Превратиться в тебя

      Возможно, надеяться бесполезно, но потерять надежду ещё бесполезнее.       

* * *

             Вечерняя беседа с Кагеямой прошла лучше некуда — и дела обсудили, и поболтали, разбавляя всё уместным юмором. Отправляя сообщение за сообщением — причём не неловкие, а практически дружеские — Ойкава думал, что, возможно, такими темпами у них получится сдвинуться с мёртвой точки. Это касалось не только решения их («кучи» (с) Кагеяма, 2012) проблем, но и развития их отношений за пределы текущего формата, где они занимались и встречались по необходимости и спорили время от времени. Самое удивительное, Ойкаве самому стало интересно, как у них дальше пойдут дела.              Но буквально за несколько мгновений эти проблески надежды на изменения, прогресс и возвращение к нормальной жизни были разбиты вдребезги. На какое-то время Кагеяма перестал ему писать, и Ойкава был уверен, что тот просто разговаривал с Макки (причём ему почему-то было очень весело это представлять). Но когда Кагеяма снова вышел на связь, Ойкава смог лишь прочитать сообщения, лечь обратно в кровать и пытаться не перестать дышать.              самый крутой сенпай [21:30]       Макки-сан сказал, что упаковка пустая. Ни логотипа, ни состава, ни штрихкода, ни производителя. Так что, если мы хотим перевести на кого-то стрелки за печенье, это будут явно не пекари. Ощущение, будто их даже не существует.              самый крутой сенпай [21:30]       Что будем делать?              Ойкава хотел ответить ему. Правда хотел, но никак не мог сформулировать ничего толкового, потому что один и тот же вопрос занимал его мысли вплоть до тех пор, когда ему давно пора было перестать думать и лечь спать. Осмотр упаковки печенья был внезапной, но хорошей идеей, и Ойкава искренне верил, что это могло дать им зацепку, хоть какой-то свет в конце этого тоннеля с окольными путями и ловушками, по которому они всё это время шли вслепую. Но зацепка никуда не привела, только в тупик, и теперь казалось, что бежать некуда, и последний путь к спасению был перекрыт, а вместе с ним — отрезаны все остальные.              Он чувствовал себя максимально потерянно и безнадёжно; слова «будто их даже не существует» заели в голове, как надоедливая мелодия. Часы на столе Кагеямы и его календарь на стене прожигали его взглядами даже без глаз, напоминая, как быстро бежит время, пока они сидели в прострации и не могли ничего с этим поделать. До зимних каникул оставалось всего лишь около суток. А там уже и Национальные. А там и вступительные экзамены. А там и выпускной.              Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Как они должны были решить эту якобы магическую, сверхъестественную проблему, до наступления всех тех событий?              — Кагеяма!              — Что? — ответил Ойкава.              Хинату его вымученный тон не устроил.              — Знаешь, ты последнее время стал ещё чаще замолкать и уходить в себя, — обвиняющим тоном заявил Хината, а Ойкава настолько погрузился в свои мысли, что даже не мог понять, злился мелкий на него или нет. — С тобой такое бывает только тогда, когда ты слишком много думаешь. Что-то не так?              Всё было не так, и Ойкава ни с чем не справлялся, но в ответ он лишь моргнул. Он не знал, что Кагеяма притихал в такие моменты.              — Я ведь тебе говорил, помнишь? — продолжил Хината. — Никто не угадает, о чём ты думаешь, так что, если тебя что-то беспокоит, надо говорить об этом! Ты и так большую часть времени орёшь, так что мы привыкли к твоей болтовне.              Хината чуть ли не отпрыгнул назад, увидев внезапно (и оправданно) нахмурившегося Ойкаву (который был в обличье Кагеямы, так что неудивительно, что Хината был в ужасе и готовился драться не на жизнь, а на смерть). Ойкава, тем временем, обдумал его слова. Они никому не рассказали, что произошло. Ойкава с самого начала понимал, что они не могли поделиться этой проблемой с каким-нибудь внимательным, добрым слушателем и рассчитывать на нормальный совет. В лучшем случае над ними бы посмеялись, назвали бы чокнутыми и сказали бы прекращать курить, а это — последнее, в чём нуждалась их и без того потрёпанная жизнью психика.              Но тут, когда Ячи чуть улыбнулась ему и сказала, что они обязательно его выслушают, он всерьёз задумался о том, как Ячи с Хинатой могли ему помочь. Рассказывать он им не собирался. Не мог. Но они знали Кагеяму, были вроде как его друзьями, наверное, заботились о нём — и хотели, чтобы он вернулся в нормальное состояние. Ну, не так, как Ойкава, но всё же. И если Ойкава застрял в теле и жизни Кагеямы до тех пор, пока организовавшая этот бардак магия не решит, что с него хватит, тогда, по какой-то извращённой логике, они хотели помочь и Ойкаве тоже.              Ойкава быстро, незаметно вздохнул и постарался не выглядеть напуганным до чёртиков, потому что Кагеяма никогда так не выглядел.              — Если, — начал он, и оба его маленьких собеседника резко переключили всё внимание на него, — кто-то застрял в ситуации, которая кажется нереальной… Да даже не кажется, а точно в нереальной. Как этому человеку стоит поступить? Надеяться на лучшее или просто смириться и приготовиться к худшему?              Он не знал, насколько вероятно было услышать такой размытый вопрос от Кагеямы, но Хината и Ячи явно задумались, переглянулись и посмотрели куда-то вверх, наверное, в поисках своих ответов. Ойкава чуть не улыбнулся, наблюдая, как вращались шестерёнки у них в головах.              — Я за оптимизм, — немного погодя ответил Хината. — Как тогда, на нашей с тобой первой игре: у нас все игроки были низкие, а твоя команда была фаворитом, и никто в нас не верит. Пускай они были правы, но я всё равно выкладывался на максимум, потому что, если бы я сдался, что бы мне это дало? Я бы просто расстроился ещё до своего грядущего поражения.              — А что, если ставки повыше? — надавил Ойкава, завязав мысленный узелок: расспросить Кагеяму об его первой встрече с Хинатой, когда они снова встретятся или будут переписываться. — Что, если речь не о том, чтобы победить в волейбольном турнире? Что, если вся жизнь этого человека выходит из-под контроля? Что, если его будущее вот-вот окажется полностью разрушенным, а он вообще ничего не может с этим поделать?              — Он скоро умрёт?              — Нет… — Ойкава нахмурился и чуть сжал губы. — Надеюсь, что нет?              — Кагеяма-кун, у меня вопрос, — вставила Ячи, медленно подняв руку. — В твоём контексте, что означает «полное разрушение»?              Ойкава притих.              — Я пытаюсь понять, насколько всё плохо с будущим, но Хината в чём-то прав. Если он не умер или не умирает, всегда можно что-то сделать. Наверное… Наверное, можно считать будущее разрушенным, если думать о том пути, по которому этот человек планировал идти. Например, он больше не может претворить в жизнь свою мечту. Но даже если так, есть ведь и другие мечты, а если не мечты, то хотя бы что-то, то можно исправить и проложить новый путь. Там уже будет, чем заняться. Неужели ситуация настолько плоха, что вообще ничего нельзя сделать?              — Ячи-сан, ты такая умная! — выкрикнул Хината, ухмыляясь. — Но что если… Что, если этот парень дико упрямый и не хочет идти по другому пути, а тот, нужный, вообще не вариант. Тогда всё, конец?              — Э, ну, тут ещё вопрос в том, что значит, когда «нужный путь — не вариант». То есть бывают же очень сложные пути, но чтобы прям невозможные… Даже не знаю.              — Как мой матч с Кагеямой в средней школе.              — Ага. Всё равно был шанс вашей победы, пускай и маленький, так что мне кажется, это здорово, что ты не сдавался до самого конца! Как по мне, так позитивный настрой очень помогает, вот. Но… Хм, в рамках проблемы Кагеямы-куна, если там всё прям однозначно невыполнимо, тогда, может, и конец, да. Но лишь потому, что этот человек сам себя ограничивает, а не потому, что жизнь совсем несправедлива.              — О-о, да, логично. Так, Кагеяма, что… Кагеяма?              В голове Ойкавы роилось множество мыслей: от них ныло и побаливало в груди, но не так, как прошлой ночью и этим утром. Он вспомнил Кагеяму и его безосновательную уверенность, с которой он корпел над домашними и конспектами, в которых он и не должен был разбираться. Он вспомнил себя, отрабатывающего пас, о котором он даже не должен был знать, посреди зимы после вечерней тренировки. И каким-то образом он снова увидел проблеск в конце их тоннеля — свет начал просачиваться сквозь крошечные трещины того, что казалось ему тупиком, и внезапно на душе было не так тяжело.              Надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, а также спокойно, достойно преодолевать препятствия — это были одни из главных принципов его волейбола, ну, до недавнего времени, когда он не спал ночами, анализируя записи игр в попытках предугадать непредсказуемое. И эти принципы были применимы не только к спорту, но и к жизни. Терять надежду в безнадёжной ситуации было контрпродуктивно, в итоге он лишь ныл и уходил в себя, как заметил Хината. Признать, что они сделали всё возможное, в их случае равнялось поражению, и это лишило бы их всех, даже самых мизерных шансов на что-то хорошее. Более того, это оскорбило бы всё, на чём решительно держались Ойкава и его жизнь. Нет ничего невозможного, пока ты не убедишь себя в обратном. Если сам не поверишь в себя, то кто поверит?              И тут в голове будто просветлело. Ощущения были странные, практически волшебные, ну а с магией можно было бороться только магией. Если то бесполезное предсказание внутри наполовину сырого печенья им как-то помогло (Ойкава поверить не мог, что забыл об этом), то оно как минимум подсказало, что у них было нечто не совсем фантастическое, но почти волшебное, с помощью чего они могли бороться.              Любовь. Их могла спасти самоотверженная любовь. В каком виде — Ойкава понятия не имел. Но только что он осознал, что всё это время они усиленно готовились к худшему, совсем не надеясь на лучшее. Ещё его внезапно осенило, что Кагеяма — который был лишь на первом году старшей школы, на первом году волейбола с командой, которая в нём нуждалась и была рада его присутствию — должен был через несколько недель оказаться на Национальных, но всё это время он не видел свой спортзал, не сыгрывался со своими нападающими и практически не мог тренироваться.              Надо было что-то делать.              — Ячи-сан, — позвал Ойкава, и Ячи снова выпрямилась, переключив всё внимание на него. — У тебя ведь есть телефон, да?              — Э, ну да?              — На него можно снимать видео?              — Да. А что?              Ойкава резко встал и тут же нагнулся в практически полных, отчаянных девяноста градусах к земле.              — Пожалуйста, можно попросить тебя снимать наши тренировки? Каждый день до Национальных?              Он услышал два удивлённых «аха», но голову не поднял. Просьба была большая, учитывая, что у Ячи как у менеджера были свои обязанности во время тренировок, но Ойкава готов был умолять и предложить любую компенсацию, на которую был способен Кагеяма, если их души к тому времени вернутся на свои места. Они не могли сдаться. Кагеяма не мог потерять свою потрясающую форму и навыки. Если понадобится, Ойкава разучит его пас и поедет с ним на Национальные, но чёрта с два он сдастся, не поборовшись за заработанное Кагеямой потом и кровью право быть в том спортзале и перед теми болельщиками — ровно как Кагеяма, видимо, боролся, чтобы он не стал позорищем выпускного класса Аобаджосай.              Переход от его «гипотетического» вопроса к просьбе был резкий, но Ячи задумчиво хмыкнула.              — Я не против, честно, но на телефоне, наверное, качество будет похуже. Зато у меня есть камера. Если хочешь, я могу снимать тренировки и потом записывать тебе на CD.              Тут Ойкаве пришлось хотя бы приподнять голову.              — Но… Разве это не слишком напряжно? Каждый день снимать на камеру?              Ячи улыбнулась, пожав плечами, и позади её золотистых волос будто засиял какой-то ангельский нимб.              — Вовсе нет! Мне правда не сложно, если это поможет с тренировками.              Она была ангелом. Эта маленькая золотая девочка была ангелом, и Ойкава на мгновение пожалел, что провёл три года в волейбольном клубе Сейджо без такого менеджера. Он выпрямился и вдохнул, пытаясь сдержать улыбку (Ойкава не знал, как выглядело при этом его лицо, но непонимающее, скривившееся в отвращении лицо Хинаты о чём-то говорило).              — Ячи-сан, ты — благословение свыше.              Она чуть ли не подпрыгнула на месте и обменялась испуганным взглядом с Хинатой, но Ойкава был на взводе, и ему было всё равно. Он присел обратно на их скамеечку, засунул соломинку от дневной порции молока в рот и высосал всё до последней капли, чуть ли не с самим картоном. В этот момент Ойкава решил, что беспомощное нытье было не под стать ни Кагеяме, ни ему самому.       

* * *

             Несмотря на то, что комната Ойкавы была хорошо освещена, Кагеяма чувствовал, как его одолевало что-то тёмное и тяжелое: он сидел за низким столом и снова читал один факт за другим, разбирал уравнение за уравнением, пытаясь вбить всю информацию себе в мозг. Он никогда не испытывал ничего подобного — даже не мог понять, что вообще он испытывал. Но когда он попытался дочитать особо сложную страницу одного из учебников Ойкавы и к концу понял, что не осмыслил ни единой буквы, он положил голову на стол и решил, что проблема была очевидна.              Он так устал.              Одно дело уставать от физнагрузок, от мышечного напряжения, ведь Кагеяма в принципе любил бегать, прыгать и тренироваться. Но последние несколько дней он все вечера напролёт сидел на полу и пялился либо на слишком яркий экран или на страницы, которые были полны сложной непонятной ерунды. Ему очень хотелось прерваться, но он не мог. На кону были оценки и будущее Ойкавы, всё и так трещало по швам, а единственная идея, которая могла к чему-то привести, моментально накрылась.              Вздохнув, Кагеяма положил ручку на стол и закрыл глаза, почесал затылок и помассировал виски. Он не жил так долго без волейбола где-то со второго класса. Когда пойдёт на тренировку, руки будут, как сосиски. В ногах тоже не будет сил. Он случайно сломал книпсер Ойкавы и не мог заставить себя попросить новый у его временной матери. Похоже, он попытается спасти будущее Ойкавы, но при этом потеряет себя в процессе, они оба потерпят неудачу и будут бомжевать на улицах. Его волосы на всю жизнь останутся этим коричневым птичьим гнездом, которому постоянно нужен был гель, а у него даже не будет денег этот гель купить.              От внезапно завибрировавшего телефона кольнуло в сердце, но зато и мысленная паника прервалась. Кагеяма дёрнулся и практически благодарно взял трубку в руку, радуясь поводу отвлечься. Уж если ему хотелось с кем-то пообщаться, наверное, он и впрямь перестарался с учёбой.              неблагодарный сопляк [20:54]       с рождеством              Кагеяма непонимающе моргнул. Он сегодня так замотался — разбирал конспекты со вчерашних уроков, обсуждал их с Иваизуми, сбегал на почту, а потом сразу вернулся домой учиться дальше — что практически и забыл о Рождестве. Надо ведь было разослать поздравления не только друзьям Ойкавы, но и ему самому. А ведь у Ойкавы сегодня был последний день в школе и тренировки, но он вспомнил. Два слова на экране телефона его слегка оживили, Кагеяма спокойно выдохнул, прилёг на спину, чтобы потянуться, и напечатал свои два слова.              «С Рождеством»…              Восклицательный знак? Точка? Кагеяма нахмурился и вернулся к сообщению Ойкавы, чтобы проверить его пунктуацию, раздражённо выдохнул и нажал «отправить».              Я [20:55]       С Рождеством              Вот. Клин клином вышибают, хотя тут не было ни клиньев, ни вышибания.              неблагодарный сопляк [20:55]       порадуй себя              Кагеяма нахмурился.              Я [20:55]       Что?              неблагодарный сопляк [20:55]       сегодня рождество но дарить мне тебе нечего а ты в моем теле, так что сходи и купи себе что-нить там              неблагодарный сопляк [20:55]       но если не хочешь, все ок. мне больше денег достанется, когда вернусь.              неблагодарный сопляк [20:56]       но я думал захватить себе маффинов. с ячи тоже поделюсь. ничего же?              Кагеяма нахмурился ещё сильнее. Он знал, что у Ойкавы с общением дела обстояли получше (особенно с девушками, как он успел понять за несколько обедов в их компании в школе), но когда он успел так сдружиться со знакомыми Кагеямы, чтобы дарить им маффины? Хотя, Ячи и впрямь была очень хорошей. Она помогала им на тренировках, даже почти ничего не зная о волейболе, и давала переписывать её конспекты. Если он кому-то и мог подарить маффины в команде, кроме третьегодок, которые были по-своему хороши, то точно ей. Наверное, она бы очень обрадовалась маффинам на Рождество. Кагеяма даже одобрял эту затею.              С другой стороны, Ойкава предоставил ему отличную возможность. Кагеяма ещё не воспользовался тем «купоном» на покупку неограниченного количества молока со своего дня рождения, так что никаких материальных подарков он и не хотел, но желание у него было. Он мельком глянул на разложенные книги и прям почувствовал искреннее отвращение. Вопрос в том, одобрит ли Ойкава.              Я [20:57]       Хорошо. Можно мне тоже кое о чём попросить?              неблагодарный сопляк [20:57]       да, я же только что сказал тебе порадовать себя, помнишь? что у тебя на уме?              Я [20:57]       Я хочу взять перерыв от учёбы. Можно?              Ойкава на какое-то время замолк, и Кагеяма не мог понять, в чём было дело. Может, он злился или размышлял, можно ли дать Кагеяме схалявить этим вечером. Но даже ответное сообщение сильно ситуацию не прояснило.              неблагодарный сопляк [20:59]       а ты как часто занимаешься вообще?              Я [20:59]       Э, не знаю, просто всегда, когда есть время.              неблагодарный сопляк [21:00]       на переменах? после школы? ночью?              Я [21:00]       Да              неблагодарный сопляк [21:00]       так когда конкретно???              Я [21:00]       Из того, что ты перечислил — всегда.              неблагодарный сопляк [21:00]       чегооо              неблагодарный сопляк [21:01]       конечно возьми перерыв какого хрена. даже я так много не учусь. посмотри фильм у меня на компе или что-нить такое. дай мозгам отдохнуть              Кагеяма чуть ли не расплылся в улыбке, глядя на телефон и приободряющее сообщение, но он не мог и дальше продолжать сидеть — казалось, ноги вот-вот отнимутся. Он встал и сделал выпад, потягиваясь, и открыл следующее сообщение в той же позе.              неблагодарный сопляк [21:01]       или можешь поиграть в волейбол              Теперь точно расплылся в улыбке.              Я [21:01]       А где?              неблагодарный сопляк [21:01]       сейчас уже поздновато, так что лучше в моей же комнате. Поделай верхнюю передачу или еще что-нить, только дом не разнеси              Я [21:02]       Хорошо. Спасибо большое, Ойкава-сан. С Рождеством!              Кагеяма даже не заметил, что поставил в конце восклицательный знак, потому что он уже метнулся к волейбольному мячу Ойкавы, который скромно лежал у стены. Он был чуть помягче тех, что были у них в спортзале (наверное, последнее время им нечасто пользовались), но Кагеяма мог работать с любым мячом. Даже просто потрогать знакомую резину на коже после такого перерыва было невероятно. Он сжал мяч в руках, крутанул его и прижал к себе, даже не замечая, что он никогда так широко не улыбался в чужом теле.              В таком узком пространстве было особо не поиграть, поэтому он решил просто поделать передачи: сперва обычные, а потом с более серьёзным приёмом, старательно избегая вещей Ойкавы. Получалось у него неплохо — только один раз он споткнулся о свою же сумку на полу и чуть не покалечил навороченный компьютер Ойкавы. Кагеяма чувствовал себя легко, свободно. И в то же время немного грустно.              В груди что-то горько потянуло, и он замер с мячом в руках. «Переезд» в тело Ойкавы принёс с собой много нового, и к большей части он уже привык и мог перетерпеть, но хуже всего было отдалиться от волейбола. Его больше не ждали на площадке и не звали туда, как бы сильно этого ни хотелось ни Кагеяме, ни самому Ойкаве. Его команда в Карасуно отправлялась на Национальные, а у него, их связующего, не было причин тренироваться, потому что он находился в теле завершившего школьную карьеру третьегодки. Становилось всё очевиднее, что с ними он никуда не поедет. Вместо него поедет Ойкава, и пускай Кагеяма нисколько не сомневался, что он это заслужил и что команда будет в надёжных руках, ведь Ойкава выложится на максимум, пускай он верил в то, что сам сдаст вступительные и что всё будет хорошо, ему всё осточертело.              Он хотел вернуться в собственное тело, но уже понятия не имел как.              Кагеяма сжал мяч покрепче, приподнял к лицу и сделал глубокий вдох, чувствуя запах резины, как будто тот мог очистить его голову от негативных мыслей. Он начал пасовать от стены, представляя своих нападающих во время матча. Высоко и подальше от сетки для Азумане. Ещё выше для Тсукишимы, потому что он мог туда достать, Кагеяма был в этом уверен. Несколько вариантов для Танаки, который мог пробить самые разные удары и потом обрадовался бы за десятерых. Подходящая высота и скорость для Савамуры и Сугавары. Чуть помедленнее для Энношиты. Что-то лёгкое и приятное для Нариты, Киношиты и Ямагучи.              И, разумеется, что-то молниеносное, особенное и трудное для Хинаты.              — Тоору!              Кагеяма дёрнулся, и мяч прилетел ему обратно в руки.              Дверь в комнату была закрыта, но мать Ойкавы всё равно пару раз дёрнула её, а потом постучалась.              — Это ты бьёшь мячом об стенку? — нетерпеливо спросила она из коридора. — Сколько раз я тебе говорила прекращать с этим? Свою же комнату разнесёшь! Чего ты вообще играешь сам с собой? Уроки сделал?              — Да, — ответил Кагеяма.              — Тогда ложись! Лучше передохни лишний раз и не страдай ерундой. Волейбол подождёт до тех пор, когда потеплеет, а у тебя не будет других дел.              Кагеяма хотел сказать что-то в ответ, но не смог себя заставить и разочарованно прикусил губу, а его временная мама куда-то ушла, всё ещё раздражённо ворча. Он постарался не обижаться на неё, грустно посмотрел на мяч и вернул его на пустое место на полу. Судя по часам, он даже двадцати минут не поиграл. Кагеяма вздохнул и решил просто порадоваться тому, что имел. Он сел на футон Ойкавы и взял телефон со стола. Его ждали непрочитанные сообщения от Ойкавы.              неблагодарный сопляк [21:02]       да, да              И ещё:              неблагодарный сопляк [21:10]       расскажи как пройдет              Ему очень хотелось рассказать. Ойкава лучше других понял бы, как он скучает по нормальной игре, как сильно он хотел пасовать нападающим и зарабатывать очки, как приятно было помнить уникальные пасы для всех своих игроков, хотя он не видел их несколько недель. Но сейчас его тоску, гордость и желание поговорить с человеком, который в самом начале его вообще чуть ли не игнорировал, пересиливала горечь и толика жалости к Ойкаве. Он заслуживал больше, чем эта недоподдержка, которую давали ему родители.              Я [21:23]       Только что закончил. Твоя мама разозлилась, что я пасовал от стены. Наверное, шум услышала. Извини.              Он уже и не рассчитывал на ответ, решив, что Ойкава занялся чем-то получше и не ждал сообщений от Кагеямы, но телефон завибрировал почти мгновенно.              неблагодарный сопляк [21:23]       оу              неблагодарный сопляк [21:23]       жаль. если она завтра уйдет, можешь еще попробовать. можешь выйти во двор. до января все равно особо снега нет              неблагодарный сопляк [21:23]       или              Кагеяма непонимающе моргнул, глядя на сообщение в одно слово.              неблагодарный сопляк [21:24]       если пообещаешь тепло одеться и не простыть, она ложится где-то в полдесятого, а двор далековато от ее комнаты. думаю тебя не услышат              Кагеяма резко выпрямился.              Я [21:24]       Правда?              неблагодарный сопляк [21:24]       ага. только слишком допоздна не заигрывайся              неблагодарный сопляк [21:24]       и серьезно, не бойся НЕ учиться время от времени. играй в волейбол когда захочется. все нормально. это даже полезно. поверь мне.              Рождество не праздновали в Японии так, как в некоторых других странах, но Кагеяма практически чувствовал себя ребёнком, который увидел ёлку с множеством ярких подарков. Он начал быстро печатать в ответ…              Я [21:25]       Спасибо огромное. Пожалуйста, купи себе и Ячи-сан много маффинов.              …подождал ответа Ойкавы…              неблагодарный сопляк [21:25]       лол. обязательно.              …и направился вниз проверить, чем занимались его временные родители, и захватить стакан воды, чтобы дождаться половины десятого и вернуться за мячом.              

* * *

             Он немного опаздывал, но всё-таки успел: не успели первогодки выйти из комнаты клуба, как он захлопнул дверь и прислонился к ней.              — Нам надо выйти в свет, — заявил он, поочерёдно и максимально серьёзно глядя в глаза каждому.              — Ну, хотелось бы, — сказал Тсукишима, который уже переоделся и готов был уйти в компании Ямагучи, — но ты, вообще-то, загородил единственный выход.              — Я не об этом, зараза, — рявкнул Ойкава в ответ. — Я к тому, что нам надо провести время вместе за пределами площадки.              Хината, Тсукишима и Ямагучи сделали что-то невероятное, чего Ойкава не видел даже во время игр — среагировали на него абсолютно одинаково, обменявшись шокированными взглядами. Ойкава упрямо стоял, скрестив руки на груди, и пытался не обижаться (но чуть-чуть обиделся).              — Э-э, — начал Хината, завязывая шнурки, — зачем? Не то чтобы я против, просто… Зачем? Почему так внезапно?              — Потому что так нормальные люди делают, разве нет? — ответил Ойкава. — Команда, конечно, и так команда, но они меняются каждый год. Мы взрослеем, третьегодки выпускаются, приходят новые игроки. Не изменится лишь то, что мы четверо проведём всё это время вместе. Савамура-сан с третьегодками уйдут, Энношита-сан с второгодками уйдут, а нам ещё два года работать вместе. На связи останемся только мы. Третьегодки ведь достаточно близки, да и второгодки всегда тусуются вместе, дразнят друг друга. На нас это тоже распространяется. И речь не только о дружбе. Ойкава-сан очень долго дружил с асом их команды, и они провели так много времени вместе, что доверие и координация в игре тоже улучшились. У них в основном составе ещё двое третьегодок, и в итоге они комфортно общаются и делятся идеями. Налаживать такие связи с товарищами важно, так что, если мы собираемся стать успешной командой, нам нужно больше знать друг о друге не только в контексте игры.              Ход мыслей был вполне логичный, как считал сам Ойкава, но Тсукишима скептично и как-то неприятно хмыкнул.              — Забавно, как ты засовываешь Ойкаву-сана в любой разговор о волейболе. Он для тебя и впрямь настоящий герой, скажи?              — Стоп, что? То есть… — Ойкава покачал головой в попытке избавиться от назойливых мыслей и любопытных вопросов (Тобио часто обо мне говорит?), чтобы не выйти из роли и не отойти от темы. — Нет. Ты меня вообще слушал? Мы можем почаще тусоваться вместе?              — Я голосую против.              — Да? Какая жалость, ты — лишь один из четверых. А вы что думаете?              Ойкава отодвинул кислую мину Тсукишимы на задний план и сосредоточился на Хинате и Ямагучи, которые выглядели не такими недовольными.              — Я «за», — сказал Ямагучи. — Звучит многообещающе.              — Ага. И если это ради команды, тем лучше, — вставил Хината.              Ойкава кивнул и невольно задался вопросом, а была ли у этих четверых вообще когда-нибудь группа близких друзей без каких-то скрытых мотивов.              — Трое против одного. Не повезло тебе, Тсукишима. Мы куда-нибудь сходим.              Тсукишима, кажется, морально умер.              — Кого ты встретил на сборах, — спросил он, — и какого чёрта они с тобой сотворили, что ты стал ещё более невыносимым?              Ойкава не тратил силы на очевидно риторический вопрос; он был слишком занят, сдерживая улыбку. Он начинал понимать, почему Кагеяма предпочитал собачиться, а не дружить с этой очкастой шпалой: от вида его раздражённой рожи у Ойкавы будто росла продолжительность жизни.              — Значит, решено, — подытожил он. — Вы свободны в пятницу после тренировки?              — Не-а.              — Ты свободен, Тсукки.              От убийственного взгляда, которым Тсукишима наградил скромно ухмыляющегося Ямагучи, не засмеяться было ещё сложнее. Может, познакомиться с этими ребятами за пределами площадки и впрямь будет интересно.              — Я тоже свободен, — добавил Хината, наконец разобравшись со шнурками. — Куда пойдём?              — Решим как-нибудь потом. Мне пора, — сказал Ойкава, схватил сумку с пола и спешно открыл дверь, чтобы побежать в спортзал. Вот только ему пришлось резко остановиться, чтобы не столкнуться с Ячи, которая стояла по ту сторону с приподнятой рукой.              — О! Я только хотела постучать, — заговорила она, а потом достала упаковку для CD-диска из сумки на плече. — Вот видео вчерашней тренировки, Кагеяма-кун. Я отредактирую сегодняшнее и завтра передам тебе. Отдашь мне потом этот диск, чтобы я могла их использовать по нескольку раз?              При виде диска что-то в груди Ойкавы сжалось и потеплело так, что даже мурашки побежали (что он сам не особо понял), и он максимально вежливо и искренне поклонился.              — Конечно, без проблем. Спасибо огромное, Ячи-сан.              — Да не за что. Спасибо ещё раз за маффины!              — Пожалуйста. Увидимся завтра, — Ойкава засунул диск в свою сумку, ещё раз чуть поклонился Ячи на прощание и полетел вниз по лестнице, надеясь, что Кагеяма его не сильно заждался.       

* * *

неблагодарный сопляк [22:45] ой чуть не забыл. давай завтра встретимся у китаичи после нашей тренировки              Кагеяма прислонился к стене у их обычного места встречи в Китагаве Даичи, не сводя глаз с сообщения, которое Ойкава отправил ему вчера после того, как он вернулся со двора. Они не встречались у своей средней школы с тех пор, как Ойкава стал приходить к нему для репетиторства, и необходимость отпала — а сейчас, видимо, снова появилась. По каким-то причинам Ойкава хотел держать всё в секрете до самой встречи, как бы это ни раздражало Кагеяму. Он не знал, чего ожидать, но раз Ойкава был так взвинчен, наверное, это было что-то важное.              Он хорошо помнил их предыдущую встречу здесь. Ойкава ждал его, а Кагеяма едва мог передвигать ноги из-за накативших на него переживаний, а потом ему нужно было признаться в том, что он осознал в тот день: в своей тупости в учёбе и в том, что будущее Ойкавы было буквально в смертельной опасности. Мягко говоря, новости были плохие. Даже весь кошмар с пасом для Хинаты оказался подвинут на второе место, поэтому Кагеяма не мог представить ничего похуже, но сейчас он был очень уязвим и, к сожалению, открыт для предложений.              Разумеется, встреча с Ойкавой необязательно означала новые проблемы, так что Кагеяма постарался дышать поглубже и выбросить из головы ненужные мысли. Что бы там ни было, он мог лишь надеяться, что сегодня все вернутся домой живыми и невредимыми.              Весьма скоро на горизонте показался Ойкава: он маршировал, чуть ли не бежал к Кагеяме, появился внезапно и двигался резко, что не сильно успокаивало. Его глаза были широко открыты и уверенно смотрели вперёд, и несмотря на то, что это было лицо Кагеямы, он не мог понять, что Ойкава испытывал. Чем-то напоминало злость, но Кагеяма видел Ойкаву злым, и выглядел он тогда совсем иначе. Наверное, паранойю Кагеямы можно было списать на его не самое приветливое лицо. Надо будет как-нибудь извиниться перед Хинатой и остальными.              — Привет, — сказал Ойкава, когда подошёл. Он явно не злился и даже не был раздражён; скорее, торопился и… с нетерпением чего-то ждал. Вроде бы никаких новых проблем не предвиделось. — Долго ждал?              — Не особо, — честно ответил Кагеяма, но он был слишком занят тем, что пытался понять, что произошло с Ойкавой и что он собирался ему сказать. — Ты хотел о чём-то поговорить?              — Да, — подтвердил он. — Во-первых, когда ты будешь свободен, чтобы потренироваться?              При упоминании тренировок Кагеяма моргнул, и ужасное, сковывающее напряжение в груди и животе испарилось, сменившись на другое, предвкушающее, которое означало лишь одно: волейбол. Но ощущение было чуть новым, будто в бабочки в животе затесалась какая-то новая именно для волейбола с Ойкавой. Он понимал, что их тренировки были максимально важными, ведь время не собиралось останавливаться, а там уже и Национальные за углом. Тем не менее, глаза Кагеямы сами собой просветлели, и он невольно чуть наклонился вперёд.              — Как насчёт пятницы? — предложил он.              Ойкава скорчил мину.              — М-м, не, пятница не пойдёт. У меня… дела. Как насчёт субботы? У нас вроде выходной, так что весь день в нашем распоряжении.              — Да, сойдёт, — активно закивал Кагеяма, даже не обратив внимания на «дела» Ойкавы в пятницу вечером в его теле. — Я могу захватить твой мяч, чтобы у нас их было побольше. Но его, кажется, надо подкачать.              — Хорошо, понял. А теперь… ещё кое-что.              Какой-то детский восторг, который Кагеяма заметил чуть ранее, исчез, и вместе с ним чуть приник и сам Кагеяма. Ойкава молча открыл сумку и начал что-то в ней искать, и он был таким тихим, что Кагеяма уже было решил, что его всё же ждали плохие новости: вот Ойкава достанет что-то из сумки, и окажется, что что-то ещё в их жизнях пошло наперекосяк. Но, шарясь в сумке, Ойкава встретился взглядом с Кагеямой, и тот увидел, что его глаза блестели. Они были яркими и будто «улыбались» так, как не мог «улыбаться» рот — и смотрели они на Кагеяму, будто он был причиной такого восторга.              Когда Ойкава достал руку из сумки, он сжимал между пальцами CD-диск.              Кагеяма уставился на диск, предварительно решив, что он не опасен.              — Что это?              Ойкава всё так же на взводе смотрел на него, прикусил губу и глубоко вздохнул.              — Я тут думал, — начал он, — и… Вообще-то, я думал слишком много, в итоге сам себя извёл и попросил совета у твоих товарищей, но…              Он снова глубоко вдохнул, собравшись с мыслями, и встретился взглядом с Кагеямой: теперь Ойкава выглядел предельно серьёзным, задумавшимся и самую малость смущённым.              — Когда ты сказал, что печенек будто и не существовало, я… чуть не сорвался. Я очень испугался, потому что печенье было нашей единственной зацепкой, и она внезапно испарилась, не оставив нам никакого выхода. Я начал думать о том, что нам придётся вечно жить чужими жизнями, и я этого не хотел… Не хочу, но не знал, что можно было предпринять. Я думал было сдаться, потому что смысл пытаться, если поменяться обратно невозможно, так?              Кагеяма медленно кивнул. Он не понимал, к чему Ойкава вёл, но он впервые говорил с ним настолько откровенно. Что бы его на это ни сподвигло и к чему бы это в итоге ни привело, Кагеяма очень хотел его выслушать.              — И тогда я решил, что вместо того, чтобы переживать насчёт печенек и обратного обмена, нужно постараться стать тобой. Вариант отстойный, конечно, но других я не видел.              Ойкава резко выпрямился.              — Но потом я осознал, что кое о чём забыл. Во-первых, дело было не в печеньках, а в предсказании. Эм… Конечно, мы до сих пор понятия не имеем, как нам надо, ну, проявить бескорыстную любовь, или что там было, но больше всего мне помогло осознание того, что у нас по-прежнему остаётся выход. Трудный, вилами по воде писаный, чертовски непонятный, но выход. И… — Ойкава сглотнул, еле заметно улыбнувшись. — Нет ничего невозможного, пока ты не убедишь себя в обратном. Наверное, будет тяжело, но мы ничего не добьёмся, если не попытаемся. Возможно, тупо надеяться, что какое-то волшебство вернёт всё на свои места, но не надеяться ещё тупее, потому что уж это точно нас ни к чему не приведёт, разве что к депрессии. Но если будем надеяться и оставаться оптимистами, то… Ну, сможем нормально функционировать и дальше работать над проблемой. Всё равно так прогресса будет больше, даже если бесполезного. Вот… Звучит логично?              Слегка запутанно, но да, звучало логично, Кагеяма его прекрасно понимал. Разумеется, его тоже временами беспокоили схожие мысли, и было приятно осознать, что страх был небезосновательный и терзал не только его. Ойкава же умудрился получить совет (видимо от Ячи — оттуда и маффины) и снова взять себя в руки — ещё лучше.              Тем не менее, он всё равно опять глянул на диск, который так и не взял в руки.              — Да, но… — начал Кагеяма. — …я по-прежнему не понимаю, что ты принёс.              Ойкава раздражённо выдохнул — по крайней мере, Кагеяме показалось, что прозвучало раздражённо, хотя его лицо говорило об обратном.              — Я понял, что нам не стоит терять надежду вернуться в свои тела, — пояснил он, — и тут до меня дошло, что ты отстаёшь от своей команды, а так не пойдёт. Особенно если нам удастся вернуться в свои тела до Национальных. Я попросил Яччан каждый день снимать тренировки, а она предложила записывать их на диск, каждый день, и я буду передавать тебе диски здесь каждый день. Так что теперь ты сможешь увидеть, что происходит на тренировках.              Сперва Кагеяма не осмыслил сказанное, его мозг застрял где-то на «Яччан», потому что так менеджера называли только старшеклассники. Когда до него, наконец, дошло, он первым же делом ошарашенно моргнул, глядя на диск — на котором была записана вся вчерашняя тренировка — потом моргнул, глядя на Ойкаву — который этот диск заказал — снова моргнул, глядя на диск — на нём записана вчерашняя тренировка — а потом заморгал просто так, пытаясь прийти в себя. Ему с трудом верилось в то, что Ойкава не хотел, чтобы Кагеяма и дальше пропускал свои тренировки, поэтому попросил Ячи снимать их, каждый день, и теперь Кагеяма мог смотреть тренировки Карасуно каждый день, потому что Ойкава верил, что у него оставались шансы попасть на Национальные, а там он всех разнесёт в пух и прах, потому что Ячи записала для него целый диск, потому что Ойкава её попросил…              Тело, наконец, поспело за мыслями, и Кагеяма практически выдернул диск из рук Ойкавы, чуть не уронив его в процессе, и поднёс близко к лицу, будто он мог посмотреть матч через дырочку посередине. Он ошарашенно уставился на Ойкаву.              — Я…              — В экстазе? Благодарен? Обязан тебе по гроб жизни, Ойкава-сан? Ещё бы, — перебил его Ойкава, как-то странно, непривычно улыбаясь. Кагеяма никогда его таким не видел и не мог сообразить, что изменилось. — О, и повторяю на всякий случай: это — моё тебе разрешение иногда отрываться от учёбы и смотреть волейбол.              Кагеяма, который ожидал плохих новостей, оказался совсем неподготовленным должным образом отреагировать на такие хорошие. Он крепко сжал свой подарок — который ему будут давать каждый день (нет, он никак не мог это осмыслить) — и посмотрел Ойкаве прям в глаза, стараясь не улыбаться, чтобы своей рожей не испортить никому настроение:              — Спасибо огромное! — громко выкрикнул он и тут же согнулся практически пополам в самом глубоком поклоне за всю свою жизнь, даже считая тот случай, когда ему пришлось унизиться перед Ойкавой ради совета. Как всё изменилось с тех пор. — Я… — Кагеяма выпрямился. — Я тоже разрешаю тебе делать… что захочешь!              Ойкава приподнял бровь, всё ещё довольно улыбаясь.              — И я обещаю, что буду учиться в два раза усерднее!              — Ты и так постоянно занимался даже вне школы. Куда усерднее-то? Ещё во время уроков учиться начнёшь?              — Если понадобится!              — Не надо, — сказал Ойкава, чуть закатив глаза, приподнял руку и практически положил её на плечо Кагеямы, но остановился. Потом он слегка толкнул его вперёд, как Савамура иногда толкал Азумане, когда тот «глупил». — Иди домой и смотри запись. Ты выглядишь так, будто взорвёшься, если тебя заставят ждать ещё хоть пять минут.              — Не взорвусь, — заверил его Кагеяма, но возражать не стал и начал отступать назад, снова поклонившись. — Спасибо огромное, Ойкава-сан. Правда. Спасибо. А…              Он притормозил и снова посмотрел на Ойкаву, который с любопытством наблюдал за ним.              — Это касается и тебя, — сказал Кагеяма. — Ты ведь отстаёшь от программы.              Теперь слегка ошарашенным выглядел уже Ойкава, и Кагеяма начал дёргать ремешок сумки, придумывая, как отплатить ему за такую доброту.              — Эм, у меня не такие организованные и красивые конспекты, как у тебя, но вроде читабельные. Я буду фотографировать их и домашку каждый вечер и отправлять тебе, чтобы ты мог, ну, готовиться к вступительным. Хорошо?              — Вау, я даю тебе волейбол посмотреть, а ты мне — домашку, — фыркнул Ойкава, скрестив руки на груди, и улыбнулся, пока Кагеяма не успел возразить. — Шучу. Да, было бы здорово. Спасибо.              Последнее слово, кажется, чуть шокировало их обоих, а сердце Кагеямы зачем-то подпрыгнуло, будто его никто никогда не благодарил. Он прижал диск покрепче к телу, напоминая себе, чему он должен был радоваться, кивнул и махнул Ойкаве на прощание. Тут сердце, наконец, забилось правильно: в ритме предвкушения, которое он испытывал, готовясь впервые за несколько недель погрузиться в тренировку своей команды, в ритме благодарности за самый заботливый подарок за последние несколько лет и в ритме непонятного шока от того, что организовал всё это для него Ойкава.              Сердце билось быстро и шумно, не в такт с его спешной походкой по пути домой. Но где-то посреди пути оно забилось ещё быстрее — в ритме осознания того, что Ойкава, похоже, впервые его поблагодарил.