Превратиться в тебя

      И сообщениях.

* * *

Следующие несколько дней прошли уныло — даже более уныло, чем когда Кагеяма приходил к нему заниматься, и это был полный бред. Они особо не разговаривали, не занимались ничем интересным, но проводить время вместе всё равно было лучше, как будто одно только присутствие Кагеямы делало день чуть более интересным. Если начистоту, то Ойкава отчасти ожидал, что Кагеяма придёт к нему в воскресенье, будто ничего и не случилось, но входная дверь оставалась закрытой, а дом тихим. И Ойкава ненавидел это больше, чем ссоры с криками.       Воскресенье оказалось провалом, и утро понедельника тоже не внушало особых надежд. Ойкава понятия не имел, на что вообще надеялся, но его тело (которое было на самом деле не его — осознание ещё больше испортило ему настроение), одевшись и подготовившись, будто само повело его к Китагаве Даичи. Может, он снова ожидал увидеть там Кагеяму. Кагеяму, который был бы готов поговорить, вёл бы себя, как обычно, или хотя бы обменялся домашками на благо им обоим. Но за школой, где они обычно встречались, никого не было, и ждать Ойкава не собирался.              Бред какой-то, сказал он себе. Он не был виноват в ссоре (это всё Кагеяма, который сорвался на Ойкаву, когда тот выразил своё беспокойство — впервые в жизни, между прочим. Больше он этого делать не будет). Так почему же тогда его съедало изнутри чувство вины? Почему он так хотел помириться, хотя прошёл лишь день? Ойкава попытался заглушить эти чувства. Он ни за что не сдастся первым. Он был прав, и он это знал. Ойкава был слишком горд для такого. Если Кагеяма не хотел разбираться в ситуации, ну и чёрт с ним.              Ему даже не приходилось напрягаться, чтобы хмуриться, особенно когда он позабыл про извинения и вспомнил про то, что их общение было ключом к тому, чтобы спасти оценки Ойкавы до конца семестра. Он строил разочарованную мину весь урок английского, молился, чтобы Кагеяма не был мелочным и не разрушил его жизнь из принципа, молился, чтобы он мог быть гением в чём-то кроме волейбола, и что успеваемость Ойкавы была в надёжных руках.              Он всерьёз подумывал пропустить тренировку: ему было тошно, его достала как своя жизнь, так и жизнь Кагеямы. Но ноги всё равно понесли его в спортзал, как будто тело было предано своему прежнему владельцу и не собиралось терпеть такое предательство. На самом деле, это было неплохое объяснение. Ещё бы оно было правдой.              Тренировка прошла как обычно. Ойкава вёл себя максимально профессионально, кого-то похвалил, сам принял похвалу, во время перерывов держался поближе к Ямагучи и Тсукишиме и издали поглядывал на мелкого, который прилип к громким второгодкам. Вот и ещё один конфликт, который требовал разрешения. Ойкава поражался, что это до сих пор сходило ему с рук — вероятно, дело было в том, что у Хинаты и Кагеямы уже бывали большие ссоры, как упоминала Ячи. Но Тсукишима был прав: в какой-то момент старшеклассники явно вмешаются, обеспокоенные состоянием их звёздных игроков и тем, что их могут размазать на Национальных.              И пророчество свершилось буквально тем же днём, сразу же после уборки.              — Кагеяма? — позвал его Сугавара перед тем, как он собирался выйти из спортзала.              Он остановился на лестнице и оглянулся — третьегодка выглядел серьёзно, но дружелюбно. Остальные пошли в раздевалки.              — Да, Сугавара-сан? — ответил Ойкава, вспомнив, что Кагеяма не парился насчёт прозвищ.              Сугавара всегда казался ему способным, надёжным, но даже он выглядел не сильно уверенным в общении со связующим, который так легко его обошёл. Ойкаве иногда было интересно, как он с этим справлялся. По сути дела, он был отражением всех страхов Ойкавы, но Кагеяму вроде бы не ненавидел, хотя тот занял его позицию основного связующего. Ойкава не знал, была ли это сила, доброта или же наивность.              Опять же, Сугавара, скорее всего, нравился Кагеяме больше Ойкавы. Возможно, Ойкава мог у него чему-нибудь научиться (но ему было всё равно, конечно же).              — Просто хотел спросить, как у тебя дела, — сказал Сугавара после короткой паузы.              Вокруг да около. Ойкава вышел на тёмную улицу, чтобы Сугавара пошёл за ним, а учителя смогли закрыть спортзал.              — Всё нормально, — просто ответил он.              — О, это хорошо, хорошо, — Сугавара похлопал его по спине. Ойкава чуть не нахмурился, но сдержался. Сугавара чуть ли не больше всех в команде любил физический контакт. Кроме него больше вообще никто не дотрагивался до Кагеямы без повода. Не то чтобы Ойкава был в восторге. — И с тренировками всё хорошо?              Если дело в пасе, то так и скажи уже, подумал Ойкава, но вслух подтвердил: «Да».              — Ладно, в общем, у нас нет, — признался Сугавара и тут же запаниковал. — Я не имею в виду ничего плохого! Просто, мы заметили… Мы не могли не заметить… Что вы с Хинатой… Не разговариваете. Совсем. Что-то случилось?.. Ничего, что я спрашиваю?              Ойкава не был в этом уверен. После той тренировки он ушёл пораньше, сказав, что заболел, потом мелкий начал таращиться на него и липнуть к нему, пока они вообще не перестали общаться, только и поглядывали друг на друга издалека.              — Ничего особенного, — продолжил Ойкава. — Но Тсукишима сказал, что он как-то странно чувствует себя в моём присутствии.              — Это так, — подтвердил Сугавара. — Я рад, что ты в курсе. Думаю… Скорее всего, дело в твоём пасе. Ну, ты же знаешь, как сильно Хината любит твои пасы, — Ойкава нахмурился; можно было и по-другому сказать. — На носу Национальные, и если мы хотим чего-то добиться, все должны быть в отличной форме, и… Если честно, этого не случится, если вы двое не будете сотрудничать, как обычно. Особенно если вы вообще не играете вместе.              Сугавара выдохнул и серьёзно, чуть ли не обречённо посмотрел на Ойкаву.              — Почему ты ему не пасуешь?              Потому что он не мой товарищ, а это не мой пас.              — Эм.              Потому что это не моё тело, не моя жизнь, и я сейчас просто хочу завернуться в одеялко.              Хотелось бы ему сказать это вслух и, наконец, дать волю мыслям и эмоциям, но если он не хотел рассказывать об этом Иваизуми, то чёрта с два он расскажет об этом кому-то ещё. Ойкава снова нахмурился.              — Я… Работаю над ним.              — Работаешь? Над пасом? А… Экспериментируешь?              — Э, да.              — О, — глаза Сугавары заблестели иначе. — Ты ведь и на сборах это делал, так? Когда учился новому пасу и не давал Хинате пробивать?              Это была новая информация, но Ойкава мог сказать лишь «да» в ответ.              — Что ж, это радует. Мы об этом не подумали, — Сугавара кивнул, скрестил руки на груди и задумчиво опустил взгляд на землю. — Вот оно что, ну… Я рад это слышать. Что ты работаешь над собой. Это правда здорово, но… Я просто надеюсь, что ты не забудешь про обязанность работать сообща. Я не тороплю тебя и не сомневаюсь в тебе, не подумай, просто надеюсь, что ты вскоре сможешь поработать с Хинатой. И ради вас самих, и ради всей команды. Вы ведь друзья, так? Нельзя ссориться по таким пустякам.              — Верно, — ответил Ойкава, задумавшись, а можно ли считать Хинату другом Кагеямы. Кроме него действительно никто даже не пытался с ним общаться. Может, стоило поговорить с ним — если Ойкава вообще захочет заводить друзей для Кагеямы после того, как тот наорал на него.              — Вот и отлично! — ещё несколько ударов по спине. Ойкава чуть кашлянул, но Сугавара лишь улыбался. — С нетерпением ждём результатов твоих экспериментов! И того дня, когда ты поделишься ими с Хинатой, разумеется. Извини за внезапный серьёзный разговор. Пойдём в раздевалку, пока Даичи её не запер.              Сугавара положил руку на спину Ойкавы и повёл его в клубную комнату, оживлённо разговаривая по дороге, а Ойкава просто следовал за ним, подавленный всеми беспокойствами, которые охватили его разум и оглушили его. Он был по уши в проблемах, и «да я понятия не имею, о каком долбанном пасе все дребезжат» была лишь одной из них в целой паутине лжи, с помощью которой он пытался избежать этого вопроса.              Как и с остальными проблемами, он понятия не имел, как к ней подступиться. Ойкава тихо застонал, надеясь, что Сугавара не услышит, и пожаловался, что постучать головой об стену и заработать сотрясение, чтобы его душа полетела, куда нужно, уже звучало не так плохо.              

* * *

             Он бы многое отдал — не всё, но многое — чтобы уверенно заявить, что их ссора была пустяковой, и что Ойкава нисколько его не задел. Но приливший к лицу жар по пути домой, сжатые кулаки и то, как Кагеяма в итоге буквально рухнул лицом в подушку, захлопнув за собой дверь, говорили об обратном. В его груди будто трепетали десятки разных эмоций, и он понятия не имел каких, не говоря уже о том, как от них избавиться. Тогда он и решил пойти спать, позабыть обо всём и успокоиться — утро вечера мудренее.              В его случае «мудренее» означало глубочайшее раздражение, что было немногим лучше. В воскресенье он проснулся хмурым и со сжатыми кулаками (ногти были длиннее, чем он привык, и оставляли следы на ладони). От одной только мысли об Ойкаве и о том, что Кагеяма находился в его комнате, хотелось либо задушить себя простынями, либо что-то ударить. Тем не менее, он нашёл в себе силы встать, собрать конспекты Ойкавы, разложить их на полу, сесть и работать — работать ради оценок Ойкавы. Ойкавы, который сейчас казался последним куском дерьма.              Иногда Кагеяме казалось, что он всегда был слишком терпеливым по отношении к нему. Откуда только у него и сейчас, и три года назад хватало на это сил.              В субботу этих сил явно не хватило, и это действительно был лишь вопрос времени. Теперь, пока он читал домашнюю Ойкавы по современной литературе, он чувствовал себя дико напряжённым, будто вообще больше не хотел иметь ничего общего с мальчиком, в чьём теле оказался, даже если это означало, что он оставлял свою жизнь и свои перспективы в руках человека, который его ненавидел. Кагеяма немного переживал, особенно из-за Национальных на горизонте, но он ни за что не собирался пойти на попятную первым, учитывая, что только он один и шёл на компромиссы всё это время.              Поэтому он не пошёл к Ойкаве ни в тот день, ни на следующий, ни на третий. В Китагаву Даичи он тоже даже не заглядывал — боялся случайной неловкой встречи, которая могла привести либо к требованиям извинений, либо, что ещё хуже, к очередной ссоре. Они оба соблюдали дистанцию, что, наверное, сводило обоих с ума, так как Ойкава не мог отследить его прогресс в учёбе, а Кагеяма не мог проверить, ходит ли вообще Ойкава на тренировки. Несмотря ни на что, Кагеяма стиснул зубы и не собирался изменять своему упрямству.              Ойкава, похоже, занимался тем же самым, и в какой-то момент Кагеяма задумался, почему они не могут поладить — потому что слишком разные или, наоборот, слишком похожи.              Наступил вторник, третий день с тех пор, как их с Ойкавой относительно стабильная рутина была нарушена. К этому времени Кагеяма уже выработал свою собственную. Он не обрывал связи с людьми: выходные проводил с семьёй, будние со сверстниками. Он делал то, что от него ожидали, и в любую свободную минуту выхватывал тетрадь и старался что-нибудь заучить. В какой-то момент он стал делать это практически рефлекторно. Это было утомительно, даже больше, чем волейбол, и сегодня он решил, что, как и в прошлый понедельник, заслужил небольшую передышку в виде посещения тренировки Сейджо.              Разумеется, понаблюдать за тем, как их будущие соперники оттачивают свои приёмы, было уже полезно, но больше всего Кагеяма просто кайфовал от самого процесса. Это стало глотком свежего воздуха, и он практически испытывал ностальгию в этой пропитанной потом и адреналином среде, к которой привык за много лет. Он практически забыл, каково это — сперва на сборах, так как спортзал был чужой, а потом из-за всей этой ерунды с обменом душами. Кагеяма поверить не мог, насколько соскучился по волейболу.              Наверное, Ойкава чувствовал себя так же. Пускай его телу можно было спокойно ходить на волейбольные тренировки, он играл с товарищами Кагеямы в маленьком чужом спортзале, а не дома с важными ему людьми. В груди что-то ёкнуло, но лишь на мгновение — горький привкус ссоры прогнал любые намёки на жалость до того, как Кагеяма успел её осознать.              — Увидимся завтра, Ойкава-сан! — крикнули ему игроки после окончания тренировки во время уборки, когда он уже уходил. Кагеяма аккуратно улыбнулся, кивнул и помахал.              Он шёл домой в одиночку, потому что Иваизуми кинул его, сославшись на кучу домашней работы, и размышлял, что волейбол — своего рода медитация. Посидев в спортзале несколько часов, он находил в себе силы нацепить на лицо улыбку, но стоило уйти, как он тут же хмурился, его одолевали едкие мысли и надоедливые слова надоедливого Ойкавы, которые всё никак не оставляли его в покое, вновь выпуская раздражение на первый план. И сейчас не было ни книг, ни собеседников, чтобы отвлечься, и в итоге он начал задаваться вопросами.              Во-первых, с чего Ойкава взял, что у него есть право указывать Кагеяме, как жить? Сам Кагеяма вообще-то был всем доволен, так что с какого перепугу Ойкава решил вмешаться и читать ему лекции, засунув нос не в своё дело? Кагеяма не верил, что он переживал за него: то, как Ойкава отреагировал, когда Кагеяма отказался от помощи, ясно показывало, что ему было пофиг на самого Кагеяму. Из всех вариантов оставался лишь его противный характер — видимо, ему реально было в кайф вести себя так, будто он во всём прав, помыкать людьми, а потом истерить, когда всё шло не так, как он хотел.              Если речь шла о волейболе или школе, возможно, подобные заскоки были терпимыми. Но семейная жизнь Кагеямы в любом случае была не то чтобы запретным или секретным плодом, но уж явно тем, куда Ойкаве с его хваткими руками соваться было запрещено. Он же не психолог, он не мог взять и решить, что для семьи правильно, а что нет. А то ему в голову взбрело, что раз его семья — такая вся из себя идеальная, то и семья Кагеямы должна быть такой же, как будто у них нет забот поважнее.              Кагеяма зашёл в коридор дома Ойкавы и только было хотел поразмышлять о том, почему люди так бурно на это реагировали, тихо поприветствовав родителей, как вдруг неподалёку раздался голос.              — Тоору, — позвала его мать Ойкавы, — ты не мог бы подойти на минутку?              Кагеяма замер, тут же забыл всё, о чём думал, разулся и прошёл в гостиную направо. Родители Ойкавы сидели на диване напротив телевизора, но не смотрели его. На часах было 20:24.              — Где ты был? — спросила мама. Отец на него не смотрел.              — Э-э, задержался в школе, чтобы посмотреть волейбольную тренировку.              — Зачем?              Кагеяма недоумённо моргнул.              — Потому что это… Весело?..              — А домашней работы и учёбы у тебя нет?              — Что-то я сделал во время обеда, остальное оставил на вечер.              Мама смотрела на него пустым взглядом, отец даже голову не повернул.              — Тоору, присядь.              Кагеяма невольно сжал ремень сумки крепче, но присел на другой конец дивана и поставил сумку на пол. Он понятия не имел, к чему всё это шло, и, с одной стороны, ему было интересно, с другой же он не хотел знать.              Больше всего его беспокоило выражение лица мамы. Она всегда казалась расслабленной — за завтраком, когда давала ему обед, — но сейчас уголки губ смотрели вниз, и она дышала как-то поверхностно. Хотя вообще-то, судя по всему, это Кагеяме пора было успокаивать себя.              — Ты ведь… Ты ведь всё ещё не думаешь стать профессиональным спортсменом?              Кагеяма буквально почувствовал, как кровь отлила от лица.              — Что? — переспросил он после нервной паузы.              — Ты отлично учишься. Один из лучших учеников в параллели. Хаджиме-кун говорит, что ты стараешься пуще прежнего, и это здорово — мы тобой очень гордимся, дорогой. Это означает, что ты можешь отнестись к ситуации серьёзно, если захочешь.              Она замолчала на мгновение, нахмурившись ещё больше.              — Но почему ты так зациклился на своём волейболе?              У Кагеямы все внутри похолодело. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог.              — Да, клуб хороший, и он станет хорошим дополнением к твоему заявлению в университет, раз ты был капитаном в средней и старшей школе; это покажет приёмной комиссии твои навыки общения и качества лидера. Но в плане карьеры? Ты, профессиональный волейболист? Зачем оно тебе вообще?              Вопроса тупее Кагеяма в жизни не слышал.              — Но… — начал он. — Но я хорошо играю.              Мать это не впечатлило.              — Да, — согласилась она, но казалась неубеждённой; какого хрена? — Как и твой брат, который отлично играл в бейсбол, и сестра, которая отлично играла в теннис. Они оба любили свои клубы, но, когда пришло время, отказались от них ради более уважаемой, более стабильной работы на благо своего будущего. И посмотри на них: твой брат работает на международную компанию и очень хорошо поддерживает свою семью, а твоя сестра выпускается в Токио с дипломом в бизнесе. Разве ты не хочешь пойти по их стопам? Стать таким же успешным?              Кагеяме, если честно, было плевать с высокой колокольни на то, чем занимались сиблинги Ойкавы. Он моргнул, покачал головой и встретился взглядом с мамой:              — Я-Я мог бы стать таким же успешным в волейболе.              — Тоору, — Кагеяма чуть не подпрыгнул от практически истеричного тона её голоса; отец Ойкавы так и смотрел на телевизор, но протёр рукой лицо. — Ты меня вообще не слушаешь. У тебя нет стабильного будущего в волейболе! Вот что ты будешь делать всю оставшуюся жизнь? Светиться по телевизору, гоняясь за мячом? Бегать, потеть и получать либо награду, либо вообще ничего? До конца жизни? Пока колени не выдержат, пока не станешь недостаточно популярным или полезным, и тебя отправят на пенсию? И что потом? Что будешь делать? Голодать? Какой вклад ты внесёшь в общество — развлечение? Минутный восторг? Может однажды представишь Японию на той Олимпиаде? Потратишь чужие деньги? Ты этого от жизни хочешь?              Кагеяма будто заледенел; он сидел, широко распахнув глаза, только пальцы подрагивали. Эта женщина, мать Ойкавы — Ойкавы, невероятного волейболиста, лучшего связующего префектуры — говорила своему сыну, что он будет голодать, станет бесполезным гражданином, будет тратой времени и ресурсов, если займётся тем, что любит. И Кагеяма не мог этого понять от слова «совсем».              Волейбол — это нечто совсем другое, совсем не похожее на её описание. Волейбол — это не «засветиться по телевизору на час, побегать за мячом и получить награду». Это была буря эмоций: когда заходишь на жаркую площадку, а кроссовки скрипят на полированном полу; как стуки мячей о пол резонируют с твоим сердцебиением. Это близость товарищей с руками на спинах друг друга, серьёзных или смеющихся, готовых ко всему; адреналин от звука свистка или от подачи, пронёсшейся над головой прямо в руки опытного игрока; ощущение резины на кончиках пальцев, когда ты отдаёшь пас в идеальный момент и в идеальное место; громкий шмяк удара нападающего, а затем отскок от пола. Это улыбка после заработанного очка, «пятюни», крики поддержки со скамейки и от болельщиков, выкрики «Ещё раз!», «Классный удар!», «Я!», снова и снова раздающиеся вокруг; радость, мучение, паника, гордость—              Волейбол для Кагеямы был всем. Абсолютно всем. И для Ойкавы почти наверняка тоже, вне зависимости от того, насколько успешными были другие профессии, когда в этой ты в половине случаев можешь вернуться домой с пустыми руками. Физически, возможно, да. Но морально — никогда.              Он глубоко вдохнул и чуть прищурился, глядя на маму, которая умоляюще на него смотрела.              — Ты когда-нибудь видела, как я играю?              Она вздохнула, потирая висок.              — Да, мы с отцом ходили на твой матч в средней школе, помнишь? — Кагеяма чуть не завопил от шока; игра Ойкавы в средней школе не шла ни в какое сравнение с тем, как он играл сейчас. Как она могла говорить ему столь унизительные, неправильные вещи, если даже не знала, как он играл? — Ты был очень хорош. — Как будто ты знаешь, о чём говоришь. — Но, пожалуйста, и ты пойми меня и подумай. До вступительных экзаменов месяц, до выпускного два. Подумай о том, что будет лучше для тебя, потому что я всегда думаю именно об этом.              На этом она встала и ушла наверх, качая головой, оставив оцепеневшего Кагеяму с кучей запутанных мыслей.              Одно дело, когда твоя мама не ходит на игры — у него был как раз такой случай. Но чтобы она откровенно возражала против волейбола? Против того, в чём Ойкава был очень хорош, даже исключительно, и чем очевидно хотел заниматься? Возражала настолько, чтобы опускать всю профессию в сравнении с обычными, вроде тех, что выбрали его сиблинги? Кагеяма не знал, как функционировали другие семьи, но понимал, что, если бы у него были сиблинги, он не хотел бы жить так же, как они. И уж точно не хотел бы, чтобы их сравнивали.              Пускай они были хороши в своих видах спорта и отказались от них — какая разница? Ойкава — Тоору, поправил себя Кагеяма, — не был ни своим братом, ни своей сестрой, и он был очень хорош в волейболе. Настолько хорош, что практически в одиночку побеждал команды послабее одними подачами. Настолько хорош, что даже Ушивака, который уже играл за сборную, хотел его на свою сторону сетки. Настолько хорош, что все двенадцать лет волейбольной жизни Кагеямы были посвящены тому, чтобы наблюдать за ним (поменьше разве что в последние три года). А его родители обо всём этом и понятия не имели. Они ничего не знали, и потому им было всё равно, что Ойкава пустил бы на ветер весь свой потенциал, выбрав другой путь. Кагеяма должен был им показать.              Но зачем останавливаться на этом? Кагеяма покажет это родителям. Сиблингам Ойкавы. Всей Аобаджосай, всей префектуре.              А может и всей Японии.              — Сделай правильный выбор, Тоору, — донёсся голос отца Ойкавы, который смотрел, как по телевизору охотник застрелил ничего не подозревающего оленя, а потом стал позировать рядом с окровавленным трупом.              Вот с этим приказом у Кагеямы проблем не возникло. Вся злоба, скопившаяся за три дня, будто куда-то испарилась. Он встал, сжал в руках телефон, попытался вспомнить всё, что узнал о нормальных разговорах за последние несколько дней, пока играл роль человека, который был в них мастером, и убежал наверх.              

* * *

             Очередной день без паса. Только об этом Ойкава и думал всю среду, не нуждаясь ни в каких напоминаниях от обеспокоенных сенпаев о том, в какие неприятности он вляпался и как мог лишить Карасуно столь драгоценного шанса. И что странно, его тоже это беспокоило. Пускай недостаточно, чтобы приползти к себе домой и молить своё тело о прощении, но достаточно, чтобы испытывать дискомфорт как на площадке, так и за её пределами. Достаточно, чтобы думать об этом.              Вечером он снова оказался один, что привело к куче совершенно ненужных мыслей, от которых Ойкава ощущал себя бесполезной пылинкой. Замаскированные советы Сугавары звенели в ушах. Отвратительное предвкушение на лице Хинаты слепило его. Стимулы были разные, но одинаково сильные и эффективные. Он крепко сжимал в руках телефон Кагеямы, но сделать с ним ничего не мог.              Ойкава застонал, рухнув на чужую кровать и уставившись в потолок в попытке собраться с мыслями. Он первым извинился (ну, типа) после их небольшой склоки возле помойки, так что сейчас была не его очередь. И даже если бы он решил извиниться, что он должен был сказать? «Извини, что я желаю тебе лучших отношений с матерью»? Это было глупо и неправильно, лишний раз убеждая Ойкаву, что не он должен был делать первый шаг.              Но он всё равно мельком глянул на телефон, а тут будто смотрел на него в ответ. И ждал. Ойкава скорчил мину и положил руку с мобильником на кровать.              Вчера он немного подумал о том, что мог бы сказать, чтобы Кагеяма хотя бы стал приходить к нему учиться. Разумеется, это заставило его вспомнить события вечера субботы, когда те злосчастные слова всё ещё висели в воздухе, успешно изранив его — такой меткости от Кагеямы в ораторском искусстве Ойкава не ожидал. Воспоминания по-прежнему обжигали, но он постарался сосредоточиться на логичном, а не эмоциональном аспекте, постарался отнестись к проблеме так, как к сложной ситуации в игре с Шираторизавой, постарался понять, как он может их использовать, чтобы улучшить если не себя, то хотя бы то, как он общался с Кагеямой.              Но, вскоре заснув, он понял, что не прокатит. Ойкава мог адаптироваться, но и Кагеяма должен был встретить его на полпути. Они вообще-то были связующими и должны были уметь легко подстраиваться, чтобы успешно анализировать ход игры и управлять им.              Ойкава снова застонал. Выводы казались логичными, но речь ведь шла не о матче. Это была другая игра, в которой он не понимал ни правил, ни своих прав или привилегий как игрока. Финальные и промежуточные цели были обозначены, а вот как до них добраться он понятия не имел. К тому же казалось, что он был на площадке один — другого игрока Ойкава не видел, и он либо взял передышку, либо вообще всё бросил.              Желудок невольно скрутило от этой мысли, но тут телефон внезапно завибрировал в его руке.              Ойкава резко присел, чувствуя, как сердце исполняло сальто одно за другим, а спина похолодела. Он уставился на экран, сглотнул, хорошенько подумал и постарался угомонить бешенное сердцебиение. Он понимал, что это мог быть пустяк — Хината с очередной тупой шуткой или Азумане, по ошибке отправивший сообщение всем. Возможно, он распереживался зазря.              Но он хотел и (тяжело, обеспокоенно, взволнованно) ожидал явно не этого. Ойкава вдохнул, включил экран, прищурился, задержал дыхание и—              самый крутой сенпай [21:21]       Привет              …забыл выдохнуть, забыл даже сменить выражение лица, таращась на символы: обычные, скучные, невыразительные.              Просто невероятные.              Ойкаве хотелось аплодировать, но казалось, что руки отвалятся от плеч, если он пошевелится. Казалось, что его тело всё ещё решало, войти ему в состояние полной истерии от нервов или сдуться, как шарику. Только Кагеяма мог вот так, одним словом, лишить Ойкаву дара речи, превратить его мозг в едва разумную кашицу в полнейшем ступоре.              Выдать простой «привет» после пяти дней радиомолчания было очень в стиле Кагеямы и вообще невероятно неловко, но Ойкава всё равно занервничал. Возникло ощущение, будто само слово пялилось на него, тыкало в него, осуждало, как будто понимая, что он был очень, очень близок к тому, чтобы отправить точь-в-точь такое же сообщение в качестве начала его неминуемых извинений. Он практически чувствовал присутствие самого Кагеямы, что утешало и волновало его одновременно — такое сотворить с ним мог действительно один только Кагеяма.              И Ойкава был этому рад.              Но он ни за что не собирался порадовать Кагеяму, давая ему понять, в каком эмоциональном кризисе он пребывал последние несколько дней. Да ни в жизнь. Он фыркнул, раздражённо уставился на экран, будто Кагеяма мог видеть его напускной пофигизм, подождал добрых пять минут (разумеется, он должен знать, что я занят и у меня есть личная жизнь) и использовал это время, чтобы придумать самый пассивный ответ — маску, скрывающую тот факт, что Ойкава был на грани начать эту до ужаса неловкую беседу самостоятельно:              Я [21:26]       что              Он отсел назад, прислонился к передней спинке кровати и прижал телефон к груди. Пожалуй, сойдёт.              Ответил Кагеяма быстро, даже слишком — практически механично.              самый крутой сенпай [21:26]       Ты уже поменял своё имя на моём телефоне?              И ответ был просто отвратительный.              Я [21:27]       если ты пытаешься поддержать беседу, получается так себе              В этот раз прошло целых две минуты, и Ойкава нахмурился, задумавшись, не перегнул ли он палку, не нарушил ли какие-то границы. Он и сам не уверен, как и когда начал так агрессивно реагировать на Кагеяму, но, как бы там ни было, если они хотели избежать больших ссор, ему придётся придержать сарказм.              Телефон снова завибрировал, и Ойкава выдохнул от напряжения.              самый крутой сенпай [21:30]       Извини.              самый крутой сенпай [21:30]       Я хотел извиниться.              Сообщение пронзило Ойкаву в самое сердце, у него спёрло дыхание. Несколько минут назад он в это и не поверил бы, но теперь у него в руках было подсвеченное телефоном доказательство: Кагеяма связался с ним, чтобы извиниться. Он извинится, осознал Ойкава, и тогда он сам сможет ответить тем же, они снова начнут разговаривать друг с другом, и всё наладится. Всё наладится, и на это даже не уйдёт целая вечность.              И первым испытал сильную необходимость всё наладить, подстроиться под ситуацию, не Ойкава, а Кагеяма — и Ойкаве почему-то от этого полегчало. Возможно, Кагеяма всё же не бросил игру, не оставил Ойкаву одного. Возможно, вместе они даже смогут разобраться в правилах.              Но самого извинения пока не было. С небывалым энтузиазмом Ойкава уселся поудобнее, таращась на телефон, как щенок, ожидающий вкусняшку от хозяина. Он пытался сдержать предвкушение, но получалось из рук вон плохо.              самый крутой сенпай [21:31]       В основном за свои крики. Не за то, что конкретно я сказал, потому что я как бы прав, но всё же.              Приехали. Ойкава нахмурился.              самый крутой сенпай [21:31]       Я мог выразиться получше, и мне не стоило так злиться, когда ты просто пытался помочь.              самый крутой сенпай [21:32]       Извини.              Ойкава закатил глаза. Кагеяма оставался прямолинейным при любом виде общения. Но почему-то Ойкава не злился — ни грамма. Он долго рассматривал последнее слово, потом перечитал предыдущие сообщения, скорчил мину и пожал плечами.              Сойдёт.              Я [21:32]       аналогично.              Прошло с минуту, пока Кагеяма ему не ответил. Ойкаве хотелось рассмеяться.              самый крутой сенпай [21:33]       Что?              Тут он не выдержал и рассмеялся.              Я [21:32]       ко всему, что ты сказал. аналогично.              Прошла ещё минута.              самый крутой сенпай [21:34]       Это, по-твоему, извинение?              Я [21:35]       опять поссориться хочешь?              самый крутой сенпай [21:35]       Нет              Я [21:35]       ладно, сопляк неблагодарный, извини              Я [21:36]       тоже за крики              Я [21:36]       доволен?              самый крутой сенпай [21:36]       Вполне              На этом, собственно, и всё.              Никаких сантиментов не наблюдалось. Даже на извинения едва ли потянуло. Но пока — сойдёт. На самом деле, уж лучше так, чем если бы Кагеяма показался у него на пороге в слезах и с шоколадками для примирения (хотя, звучит не так уж плохо). Лучше относиться ко всему проще, чтобы они оба могли адекватно разобраться с ситуацией. В будущем придётся над этим поработать, но сейчас они чинили корабль после бури, попутно споря о том, какой материал лучше использовать, чтобы в следующий раз он так легко не сломался. Сейчас Ойкава был доволен и этим.              Как такое получилось после одной ужасной, едва ли рабочей беседы, он не понимал. Ойкава лишь знал, что теперь домашка будет делаться, за учёбой можно будет следить, можно будет разговаривать, и Кагеяма снова будет частью его жизни — худшим игроком №2 в игре, в которую он даже не хотел играть, но, тем не менее, союзником. И, удивительное рядом, Ойкаву это радовало.              Пришло ещё одно сообщение. Он прищурился.                            Я [21:37]       Кстати, твоя мама со мной поговорила сегодня              Наверное, писать Ойкаве об этом сразу после того, как они спешно примирились, было не лучшей идеей, но это была лишь часть плана Кагеямы. Он спешно разработал его за последние сутки: двенадцать часов на концептуализацию, ещё двенадцать на проработку. Он сидел за компьютером Ойкавы с открытой папкой «Видео», в которой хранились все записи игр Ойкавы, и с установленным видео-редактором, с которым Кагеяма разобрался буквально вчера вечером, готовым к бою. Он мельком глянул на тетрадку, лежащую возле настольной лампы. Ещё недавно она была пустая, но теперь в ней были записаны самые важные адреса, почтовые и электронные, во всей его жизни.              Ответа пришлось немного подождать.              неблагодарный сопляк [21:39]       о чём?              Кагеяма невольно вдохнул поглубже и начал печатать.              Я [21:39]       Твоей будущей карьере.              Представляя реакцию Ойкавы, он ожидал либо моментального, либо очень неспешного и размытого ответа, либо вообще ничего. Уведомление пришло буквально десять секунд спустя.              неблагодарный сопляк [21:39]       забей              Кагеяма моргнул, перечитывая ответ.              неблагодарный сопляк [21:39]       и говорить я об этом тоже не хочу, так что даже не старайся              Ладно, это было неожиданно. Кагеяма нахмурился, прикусил губу и осторожно ответил.              Я [21:40]       Почему она не была ни на одном твоём матче со времён средней школы?              неблагодарный сопляк [21:40]       заткнись, я серьёзно              Кагеяма практически слышал нехарактерный для Ойкавы угрожающий тон голоса, с которым он бы это произнёс. Он взял небольшую паузу, облокотился локтями о бёдра и медленно выдохнул. Для плана «А» требовалось участие Ойкавы, на которого, очевидно, рассчитывать не приходилось. Получается, придётся прибегнуть к плану «Б».              Ну и ладно. Самому Кагеяме план «Б» нравится больше.              Я [21:41]       Ладно. Извини.              Он положил телефон на стол, открыл видео-редактор и начал искать видео для импорта в папке. Кагеяма читал название каждого матча и вспоминал, что в той или иной игре у Ойкавы получалось хорошо или практически идеально. Он облизнул высохшие губы и перетащил в программу видео матча Сейджо с Оомисаки.              Но его пальцы невольно дёрнулись, когда он вспомнил о школьной сумке со школьными материалами, стоящей рядом со столом. Он так заморочился примирением с Ойкавой, что напрочь позабыл об учёбе сегодня. Сумка и её содержимое будто звали его, кричали об оценках и тестах Ойкавы, надеясь, что Кагеяме не всё равно.              Он дёрнулся от неожиданного уведомления на телефоне.              неблагодарный сопляк [21:43]       ничего. я не злюсь если что              Кагеяма выпрямился. Он уставился на сообщение, просмотрев каждое слово, а потом на компьютер и на часы, оценивая, сколько часов работы осталось. Он понял, что, да, ему действительно было не всё равно. И именно поэтому он снова поднял взгляд на экран, сжал мышку и подтянул тетрадку с адресами и купленный пустой CD-диск поближе к рабочему месту.