-нибудь банальный вопрос, с которыми у него обычно не было проблем, но тут она собралась сказать что-то ещё. — А ты как? Как школа?              Мама Ойкавы никогда его об этом не спрашивала, потому что Ойкава сам всё рассказывал за ужином: про дурацкие вопросы на тестах, про то, как кто-то заснул и в качестве наказания читал несколько страниц вслух и прочее. В его семье не было проблем с поддержанием разговора.              Он и сейчас разговаривал. Со своей матерью. Он невольно скорчил мину и, наконец, воткнул сильно пострадавшую соломинку в молоко.              — А, там… Всё хорошо. В школе всё нормально.              Тишина буквально напрашивалась, чтобы её кто-то нарушил, это была такая хорошая возможность поговорить, и его мама отложила газету, они начали есть… Но Ойкава не мог подобрать слова, не мог понять, о чём рассказать. Он хотел поговорить о школе, но в голове был только чистый лист — пустой, как выражение его мамы, которая принялась пить суп, и это было ужасно. Ойкава чувствовал себя ужасно, и это даже не была его жизнь. В школе ничего интересного не происходило, домашней жизни практически не было — существовало ли вообще место, где Кагеяма чем-то занимался всерьёз, разговаривал, чувствовал себя счастливым?              Тренировки, вспомнил Ойкава. Голова и сердце Кагеямы были наполнены одним лишь волейболом, и если где-то можно было его услышать, ощутить его присутствие, а не просто увидеть его тело, то только на площадке. Ойкава вдохнул и принялся за рыбу, мельком посмотрев на маму — её волосы доставали почти до шеи, а в некоторых местах забавно торчали, как у Кагеямы. Он снова сглотнул.              Она ведь точно знала о волейбольной жизни Кагеямы, так? Ойкава был уверен, что уж это было важно и для самого Кагеямы, плюс он был превосходным игроком, так что они обязаны были говорить об этом. Чёрт побери, он через несколько дней ехал в Токио на Национальные. Она должна была знать об этом, у неё должно было быть какое-то мнение, она должна была гордиться своим сыном и его командой за то, чего так и не удалось добиться Ойкаве.              Только было он открыл рот, как она заговорила, глядя на посуду Ойкавы:              — О, ты закончил?              На тарелке и в миске действительно ничего не осталось. Ойкава настолько затерялся в своих мыслях, что не заметил, как всё доел.              — Я помою посуду, — продолжила она, и Ойкава поднял взгляд на неё, — а ты не мог бы сходить за продуктами? Я оставила список на холодильнике и деньги на столике.              — А… — заговорил Ойкава — он не знал, что собирался сказать, но хотел сказать что-то, хоть что-то, что слегка притормозило бы течение времени, за которым он не поспевал. Но мама Кагеямы уже вытерла рот, пробормотала «спасибо», встала из-за стола и унесла свою посуду в раковину в соседней комнате.              Ойкаве только и оставалось замереть за столом, и в голове у него было так же пусто, как в миске из-под супа, которую она унесла с собой.              

* * *

      

      Это было ужасно. За день Ойкава больше всего поговорил с самим собой, товарищами по команде и продавцом в магазине, хотя его мама была дома, а Кагеяма снова сидел на полу у него в комнате, напряжённо разглядывая конспекты Ойкавы. Тишина, репетиторство и отсутствие разговоров превращались в рутину, и это был сущий кошмар.              Он тоже сидел на полу — либо маялся дурью, либо смотрел, как Кагеяма пытается понять законы физики, не задавая при этом слишком много вопросов, либо просто думал о жизни, и это сводило его с ума. Ойкава чувствовал себя насекомым, застрявшим в паутине — голодного паука видно не было, но он всё равно сильно переживал, хотел вырваться и закричать. Но Ойкава не мог даже найти голос.              Он заёрзал, когда сзади всё затекло — последние несколько дней он очень часто и подолгу сидел на полу, постукивая пальцем по колену и не понимая, как Кагеяма мог спокойно сидеть и заниматься сгорбившись. Когда Кагеяма сосредотачивался, он и впрямь был способен на многое, и Ойкаве так хотелось отвлечь его (не впервые, но в этот раз по другой причине) и что-нибудь сделать, поговорить, потому что всё это время они работали над тем, чтобы не разрушить жизнь Ойкавы, совершенно не обращая внимания на то, что жизнь Кагеямы и так была разрушена.              — Ты… Не устал? — осторожно спросил Ойкава, забив на то, что это было на него непохоже. — Не хочешь передохнуть?              Кагеяма не сводил глаз с конспектов. Ойкаве показалось, будто он вновь перенёсся в сегодняшнее утро, только вместо слишком занятой для беседы матери перед ним сидел подросток.              — Нет, всё нормально, — ответил он.              Хуже некуда; Ойкава нахмурился, прикусив губу, ещё сильнее постучал пальцем по колену, так, что стало больно.              — Тогда, — снова попытался он, засуетившись, — можно поговорить с тобой, пока ты работаешь? Мне… Мне дико скучно просто смотреть, как ты злишься на бумажки.              Он слишком нервничал, чтобы говорить в привычном тоне и привычными фразами, но Кагеяма, похоже, не заметил. Тем не менее, он перестал писать и с любопытством посмотрел на него.              — Эм, — выдал он, — меня это может притормозить, но ладно. Ты хочешь поговорить о чём-то конкретном?              — Не особо, просто… Подумал, что надо узнать тебя и твою семью получше. Для того, чтобы играть твою роль, так?              — Э-э, ладно.              — Класс! — Ойкава хлопнул в ладоши слишком быстро, слишком громко, так сильно ему хотелось хоть как-то расшевелиться. — Кем твоя мама работает?              — Клерком. Или секретаршей, я не уверен. Она всегда на телефоне или за компьютером.              Ойкава даже не знал, что в доме есть компьютер, но что ещё хуже — Кагеяма даже не знал наверняка, кем работала его мама. Это немного пугало.              — Почему ты не уверен? — аккуратно уточнил Ойкава.              — Раньше она была клерком, может, её повысили. Или… Это вообще можно назвать повышением? Переназначили? — Кагеяма почесал ручкой за ухом, задумавшись.              — Ладно… А вы иногда, не знаю, проводите время вместе? Смотрите фильмы, расслабляетесь и беседуете?              — Нет.              — Э-эм, вы когда-нибудь ездили вместе в отпуск?              — Давно.              Ойкаву это задело.              — Почему? — потребовал ответа он.              — А? — Кагеяма, наконец, выпрямился и чуть сменил выражение лица на более недоумевающее. — Не знаю — она занята, я занят, нам и дома хорошо.              — Но… А как же… Сближение? — пробормотал Ойкава. Наверное, не стоило ему повышать голос, особенно на этой теме, но он по своей природе не умел сдерживаться. И учитывая, что беседы, которые он провёл сегодня, можно было сосчитать на пальцах руки — одной руки, — чего раньше никогда не случалось, во рту у него всё пересохло, а язык отчаянно желал работать, уши отчаянно желали слушать. — Родные связи? Семья, которая ездит в отпуск вместе, остаётся вместе?              — Что-то мне подсказывает, что выражение там другое.              — Окей, да, но… — Ойкава умолк, чувствуя, что слишком завёлся. Он сделал глубокий вдох и решил, что эта беседа будет абсолютно искренней из-за беспокойства, которое было обоснованным, и это будет его хорошим делом для Тобио-чана и ещё одним шагом к возвращению своего тела.              Он выдохнул и уставился на макушку Кагеямы, так как уже не видел его лица — тот снова согнулся в три погибели над конспектами Ойкавы. Его бы это тронуло, если бы не ноющее ощущение внутри, которое терзало его со вчерашнего дня, когда он вернулся из магазина и увидел маму в одной из комнат: глаза на экране, на столе разложены бумаги, прямо как сейчас у её сына.              — Тобио, — позвал он, решив не добавлять привычный суффикс.              — Да?              — Не знаю, как тебе об этом сказать, так что скажу прямо, — Ойкава сглотнул. — Ситуация в твоей семье, она… нехорошая.              Рука Кагеямы замерла над конспектами, и он, наконец, посмотрел на Ойкаву с приподнятой бровью и таким видом, будто ему сказали, что у него под кроватью живёт монстр.              — Ну, я сравниваю только с теми семьями, которые знаю, но… Посмотри на себя и свою маму! В этом доме кроме вас никто не живёт, а вы как будто не знаете друг друга. Вы оказываетесь на расстоянии меньше пяти метров друг от друга только на выходных, и даже тогда вы не разговариваете. Я с таким трудом беседовал с ней с утра, а она вскоре отправила меня за продуктами!              — Так не всегда бывает, — перебил его Кагеяма.              — Ладно, это хорошо, — продолжил Ойкава, — но когда я вернулся домой с продуктами, она была по уши в работе и не вставала до тех пор, пока я не спросил её об ужине. И ты даже не знаешь, кем она сейчас работает. А где она работает? Всё ли у неё хорошо со здоровьем? Что она знает о тебе? Вы хоть иногда говорите о школе? Или хотя бы о волейболе? Она знает, что вы едете на Национальные?              — Да, — прошипел Кагеяма.              — Она знает, что вообще такое Национальные?              — Узнала, когда я объяснил.              — Она гордится тобой?              Кагеяма моргнул.              — Наверное?              Он уронил ручку и покачал головой, а Ойкава настойчиво сжал губы.              — Какая вообще разница? — спросил Кагеяма, нахмурившись ещё сильнее.              — Во-первых, я столько не молчал с тех пор, как выбрался из чрева моей мамы, — сказал Ойкава и тут же поморщился. — Так, ладно… Прозвучало стрёмно, надо было по-другому выразиться, но ты ведь понимаешь, о чём я? Тебе по жизни не хватает общения. Никто в твоём классе не обращает на тебя внимание, ты обедаешь в одиночестве, если твой мелкий не тащит тебя за собой, даже твои товарищи с тобой максимум раз в день словом перебрасываются. Дом… Дом — это то место, где ты должен получать любовь, которой не хватает снаружи, а ты… Ты этого не получаешь. Неудивительно, что ты так плох в общении и тебе постоянно одиноко. Я просто…              — Подожди, — твёрдо прервал его Кагеяма, подняв руку, и Ойкава замолчал. — Ты оторвал меня от учёбы, чтобы посмеяться надо мной?              Теперь наступила очередь Ойкавы моргнуть и возмутиться.              — Что? Нет! — выкрикнул он. — Я не смеюсь над собой. Это реальный повод для беспокойства; разве ты не хочешь что-нибудь с этим сделать?              — Слушай, я понимаю, что ты очень хочешь вернуться в своё тело, но, уверен, ты найдёшь какое-нибудь другое хорошее дело для меня. У нас с мамой всё нормально.              — Да блин… Дело не только в возвращении в своё тело! У тебя нет семейной жизни, в чём я успел убедиться, и если мне от этого хреново, то значит и тебе тоже, так?              — Нет, не так, так что забудь об этом.              — Почему ты так упираешься? Я просто пытаюсь тебе помочь!              — А у меня всё в порядке!              — Но…              — У меня всё нормально, — выдавил Кагеяма. — Да, мы не так близки, как остальные семьи, но ты можешь перестать драматизировать так, будто это вопрос жизни и смерти? Я понимаю, что ты у нас королева драмы, — челюсть Ойкавы упала на пол, — но оставь это в своей жизни, а не в моей.              — Знаешь, — начал Ойкава — он был по-прежнему на взводе и искренен, но уже не спокоен и не обеспокоен: запустилась реакция «бей или беги», — мне бы очень хотелось быть королевой драмы в своей жизни, но, к сожалению, я застрял в твоей, её жалком подобии, — чем дольше он смотрел на Кагеяму, тем больше хмурился — тот был таким неблагодарным и невыносимым. — Что, ты так относишься ко всем, кто пытается тебе помочь?              — Помогай тем, кто тебя об этом просит, — рявкнул Кагеяма, подбирая ручку.              Но даже его старания над учёбой никак не рассеяли враждебность, повисшую как в воздухе, так и внутри Ойкавы. Он, значит, переживал, беспокоился последние несколько дней, а объект его беспокойств только взбесился и сорвался на него в ответ безо всяких причин. И этого человека он должен был попытаться понять, с ним он должен был сработаться — он даже думал подружиться с ним. Ага, как же. Наверное, из-за всех странностей последней недели, от которых уже раскалывалась голова, у него помутнел здравый смысл. Никто не мог подружиться с Кагеямой, вспомнил он — это был Король Площадки, эмоциональный, как кирпич, думал только о себе и даже не так, как следовало.              Ойкава резко вдохнул и медленно опустил голову на выдохе.              — Знаешь, — тихо начал он, но какой смысл? Вряд ли мама Кагеямы забеспокоилась, даже если бы услышала крики сына из комнаты. Кто знает, может и это было обычным делом в этой нелепой семье. — Я так пытался не напортачить. Я сделал столько всего хорошего. Я не орал на тебя, когда ты рассказал мне про экзамены, которые ты все завалишь, и я не заслуживаю такого дерьмового отношения просто за попытки вернуть всё на свои места.              Кагеяма фыркнул, не сводя взгляд с бумаг, но было видно, что он не читал и не писал.              — Ага, спасибо, ты не наорал на меня за то, что я честно рассказал тебе про нечто очевидное и неотвратимое; как тебе ещё награду не дали.              Ойкава нахмурился ещё сильнее, прикусил губу и снова вдохнул.              — Разумеется, ты так хвалишь себя за такие мелочи как приличное поведение, — продолжил Кагеяма, мельком глянув на Ойкаву из-за чёлки. — Это ведь большой прогресс в сравнении с твоим обычным характером, да?              — Это ты собрался читать мне лекции про приличное поведение? — возразил Ойкава. — Ты — человек, от чьих пасов отказалась вся команда, от которого отказалась вся команда. Они буквально больше старались посадить тебя на скамейку, чем выиграть матч — и ты будешь рассказывать мне про приличное поведение? — Кагеяма помрачнел. — Ты, у кого нет друзей? Ты, кто никому не нравится?              — Ну, по крайней мере, я не вечно выпендривающийся, самоуверенный засранец, которому нравится, когда у окружающих низкая самооценка, чтобы притворяться, что он лучше всех.              — Что, прости?              — Я что-то не так сказал? Или ты хочешь сказать, что ты не замечаешь, как играешься с людьми и заносчиво себя ведёшь, чтобы ублажить своё эго? — Кагеяма смотрел на него в упор, и в его глазах был какой-то опасный блеск, которого Ойкава раньше не видел. — Даже твои так называемые «друзья» согласны с тем, что ты — урод с ужасным характером. Поражаюсь, откуда у них силы терпеть тебя…              — Заткни свой рот! Если кто-то и заставляет людей чувствовать себя дерьмово, то это ты!              — Что?              — Решил невинного из себя строить? Как будто от твоей страшной рожи, твоих воплей и наплевательского отношения к окружающим все в восторге? Думаешь, все просто так избегают тебя, как чумы? И что я родился с врождённой «ненавистью» к бедному Тобио-чану?              Ойкава задней мыслью понимал, что перешёл на крик, но ему было всё равно — он зашёл слишком далеко.              — Видишь, в этом твоя проблема. Ты понятия не имеешь, когда нужно остановиться и посмотреть по сторонам, если сильно увлечёшься чем-то. «О, посмотрите на меня, я юный, у меня блестят глаза, и я стану таким хорошим волейболистом» — для тебя в средней школе больше ничего не существовало, ты смотрел только на мяч и свои руки. Ты никогда не смотрел на команду, никогда не смотрел на меня из-за своей одержимости игрой и не видел, как мне было из-за тебя хреново!              На мгновение Кагеяма будто что-то осознал, но тут же нахмурился снова:              — Ты… Ты обвиняешь меня в том, что тебе было хреново? Да я тебе ничего не сделал! — закричал он в ответ. — Может я и одержим волейболом, но это не значит, что меня можно внезапно обвинить в мировом голоде. Будто это я виноват, что ты так не уверен в себе!              В груди Ойкавы что-то надломилось.              Он чувствовал, как дрожали его пальцы, стиснулись челюсти, и невольно сглотнул — но не мог отвести глаз от Кагеямы, который вроде немного успокоился, но всё равно был на взводе. Ойкава знал, что сам выглядел так же.              — Не уверен в себе, говоришь? — Ойкава почти не удивился тому, как изменился его голос за несколько секунд. — Надо было сказать мне об этом до того, как ты в двенадцать лет стал донимать меня, как сумасшедший поклонник.              — Да, я облажался, — тут же спокойно ответил Кагеяма. Он одним движением собрал с пола все бумаги и встал. — Восхищаться было некем.              

* * *

      

      Дверь захлопнулась уже давно, но Ойкава так и не встал с пола, пытаясь отдышаться в клетке, которая пока была его спальней. Он снова остался один, единственный его спутник, наверное, ушёл в свою временную спальню, а другая спутница занималась чёрт знает чем и понятия не имела, как тяжело сейчас было её сыну. Он пытался стряхнуть с себя это бремя. Какой смысл расстраиваться из-за ссоры с Кагеямой? Наверное, это уже можно было назвать законом природы: они не уживались друг с другом, не понимали друг друга и были обречены ссориться до конца своих дней.              Но ощущения всё равно были стрёмные. Они вроде бы и не понимали друг друга, но Кагеяма неосознанно, ненамеренно ударил Ойкаву по самым больным местам. Они оба разозлились — Ойкава слышал, как дрогнул и его собственный голос. Он чувствовал себя слабым, ничтожным в сравнении с гениальным связующим, которого всегда держал на расстоянии, который, по его убеждению, всегда относился к нему негативно. Будто ничего и не изменилось.              Всё то, что он сказал про бессовестность, неуверенность Ойкавы — Ойкаве хотелось верить, что это была неправда, но мысли шли в том направлении сами, не поддаваясь контролю. Он сидел на полу спальни Кагеямы, глаза у него жгло, а губы дрожали.              Он резко вдохнул, пытаясь сдержаться, но, открыв рот, был вынужден признать поражения. Его плечи задрожали, уголки глаз стали теплее и намокли, и он лишь молча, отчаявшись, залез на кровать и засунул лицо в подушку, надеясь, что могильная тишина этого ужасного дома приглушит его жалкий плач, и что если он достаточно прокричится и заснёт, то проснётся у себя дома — в безопасности, окружённый любовью и счастливый, оставив всё это в ночном кошмаре.              

** *

      

      На следующее утро вся грусть куда-то испарилась, уступив место горечи и злобе. Он слышал и чуял готовящийся внизу завтрак, слышал будильник на воскресную тренировку, но всё это лишь испортило ему настроение. Какой был вообще смысл вставать, повидаться с мамой на десять минут, а потом идти на волейбольную тренировку с чужой командой вместо какого-то неблагодарного засранца, который отказывался работать сообща?              Он мог просто заснуть обратно, может даже до конца дня, и забить на столь дорогую Кагеяме тренировку, потому что больше он не заслуживал никакой помощи Ойкавы, даже если бы сам попросил. Он мог бы с лёгкостью просрать несколько дней и позволить жизни Кагеямы пойти наперекосяк, преподать ему урок о том, что может случиться, если разозлить того, кого злить не стоит — что может случиться, если ты выходишь за рамки, разбираешь человека по кусочкам, ударяешь ножом в бок и уходишь воплощением невинности.              Но чем сильнее он утыкался лицом в подушку, пытаясь заснуть и испортить Кагеяме день, тем чаще дёргалась его нога, которой будто не терпелось встать на пол, тем крепче пальцы сжимали простыни, тем сильнее он прикусывал нижнюю губу, тем крепче жмурился и громче стонал, и в итоге…              Нет, он не мог так поступить. Ойкава, готовый предложить свою смертную душу для канонизации в святого, выкатился из кровати, оглядел опухшие веки и мертвецкое выражение лица в зеркале, закатил глаза и пошёл вниз начинать новый, продуктивный день.              Ойкаве это было неведомо, но Кагеяма на полу его дома уже обложился конспектами, тетрадями, учебниками и множеством цветных ручек, упрямо вбивая информацию в мозг, даже не позавтракав.