Превратиться в тебя

      Они уже всё понимают. Осталось лишь признаться друг другу.       

* * *

      Кагеяма напрочь забыл бы, что сегодня был Новый год, но родители Ойкава ему об этом радостно напомнили прямо в лицо. Последние несколько дней они были в хорошем настроении, будто того спора про волейбол в гостиной и не было вовсе. С тех пор они про спорт даже не разговаривали; Кагеяма надеялся, что их слегка отпустило, но, когда он попытался с утра выскользнуть из дома на пробежку, на него нахмурились и сказали помочь с готовкой и уборкой. Им нужно было успеть к приезду братьев и сестёр Ойкавы, чтобы они все вместе пообедали, а потом сходили в храм.              Разобравшись с готовкой и уборкой, Кагеяма валялся на футоне, глядя в потолок, и прокручивал в голове события последних часов, будто с тех пор прошло уже несколько лет. За минусом поддержки навыков и увлечений их сына, родители Ойкавы были одними из самых дружелюбных людей, что когда-либо встречались Кагеяме. Может, всё дело было в том, что его сейчас считали за члена семьи, но рядом с ними Кагеяма чувствовал, что его ценили; он мог расслабиться и шмыгать носом, нарезая лук, а папа Ойкавы смеялся бы над ним минуты две, но никто бы его в итоге не возненавидел. Примерно так же в последнее время он чувствовал себя и в компании самого Ойкавы. Видимо, яблоко от яблони недалеко упало.              Кагеяма задумался, будет ли всё так же с остальными родственниками Ойкавы. Его старший брат был женат и работал, и от него у Ойкавы был вполне адекватный племянник (который тоже должен был приехать, как ему радостно сообщили). Старшая сестра Ойкавы училась в университете. Будут ли они подшучивать над ним, спрашивать про школу, друзей, команду? Увидят ли они, что их младший брат — не тот, за кого себя выдаёт? Не расстроит ли их то, что Ойкава, с которым они встретятся, будет потише, не таким уверенным в себе, как изначальный?              И тут Кагеяма резко поднялся и сел. Брат и сестра Ойкавы возвращались домой впервые за долгое время, а сам Ойкава не сможет с ними увидеться.              Сердце Кагеямы будто налилось свинцом, и он неуверенно посмотрел на свой мобильник, лежащий на столе. Он только раз позвонил Ойкаве, и то импульсивно — поддался панике, сообразив, что Ойкава не знает его особенный пас. Сейчас Ойкава мог вообще спать, или был занят. Но телефон будто притягивал его к себе магнитом, тонко намекая: учитывая, где Кагеяма спал последние несколько недель, терять ему было нечего.              И Кагеяма согласился. Он встал, дошёл до телефона и кликнул на собственное имя в списке контактов.              Ойкава взял трубку всего через два гудка.              — Тобио?              Кагеяма притормозил.              — Ты же говорил, что хватит и обычного «алло», потому что больше тебе звонить некому? — спросил он.              Тут притормозил Ойкава.              — О, ха-ха, вы только посмотрите, кто у нас шутить научился, — ответил он. Кагеяма так и видел, как Ойкава с напускным недовольством закатывал глаза. — Ты позвонил только поумничать или как? Что случилось?              — А, э-э, — блин, а зачем он позвонил? — Э-э, с новым годом.              — А, — фыркнул Ойкава. — С новым годом. Хотя тут обстановка не особо праздничная.              Кагеяма нахмурился.              — А что такое?              — Твоя мама недавно ушла, — сказал Ойкава, и Кагеяма не упустил его тихий вздох. — Она приготовила праздничный завтрак, мы вместе поели и поговорили чуть больше обычного, но потом она попросила меня помыть посуду, потому что ей надо было готовиться к ночной смене. Так что я остался один.              Мама Кагеямы нередко работала в праздники, но Кагеяма не ожидал, что Ойкава так повезёт на новый год. Он поморщился.              — Извини, — больше никаких слов не нашлось.              — А ты-то с чего извиняешься? От тебя это всё равно не зависит. Да и вообще, если бы мы не обменялись душами, ты бы застрял тут вместо меня.              — Но я-то привык. Я обычно в такие праздники просто иду на пробежку.              — На пробежку? — хмыкнул Ойкава. — А ведь знаешь, идея неплохая. А то я собирался идти в храм один.              — Подожди… Да ты можешь сходить, если хочешь! Необязательно мне подражать.              — Да нет, всё нормально. Я всё равно сам не знал, чего хочу. Да и молиться в одиночку в храме, когда вокруг все с семьями и друзьями, как-то грустно. Я тоже иногда сам бегаю. Это не так одиноко.              Кагеяма прикусил губу, крепко сжимая телефон. Соло-пробежки уже практически стали его хобби, да и он к этому привык, но Ойкава, бегающий в одиночку, как-то совсем не представлялся, даже в теле Кагеямы. Ойкава вообще как-то не вязался с одиночеством, если уж на то пошло. Он не хотел, чтобы Ойкава был один, без любимой семьи, которую он не видел уже несколько недель, да ещё и в такой важный праздник. Кагеяма должен был как минимум взять на себя хоть какую-то ответственность и быть рядом.              Кагеяма хотел быть рядом, хотел обеспечить ему замечательный новый год, как раньше.              Он глубоко вдохнул.              — Ты, э… Ты хочешь прийти сюда?              На какое-то время в трубке воцарилась тишина, а потом раздался тихий, полный непонимания звук.              — Я… чего?              — Я спросил, не хочешь ли ты прийти сюда.              — Погоди, то есть… чтобы я в твоём теле пришёл к себе домой, хотя сейчас это и не мой дом?              — Ну, да, — теперь звучало как-то странно. Жаль, что Кагеяма не продумал всё заранее. — Я, э-э, я могу сказать им, что ты — мой друг, и твоя мама ушла на работу, а я тебя пожалел и позвал в гости. Тогда ты сможешь провести время с семьёй, хоть как-то. Твои брат и сестра тоже приедут.              Ойкава снова капитально притих — он не издавал ни звука, ни даже каких-то шумов или шуршаний, которые обычно хорошо передавались через телефон. Кагеяма было заподозрил, что их разъединило, но только он успел глянуть на экран, чтобы в этом убедиться, как из трубки раздался смешок.              — Ты просто ищешь повод назвать меня другом перед моими родителями, — усмехнулся Ойкава.              Жар прилил к щекам Кагеямы.              — Нет! — чуть было не выкрикнул он, но стук собственного сердца всё равно всё приглушал. — Я просто пытаюсь сделать что-то хорошее! Но если ты будешь ехидничать—              — Шучу я, шучу, — прервал его Ойкава радостным, спокойным голосом. Кагеяма тоже должен был успокоиться, но щёки по-прежнему горели, а сердце трепыхалось в груди. Ойкава продолжил, причём ещё более мягким голосом. — Я с радостью.              И всё. Сердце Кагеямы пропустило удар, и он резко выпрямился, распахнув глаза; рука невольно поднялась к щеке, чуть касаясь кожи.              — Э… — начал он. — С радостью… что конкретно? Придёшь или скажешь, что ты мой друг?              — М-м.              — Что? Так о чём речь—              — Приду к обеду. Оденься поприличнее!              Не успел он ответить, как звонок оборвался. Кагеяма вздохнул, думая о том, как иногда Ойкава мотал ему нервы; он всё не мог успокоиться. В последнее время он часто замечал это за собой: когда они с Ойкавой говорили о чём угодно, кроме их главной проблемы, он как будто не то радовался, не то волновался без какой-либо причины. Сердце начинало стучать всё быстрее, он не знал, куда деть руки. Раньше Кагеяма никогда не был заинтересован в том, чтобы поддерживать с кем-то разговор, но с Ойкавой он только об этом и думал — ему так хотелось слушать его голос, идеи, шутки и подколы. А после разговора ему всегда нужна была минутка — только одна — чтобы собраться, всё осмыслить и сообразить, что он должен был делать дальше.              Сегодня, похоже, минутки было недостаточно.              Кагеяма посмотрел на себя в зеркало. Щёки горели до сих пор, и вместе с ушами они слегка порозовели, отчего лицо Ойкавы почему-то выглядело даже лучше обычного. Кагеяма аккуратно прикоснулся к слегка алой коже и почувствовал какое-то необъяснимое покалывание. В другой руке он сжимал телефон — Кагеяма, наконец, положил его обратно на стол, скрестил пальцы, поджал колени в груди и начал слегка растирать ладони.              Ойкава собирался прийти к нему на Новый год.              Они поедят, сходят в храм и пообщаются с семьёй Ойкавы — и сделают всё это вместе.              Кагеяма не мог дождаться.              Он выдохнул, чуть подрагивая, и спрятал голову между колен. Едва ли это поведение можно было считать нормальным, но Кагеяме было всё равно — он был слишком занят, пытаясь сдержать улыбку.       

* * *

             Хината Шоё [10:00]       мы с Ямагучи пойдем в храм на новый год помолиться за победу. ты с нами?              Я [10:01]       не.       

* * *

      Кагеяма открыл входную дверь, увидел своё тело на пороге своего дома, который на самом деле принадлежал человеку в его теле, поприветствовал его и запустил внутрь — пожалуй, такого интересного нового года у него ещё никогда не было. От одной мысли о том, что ему придётся притвориться Ойкавой перед всей его семьёй, — даже братом, сестрой, невесткой и племянником — а сам Ойкава в это время будет сидеть с ними за одним столом в его теле… Кагеяме сразу поплохело. И дураку было понятно, что задумка была нереальная. Но Ойкава не выглядел таким напуганным. Он как будто пытался не улыбаться и даже прикрыл рот ладонью, когда мама Ойкавы спросила откуда-то, кто там пришёл.              Почему-то от этого Кагеяме стало полегче и напомнило, ради чего он всё это затеял. Ойкава в кои-то веки мог провести время со своей семьёй, и Кагеяма не собирался позволить никаким нервам и переживаниям это испортить.              Представить гостя оказалось проще, чем он ожидал. Кагеяма лишь пересказал родителям ту же историю, что придумал по телефону, хотя ему и было странно говорить о себе в третьем лице, и стал наблюдать за их реакциями. Мама Ойкавы со своей слабостью к мелодрамам тут же клюнула, сразу начала обхаживать тело Кагеямы, в котором был её сын, почему-то напоминая Кагеяме о начальной школе. Вскоре она позвала всех за стол. Ойкаве, похоже, очень нравилось «знакомиться» со своей семьёй, он то и дело прочищал горло, чтобы замаскировать смех, но всё равно чуть не взорвался, когда мама Ойкавы не выдержала и предложила ему леденцы от боли в горле.              — Так, Тобио-кун, — начала она, когда первые тарелки разошлись по столу, а Ойкава чуть ли не со слезами на глазах нахваливал праздничный омлет, — ты из Карасуно, да?              — Да, — подтвердил Ойкава.              — А как тогда вы с Тоору познакомились?              — Мы оба были в Китагаве Даичи, и он был капитаном волейбольного клуба, когда я поступил.              — И я был дружелюбным, — вставил Кагеяма.              Все присутствующие посмотрели на него так, что он аж вспотел, но то, как едва заметно улыбнулся Ойкава, явно малость задетый за живое, спасло его.              — Вау, какая скромность, Тоору, — пробормотал брат Ойкавы (имя которого Кагеяма слышал совсем недавно, но уже умудрился забыть).              — Но всё так и было.              — Погоди-ка, — сестра Ойкавы отложила палочки и начала массировать виски, будто напряжённо что-то вспоминая. — Вы оба были в Китаичи с разницей в два года. И тебя зовут Тобио? — она резко вытаращилась на Кагеяму. — Тоору, так разве это не тот гениальный связующий, про которого ты мне жаловался весь свой третий год, да и потом ещё?              Кагеяма чуть не уронил миску риса.              Он понял, что здесь они оба просчитались. Кагеяма так хотел пригласить Ойкаву, что совершенно позабыл о том, что за столом им будут задавать вопросы, будут обмениваться мнениями, и что придётся врать, потому что их напускная «дружба» не имела никаких оснований кроме их маленького секрета и общей проблемы. До недавнего времени они только и делали, что избегали друг друга или огрызались, когда им приходилось пересекаться. Даже племянник Ойкавы был тому свидетелем — и старшая сестра Ойкавы, видимо, тоже.              Но даже если опустить всё это, учитывая последние развития событий, Кагеяма толком не знал, как на это ответить. Ойкава был приятнее, чем раньше, терпел Кагеяму больше, чем раньше, но сам Кагеяма не знал почему. Так-то ситуация была отвратительная, и они могли с лёгкостью разрушить жизни друг друга. Это никуда не делось, даже если Кагеяма беспросветно учился, а Ойкава так же беспросветно отрабатывал его останавливающийся пас. Но почему-то Ойкава больше на него не злился, будто верил, что Кагеяма его не подведёт — или почему-то решил, что даже если подведёт, то ничего страшного.              Звучало неправдоподобно и практически невероятно, но буквально через пару секунд после вопроса и моментального экзистенциального кризиса Кагеямы Ойкава громко сглотнул (возможно, даже без еды) и подал голос:              — Мы оставили это в прошлом.              Сердце Кагеямы замерло, и он вместе со всеми повернулся к Ойкаве: хоть его лицо и выглядело иначе, решительность никуда не делась.              Ойкава уверенно оглядел всех за столом.              — Ойкава-сан… Э, Тоору-сан… — Кагеяма чуть не поперхнулся, — мне как-то так и сказал. Мы встретились рановато, он слишком рано сделал какие-то выводы обо мне, и они оказались… поверхностными. Узнав меня получше, он решил, что я не такой уж плохой, хотя он этого совсем не ожидал, и… что ему нравится проводить со мной время.              По телу Кагеямы расплывалась наистраннейшая смесь холода и жара, и кожу начало покалывать, когда Ойкава воровато глянул в его сторону.              — Он иногда до сих пор считает меня балбесом, как он сказал, но теперь всё уже не так плохо. Он сказал. Мне.              Отец Ойкавы хмыкнул.              — Это радует. Я рад, что вы помирились, и что наш Тоору немного повзрослел. Надеюсь, ты не сильно от него натерпелся, Тобио-кун.              — Всё нормально, — одновременно выдали Ойкава с Кагеямой, и Кагеяме захотелось впечататься в стул, когда все снова посмотрели на него (похоже, они только и делали, что смотрели то на него, то на Ойкаву).              — Не тебе судить! — сказала сестра Ойкавы, посмеиваясь с братом и невесткой.              — Я… То есть… Он же сказал, что всё нормально! — выкрикнул Кагеяма, надеясь, что он не сильно покраснел — но кожа у Ойкавы была очень светлая, так что хрен ему. — Ты… Ты ведь ещё раньше говорил, что у нас всё нормально, да, Тобио? Чан?              Ойкава улыбнулся ему.              — Да.              — Ну вот, — Кагеяма выпрямился и даже не разозлился на Ойкаву за непрошенные, непривычные выражения на собственном лице. — И… Тобио-чан тоже кое-что понял обо мне, как он сказал.              Смех и подколы внезапно стихли.              Кагеяма вдохнул.              — Я… Пожалуй, я никогда не был особо зрелым человеком, но… Тобио сказал, что это не отменяет того, что я — добрый и интересный человек. Ему это нравится, ему нравится, как я сейчас к нему отношусь и более искренно себя веду, — договорил Кагеяма, нервно перебирая пальцами под столом.              Брат Ойкавы усмехнулся.              — Мне нравится, как вы говорите друг за друга, — подметил он. — Показывает, что вы и впрямь близки.              — Но иногда я его всё равно подбешиваю, — добавил Кагеяма.              — А кого ты не подбешиваешь? — спросила сестра Ойкавы, и вся семья рассмеялась. Кагеяме очень хотелось к ним присоединиться, а Ойкаве, похоже, хотелось скорчить мину и пнуть сестру под столом. — Но знаешь, это впечатляет. Прогресс заметный. А ведь как будто только вчера пятнадцатилетний Тоору выпрашивал у меня какие-нибудь оскорбления уровня старшей школы или университета, чтобы выкрикивать их в сторону талантливого первогодки в клубе.              — Тоору, ты ведь пару месяцев назад называл его тупым, нет? — громко поинтересовался племянник Ойкавы.              — «Тупым»? Такого я ему точно не говорила. Тоору, а ты в итоге называл его…              — Не перед Такеру, — предупредил брат Ойкавы.              — Нет, скажите!              За столом снова зашумели, но даже через громкие вопли Такеру, который хотел услышать «грязные словечки», споры брата и сестры Ойкавы и попытки их родителей всех успокоить Кагеяма отчётливо услышал свой тихий, но удивительно мягкий голос — такой же мягкий, как выражение лица Ойкавы, который, опёршись подбородком на руку, наблюдал за семейным хаосом:              — Вы даже не представляете, как всё может измениться за короткое время.              Кагеяма резко повернулся к нему, что привлекло внимание Ойкавы. Они молча смотрели друг на друга, практически не моргая, но Кагеяма не понимал, что чувствовал Ойкава. Он толком не понимал, что и сам чувствовал, но одно знал точно: у него никогда так не перехватывало дыхание.       

* * *

Было уже не смешно.              Эта мысль не давала ему покоя со вчерашнего дня: с того момента, как Ойкава сел за собственный стол в теле Кагеямы, и по его телу разлилось какое-то мягкое тепло, прогревшее его до глубины души и не отпускавшее до сих пор, несмотря на холодный январский воздух. Сейчас Ойкава был у себя в комнате, один дома, и сам запах этой комнаты и всего, что в ней находилось, сводил его с ума и заставлял сердце неистово биться — он не мог думать ни о чём, кроме владельца этой мебели и одежды. И от этого его сердцу лучше не становилось.              Он не был в этом состоянии постоянно. Во время новогоднего обеда и семейного визита в храм было тяжеловато, но по пути домой слегка отпустило — вероятно, потому что за ним чуть не погналась не особо дружелюбная собака, которая выскочила из окна первого этажа соседей. После ужина его опять прихватило, но чуть послабее, но как только он увидел фотографии Кагеямы в коридоре, то снова нахлынуло в полную силу. Это настолько сбило Ойкаву с толку, что он чуть не свалился с лестницы в попытке вернуться в комнату, где можно было кататься по полу и кричать в подушку в одиночестве.              Ойкава никак не мог в этом разобраться. Он не был идиотом и замечал нечто похожее ещё до вчерашнего обеда — только когда он думал о Кагеяме или был с ним. Ойкава не мог понять, почему он вообще себя так странно чувствовал. Сперва он постарался оценить ситуацию здраво, напомнив себе, что это далеко не самое безумное, через что ему пришлось пройти на последние несколько недель. Его душа всё-таки была в чужом теле. Помимо хреновой тучи неудобств это могло иметь и какие-то иные последствия. Они ведь с Кагеямой сейчас противоречили самой природе. Может, эти странные симптомы были своеобразным криком о помощи: тело Кагеямы просило свою душу вернуться, пока оно совсем не пропало.              Несмотря на серьёзность такого хода мыслей, это были лишь жалкие попытки Ойкавы отвлечь себя от намного более простых объяснений, которые он отказывался допускать. Но теперь он лежал в кровати, глядя в потолок, и вспоминал, как Кагеяма ёрзал под смех его временной семьи, как неуверенно выговаривал каждое слово, пытаясь понять, походила ли его манера говорить на Ойкаву — и теперь Ойкава понимал, что больше ничего отрицать не сможет. Он понимал, что это было за чувство. И испытывал его не впервые.              Они с Каору подружились в Аобаджосай, и когда она призналась ему в любви незадолго до начала третьего года, его это нисколько не оттолкнуло. Она была красивой, очень женственной, а ещё придумывала шикарные каламбуры, за которые Иваизуми всегда грозился ему врезать. Он не ответил ей взаимностью, но и не отверг её, решил попробовать, и несколько недель спустя оказался в похожем состоянии: теплом, радостном, улыбчивом, хотя и не настолько волнительном. Когда она порвала с ним два месяца спустя, заявив, что он уделял ей мало времени, было неприятно, даже больно. Но он отошёл.              Здесь всё было несколько иначе. Не настолько просто, легкомысленно. Будто что-то медленно копилось внутри него долгие годы и теперь грозилось вылиться наружу. Ощущение было ошеломляющее, пугающее — но в то же время бодрящее, такое же тёплое и радостное, из-за чего лицо Кагеямы улыбалось явно чаще, чем положено. Всё складывалось во вполне очевидную картину, но Ойкава никак не мог признать в какую именно.              Он прикусил губу, зажмурился и глубоко вздохнул:              — У меня… чувства к Тобио? — вслух спросил он.              Ойкава тут же сымитировал рвотный рефлекс, шлёпнул себя по лицу и резко присел, пытаясь сбежать от охвативших его мурашек. Звучало совершенно неправильно, но других слов не нашлось, да и к тому же теперь, когда он собрал все мысли в одно предложение, тут же понял, что попал в яблочко. Он спрятал лицо в ладонях и застонал:              — Но почему, — протянул он. — Я столько лет его знаю, и в жизнь такого не было! Почему всё изменилось после обмена телами?              Он тихо, мягко ахнул, подняв голову и прикрыв рот руками.              — Может, я просто нарцисс, — прошептал он. — Может, в этом дело. Я всё это время смотрел на то, как моё тело делало всякие милые штуки. А Кагеяма оказался там по воле случая. Так что к нему у меня чувств нет, меня просто привлекает собственное тело.              Он умолк и стукнул себя по голове.              — Блять, это ещё хуже. Фу, — Ойкава свесил ноги и быстро пошёл в ванную к единственному зеркалу, которое он видел в этом доме. Он решительно опёрся о раковину и вытаращился на своё отражение и его синие глаза. Он слегка хмурился, как сам Кагеяма, на голове было воронье гнездо, но почему-то выглядело не так ужасно, учитывая, что Ойкава хватался за волосы всё утро. Не успел он сделать какие-либо выводы, как его сердце застучало громче, а щёки порозовели. Он резко отвернулся от зеркала и прислонился к двери, пытаясь не закричать.              Ну, приехали.              Ойкава подавился так, будто полоскал горло солёной водой, и выскочил из ванной. Сперва думал вернуться в комнату и умереть в гордом одиночестве, но в итоге пошёл на кухню. За перекусом? Или за солёной водой прополоскать горло? Чёрт знает. Но ему надо было взять себя в руки, забыть дурацкое лицо Кагеямы хотя бы на пару секунд, чтобы успокоиться; но его попытки были тщетны. С каждым шагом в голове надоедливой сиреной раздавался один и тот же вопрос. Как ты до этого докатился, вопил маленький гремлин, бегающий у него в голове, пока Ойкава спускался через ступень. Хотел бы он скорчить рожу в ответ. Как так вышло? Как от этого избавиться? А ты точно, прям на все сто уверен, что ты не в своё тело втрескался?              Не успел он даже начать подбирать ответы, как входная дверь распахнулась: Ойкава, снова чуть не поперхнувшись, повернулся и увидел, что мать Кагеямы вернулась домой. Она выглядела уставшей, её пучок совсем растрепался, и от этого все ненужные, неважные мысли Ойкавы резко испарились, уступив место чему-то более важному. Она обозначила своё возвращение даже тише обычного, не ожидая, что кто-то услышит, и чуть не прошла мимо Ойкавы, когда сняла и поставила свою обувь рядом с кроссовками сына. Она, наверное, его и не заметила бы, если бы он не стоял на пути в её комнату.              Его появление её удивило.              — Ох. Тобио, ты ещё не спишь? Уже поздно.              Да, поздно, хотелось ответить ему. Было поздно, а она только вернулась домой, но её волновало лишь то, что он был не в кровати. Но она выглядела такой хрупкой, что Ойкава не мог заставить себя это озвучить:              — Ага, — он ненадолго притих. — Но я сейчас пойду спать. Ты… Ты тоже ложись.              — Да. Я только в ванную схожу и сразу спать, — ответила она, буквально на мгновение положив руку ему на плечо, и пошла на второй этаж. — Спокойной ночи.              — Спокойной ночи! — ответил он вслед, но больше она к нему не повернулась.              Глядя на её удаляющуюся спину, Ойкаве почему-то стало только хуже. Он чувствовал себя жалко, что выдирал волосы Кагеямы из-за чего-то настолько простого, что даже и проблемой назвать нельзя было, когда настоящая проблема всё это время была у него под носом, хотя и никогда не смотрела ему прямо в глаза. Он мельком увидел её лицо, повернув за угол, и она выглядела безэмоциональной, блёклой, будто всё это было абсолютно нормально — и хотя её лицо было сильно похоже на Кагеяму, никакого волнения Ойкава уже не испытывал. Сердце будто наполнилось свинцом и стало тонуть так быстро, что ему никто не мог помочь. Оно так сильно тянуло его вниз, что даже всем воображаемым гремлинам, что пытались пристыдить Ойкаву, не нашлось, что сказать.              И в тот момент Ойкава нашёл ответы на все свои насущные вопросы.              Нет, он не был нарциссом, потому что он не обнимал подушки и не кричал в них, как школьница, от одной только внешности; и в том, что это происходило с ним именно сейчас, тоже ничего странного не было. Теперь он знал Кагеяму, причём намного лучше, и он был ему действительно небезразличен — несколько месяцев назад Ойкава не смог бы это понять. Именно поэтому он готов был расшибиться в лепёшку, но разучить этот невозможный пас. Именно поэтому он проводил время с игроками Карасуно, которых больше не хотел видеть, и целый вечер играл роль мстительного дракона Натсу. Именно поэтому он пытался вдолбить Кагеяме что-то о здоровых семейных отношениях, но прекратил, когда они из-за этого поссорились.              Кагеяма был ему небезразличен, причём настолько, что это перекрывало всего его личные неудобства. Ойкава не хотел, чтобы он оставался одиноким, не хотел, чтобы его мать в итоге упала в обморок от усталости, а то и ещё что похуже, оставив Кагеяму разбираться с последствиями самостоятельно. Его чувства не были каким-то ужасным преступлением против природы или болезнью, которую нужно было лечить. Это был решительный настрой сделать что-то хорошее, помочь — сделать что-то, чтобы Кагеяма улыбнулся (пускай и не ртом, это у него никогда особо не получалось), почувствовал себя счастливым, почувствовал чью-то заботу.              Если Ойкава ничего не предпримет, не исключено, что Кагеяма больше вообще никогда не улыбнётся.              Он начал было подниматься по лестнице, надеясь поговорить с мамой Кагеямы, но синяки под глазами и нахмуренный взгляд, что он увидел в коридоре, заставили его передумать: сейчас ей нужен был отдых, а не какие-то разговоры. Вместо этого он пошёл к себе в комнату, уже разработав слегка сентиментальный, но вполне рабочий план. Он задумался над ним на целых секунды три, потом решительно достал тетрадь, вырвал лист, сложил пополам и написал большими буквами: «ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧИТАЙ». После этого Ойкава выпрямил лист и уставился на бумагу, пытаясь придумать, с чего начать это очень нелёгкое письмо.       

* * *

      Кагеяма читал учебник по химии вот уже час, но только сейчас заметил, что за всё это время не перелистнул ни одну страницу и не осмыслил ни единого слова. Он вздохнул и отложил карандаш, которым больше стучал по столу, чем писал, и с какой-то надеждой выглянул в окно, будто сумеречное небо могло перенести его туда, где он хотел оказаться. Один только взгляд на яркие оранжевые тона с пятнами облаков напомнили ему уже подзабытую, но всё ещё хорошо знакомую атмосферу на площадке и чувства борьбы, товарищества, дома, что она в себе таила — но всё это вместо него был вынужден переживать Ойкава.              Кагеяма не злился, правда. Он уже сообразил, что его бардак в голове и постоянно дёргающиеся пальцы указывали лишь на его беспокойства. Всё это время он усиленно работал ради Ойкавы, а тот ради него, но они оба продолжали надеяться, что эта упорная работа будет вознаграждена ещё одним волшебным чудом, которое всё исправит и вернёт их души на свои места. Но до Национальных оставалось два дня, Карасуно отъезжали завтра, чтобы успеть заселиться, а никаким чудом и не пахло.              Складывалось ощущение, что ему реально придётся быть Ойкавой всю оставшуюся жизнь, и это дико пугало Кагеяму.              Он глубоко вдохнул и выдохнул в попытке слегка успокоиться, взял телефон и открыл контакт «неблагодарного сопляка». Теперь у него была и аватарка — он использовал фото с их совместного похода в храм. Идея принадлежала Ойкаве, и он состроил такую злую мину, когда Кагеяма его фотографировал, что Кагеяме до сих пор хотелось смеяться каждый раз, когда он видел фотку, даже несмотря на все беспокойства. Он помнил, как широко ухмыльнулся Ойкава, когда Кагеяма высунул язык для своего фото. Он невольно задумался, по-прежнему ли Ойкава пребывал в таком хорошем настроении или у него тоже уже ехала крыша.              Выяснить можно было только одним способом. Он открыл чат.              Я [17:52]       У тебя ещё тренировка?              Телефон завибрировал довольно скоро.              неблагодарный сопляк [17:55]       только что закончили. прибираемся в раздевалке              Я [17:55]       Не хочешь встретиться в Китаичи?              Кагеяма не знал, чего он пытался этим добиться. И пытался ли вообще. Он чувствовал себя на краю одинокой вершины, готовым упасть и разбиться насмерть, и не знал, сколько ещё так протянет. Он никогда так сильно не жаждал чьего-то присутствия. Он хотел кого-то увидеть, хотел быть с кем-то, и сейчас этим кем-то мог быть только Ойкава. Ему нужен был Ойкава.              неблагодарный сопляк [17:56]       я только за              Похоже, Ойкава хотел чего-то подобного. Кагеяма закрыл учебник, так и оставив всё на столе, захватил куртку и пошёл на улицу.              Они не встречались здесь очень давно, хотя до Нового года постоянно обменивались тут записями тренировок и прочим. Сейчас это больше походило на какой-то сон, размытые воспоминания лёгких времён, к которым уже не вернуться. Его тело уже угрюмо стояло возле их обычного места и быстро топало ногой, что никак не помогало самому Кагеяме. Он вообще не припоминал, чтобы сам когда-то так ёрзал, и от осознания того, что это Ойкава в его теле так реагировал на стресс, становилось ещё тяжелее. Он знал наглого, уверенного Ойкаву. Он не хотел видеть его таким беспокойным.              Судя по выражению лица Ойкавы, появление Кагеямы ему тоже не особо помогло.              — Привет, — тихо позвал он.              — Привет, — ответил Кагеяма и подошёл к Ойкаве. Он сглотнул, пытаясь завести разговор, чтобы немного отвлечь их обоих. — Эм, как прошла тренировка?              Вопрос был не лучший. Лицо Ойкавы перекосило ещё сильнее, он крепко сжал губы и опустил взгляд на землю.              — Э-э, — заговорил он, приобняв себя, — ну, да, я собирался с тобой поговорить об этом.              Кагеяма напрягся и внезапно пожалел, что позвал Ойкаву сюда.              — А что?              Но если он был напуган, то Ойкава будто был в ужасе, сильно нахмурившись впиваясь ногтями в рукава куртки возле локтей.              — Я пробовал твой пас, разумеется, — начал он, — но… Продвигаюсь с трудом. Я не уверен, насколько я близок к оригиналу, и даже когда вроде что-то получается, он всё равно не такой быстрый, как у тебя, и в игре вряд ли сильно поможет. Честно говоря, наверное, он будет даже больше помехой для команды, чем оружием.              — И ты решил от него отказаться?              — Я бы так не сказал, — быстро ответил Ойкава. — Но я стал уделять больше времени тому, чтобы просто сыграться с Хинатой и остальными. Попытался немного ускорить распасовку, но получается через раз. Датеко нас практически размазали на тренировочном матче, а редкие победы были далеко не такими эффектными, как должны быть, учитывая, что мы сейчас лучшая команда префектуры, но… да.              — Ничего страшного, — сказал Кагеяма, прислоняясь спиной к стене и радуясь тому, что ничего катастрофического не произошло. — Не надо побеждать эффектно. Победа и есть победа вне зависимости от того, сколько времени и сил на неё ушло.              — Да, но, если бы ты был в своём теле, всё шло бы намного лучше.              — Ну, я сейчас не в своём теле, и мне невероятно повезло, что в моём оказался такой хороший связующий, как ты.              Ойкава усмехнулся, но явно не от радости.              — Откуда в тебе столько позитива? — спросил он, и его голос резко повысился и почти надломился. Кагеяма тут же повернулся к нему и увидел раздосадованную улыбку. — Я всё понимаю, ладно? Я неплохой связующий. Даже хороший, но я не ты. Я не так хорош, как ты, и никогда не буду. И всё бы ничего, если только я не был в твоём теле и не готовился ехать на Национальные в твоей роли, но всё так и есть, и это ужасно, Тобио. Ужасно. Ты — один из сильнейших игроков команды, и сейчас, когда ты им так сильно нужен, им придётся довольствоваться мной. Это несправедливо, и я чувствую себя ужасно. Я не знаю, что делать.              — Ты не виноват во всём этом, — практически перебил его Кагеяма. Глаза Ойкавы выглядели подозрительно влажно, и он не выдержал. — Мы перепробовали всё, что только можно было, и поняли, что в итоге можем лишь стараться и копировать друг друга. Нам не стоит так переживать из-за того, в чём мы не виноваты.              — Но это могли бы быть твои первые Национальные! — выкрикнул Ойкава, оттолкнувшись от стены, и резко опустил сложенные на груди руки вниз, будто хотел что-то ударить. Кагеяма почувствовал, будто ударили его в грудь. — Я понимаю, что мы тут как бы ни при чём, но я будто украл этот шанс и у тебя, и у твоей команды! Мы проиграем так быстро, Тобио. Я прям знаю. А если бы ты был в своём теле, всё было бы иначе!              — Ну, мы ничего не можем с этим сделать!              Ойкава глубоко вздохнул.              — Я хочу им рассказать.              Слова эхом раздались в мыслях Кагеямы раз, другой, и он тоже медленно оттолкнулся от стены и повернулся к Ойкаве.              — Рассказать что?              — Что я — не ты.              — Ага.              — Что мы обменялись телами и поэтому я не могу делать твой пас, поэтому я не должен играть с ними в Токио.              — Ага. И чего ты этим планируешь добиться?              — Может… Может, они разрешат тебе сыграть вместо меня.              — Мне.              — Да.              — Мне, в твоём теле, сыграть с Карасуно на Национальных.              — Да.              — Совсем из ума выжил?              Ойкава недовольно посмотрел на него.              — Нет, я «выжил» из своего тела и всеми силами пытаюсь это исправить.              — И ты считаешь, что это поможет? Ты же сам говорил, что мы не должны никому рассказывать, потому что нас за сумасшедших сочтут! — ответил Кагеяма, так же недовольно глядя на него ответ. — А если расскажем, и даже если они не умрут со смеху и поверят нам, думаешь, они пустят твоё тело на автобус в Токио вместо моего? Нужно ведь будет обсуждать это и с судьями, организаторами, разве нет? Они тоже нам поверят?              — Я не могу больше ничего придумать!              — Тебя никто и не просит! Я не против, чтобы ты поехал и играл за меня!              — Но ты так ничего не добьёшься! — закричал Ойкава, схватил Кагеяму за куртку и затряс, сжимая с такой силой, будто пытался за него удержаться. — Ты проиграешь первый же матч, и вся твоя команда вернётся домой ни с чем! Ты что, не понимаешь? Ты должен играть! Ты заслуживаешь там играть! Ты честно заработал участие в турнире, и я не могу с этим смириться, я… Я в ужасе от того, что лишу тебя этого и разочарую всю твою команду!              — Так и я в ужасе! — закричал Кагеяма в ответ, сорвав руку Ойкавы со своей куртки и схватив её обеими своими. Ладонь Ойкавы была тёплая, но сильно дрожала несмотря на то, что Кагеяма крепко её держал. Он чуть притормозил, вдохнул, глядя на землю (лишь бы не на нервное лицо Ойкавы), и медленно отпустил его. — А ведь в моём случае это не турнир, где у меня есть одиннадцать человек, на которых я могу положиться. В волейболе в одиночку не выигрывают. А что насчёт меня? На мне лежит ответственность за твои оценки, твоё будущее, ожидания твоих родителей, а я совсем не такой умный или красноречивый, как ты. Мне страшно, Ойкава-сан. Я просто хочу поменяться обратно, чтобы ты мог и дальше работать над своим будущим, которое заслужил. Я в ужасе, что разрушу всю твою жизнь.              Ойкава подозрительно громко сглотнул.              — Но я пытаюсь, — продолжил Кагеяма и набрался храбрости глянуть Ойкаве в глаза — там отражалась лишь искренняя грусть. — Я постараюсь не облажаться, потому что ты мне разрешил. Ты поверил, что я справлюсь, и позволил мне учиться самостоятельно, не контролируя меня. И я тоже тебе доверяю. Я знаю, что ты не хочешь проиграть, и ничего страшного, что ты этого боишься, но я знаю тебя. Ты так просто не сдашься, в какой бы команде ты ни был. Такой ты человек. Я в это верю. Я верю, что ты тоже заслуживаешь там сыграть, и что ты надерёшь всем зад ещё до того, как кто-то вздумает позариться на вашу победу.              Какое-то время вокруг лишь слегка завывал ветер, но в итоге Ойкава выдохнул и снова прислонился к стене, усаживаясь на землю и пряча голову между коленей. Кагеяма, недолго думая, уселся рядом, самую малость поодаль. Он всё ещё будто шёл по натянутому канату над бездонной пропастью, но теперь, когда он прокричался и сидел рядом с Ойкавой, который выглядел по-прежнему расстроенным, но хотя бы не ушёл никуда, ему было уже не так плохо.              — Это мы сейчас поссорились? — тихо спросил Ойкава, приподняв голову и нахмурившись.              — Сам не знаю, — ответил Кагеяма.              Теперь в лёгком смешке Ойкавы слышался хоть какой-то юмор.              — Я тоже этого боюсь, — признался он. — Я не хочу разрушить твою жизнь точно так же, как не хочу, чтобы ты разрушил мою.              — Не думаю, что ты что-то разрушишь; по-моему, ты уже вполне вжился в роль.              — Волейбол точно испорчу, а ведь это для тебя всё.              — Ну, я твой волейбол тоже испорчу, если уж на то пошло. Тебе предлагают спортивные стипендии, но, когда я заявлюсь на собеседования вместо тебя, они решат, что я робот какой-то, и откажут.              Тут Ойкава усмехнулся ещё громче.              — Над этим мы можем поработать, — сказал он. Может, пошутил, а может и нет, но улыбка вскоре померкла. — Я просто хочу уже всё исправить.              — Мы пытались, — пожал плечами Кагеяма. — Производителя на печенье не было, отследить их никак, и мы пробовали обниматься и… Вбежать друг в друга. И последнее время мы хорошо относились к друг другу. Типа того. Больше у меня идей нет.              Он прислонился головой к холодной стене Китагавы Даичи, а Ойкава напряжённо вздохнул и начал потирать руки, пытаясь их согреть. Кагеяма невольно засмотрелся, подметив, как ровно пострижены ногти, и вскоре понял, что Ойкава остановился.              — У меня есть одна, — внезапно выдал Ойкава.              Кагеяма чётко видел эмоции Ойкавы в его глазах: надежду вперемешку с опасениями, какое-то вымученное смирение — вот только не мог понять, откуда всё это там взялось.              — Какая?              — Ну, — промямлил Ойкава, повернувшись поближе к Кагеяме, от чего у того опять всё сжалось в груди, — мы должны показать самоотверженную любовь. И мы пытались, ты всё правильно сказал, но мы попробовали не всё. Есть… ещё один способ выразить свою любовь.              От того, как аккуратно и размыто Ойкава говорил, Кагеяма забыл, что ему нужно дышать.              — Какой… Какой ещё способ?              Ойкава встретился с ним взглядом, а потом медленно, выразительно перевёл взгляд на его губы.              А.              — Эм, — тут же выдал Кагеяма, отчаянно сдерживая желание податься назад или вообще вскочить на ноги и убежать домой, — я… Я не думаю… э-э. Разве… То есть… Я никогда…              — Ты никогда не целовался, — договорил за него Ойкава. — Да, я так и подумал. И… Да, наверное, будет странновато, особенно в нашей ситуации, но от одной попытки мы ничего не потеряем, так? Если этим всё решится, вообще класс, если нет — ну, мы забракуем ещё одну безумную идею, да? Будет не так плохо. Я тебе помогу.              Кагеяма внимательно оглядел Ойкаву, который выглядел совершенно спокойным и уверенным. Его собственное сердце опять вытворяло какие-то сальто и пируэты в груди, и это мешало ему думать — особенно после того, как он сознался в своих чувствах и страхах перед человеком, который чаще показывал ему язык, как ребёнок, чем искренне улыбался. И этот же человек сейчас предлагал ему «показать свою любовь» непонятно кому, поцеловавшись.              От одной только идеи его аж сводило в ступор; Кагеяма не мог понять, хорошая она была или отвратительная, или его мозг вообще заглючил окончательно.              Но его чувства сейчас ничего не значили. Ойкава уже подсел поближе, и та дистанция, которую намеренно старался поддерживать Кагеяма, исчезла. Ойкава целиком повернулся к Кагеяме, и у того уже особо не осталось никакого выбора. Взгляд у Ойкавы был решительный, самую малость смущённый, но завораживающий; несмотря на то, что лицо принадлежало Кагеяме, он мог чётко разглядеть выражение именно Ойкавы, и это испугало его пуще прежнего.              — Я обо всём позабочусь, ладно? — практически прошептал Ойкава, но из-за их близости его было прекрасно слышно. Он мягко положил руки на плечи Кагеямы. — Просто сиди смирно.              Кагеяма был самую малость благодарен за это указание, которому он так легко следовал. Ойкава ещё чуть-чуть повернулся, а Кагеяма вздохнул и чуть ли не задержал дыхание, глядя на свои руки. Он чувствовал, как Ойкава приближался, и в какой-то момент он аккуратно коснулся челюсти Кагеямы.              — Закрой глаза.              Кагеяма чуть прикусил губу, а потом зажмурился…              …и снова открыл глаза, чтобы увидеть собственное лицо — слишком уж расслабленное, слишком близко — и это самое странное дерьмо, что я когда-либо видел—              — Нет, — выкрикнул Кагеяма, вырвавшись из хватки Ойкавы и подавшись куда подальше. Вокруг раздались хлопки его рук и стук коленей о тротуар, но они не заглушили удивлённый вопль Ойкавы, когда тот упал назад. Кагеяма заметил, что отполз уже слишком далеко, и присел обратно, свернувшись калачиком и зажмурившись, будто пытаясь проснуться от кошмара. — Нет, нет, нет, нет, я так не могу. Я не буду целовать собственное лицо. Нет. Это просто отвратительно.              Ему было ещё отвратительнее от того, как легко эти слова сорвались с его губ, и Кагеяму аж передёрнуло, а Ойкава где-то сбоку тяжело вздохнул (Кагеяме пока не хотелось на него смотреть).              — Ну, — начал Ойкава, но никакого отвращения в его голосе Кагеяма не слышал, — рад, что ты тоже не нарцисс.              — Тоже? Это была твоя идея.              — Я не про… Неважно.              Они снова замолчали, и мысли Кагеямы перемешались в каком-то очередном приступе паники; он зацепился лишь за своё недоумение тем, каким горячим было его лицо, хотя на улице уже стоял холодный, колючий январь. Кагеяма прижал колени покрепче к себе и постарался отдаться внезапно накатившему умиротворению, надеясь, что оно перекроет напряжение и беспокойство. Ойкава тоже притих, хотя он, похоже, был не так смущён и даже не испытывал особо отвращения от ситуации — вот уже в миллионный раз со средней школы Кагеяме немного хотелось узнать, о чём он вообще думает. Казалось, ему предстояло ещё столько узнать об Ойкаве несмотря на то, что они вот уже несколько недель только и делали что разбирались друг в друге. Даже разговор с его друзьями, когда они высказали своё честное мнение об Ойкаве и некоторых его «альтер эго», зависящих от компании, не пролил свет на всё, что Кагеяма хотел узнать.              Кагеяма осознал, что до сих пор не рассказал об этом Ойкаве.              — Твои, эм… У тебя очень хорошие друзья, — решил сказать Кагеяма: может, чтобы они сейчас не отдалились друг от друга, может, чтобы отплатить ему за недавнюю услугу, может, потому что Ойкава просто заслуживал знать. Как бы там ни было, Ойкава тут же повернулся к нему, и даже боковым зрением Кагеяма мог разглядеть то, каким ошарашенным он выглядел. — Я обычно не понимаю их шуток, да и шутят они обычно обо мне — ну, о тебе, — но они очень хорошие, и они тебя очень любят. Особенно Юда-сан, он, кажется, вообще иногда плачет из-за этого. Но все они говорили о тебе много хорошего.              — Говорили обо мне много хорошего? — спросил Ойкава настолько озадаченно, что Кагеяма невольно повернулся, чтобы посмотреть на его шокированное, встревоженное лицо. — Они никогда не говорят обо мне ничего хорошего, даже когда я прошу. С чего это они с тобой разговорились?              — Я и сам не уверен, но… А. Они сказали, что очень рады, что познакомились с тобой, и что ты полон сюрпризов, и что ты лучше Ушиваки-сана…              Ойкава не то фыркнул, не то усмехнулся, прикрыв рот.              — …и, э-э, Матсукава-сан сказал, что ты лузер, но им это в тебе и нравится, Ханамаки-сан сказал, что хочет надрать твою задницу, но в то же время хочет надирать задницы с тобой, и… Иваизуми-сан много чего сказал.              Ойкава заметно напрягся, что немного отразилось даже на его лице.              — Много… — практически промямлил он, — …например?              — Жаль, что ты сам всё не слышал, — признался Кагеяма, наконец, отпустив свои ноги и просто скрестив их. Ойкава не сводил с него глаз и тоже повторил за ним. — Я таких хороших слов, наверное, никогда не слышал. Он сказал, что ты — самый умелый и трудолюбивый человек, которого он знает, но ты никогда не признаёшь свои достоинства. Ты всех вдохновляешь и во всех веришь, вот только не в себя, а надо бы, потому что ты потрясающий. Ты сильный. Это все знают. Но иногда из-за этого тебе кажется, что ты не можешь попросить никого о помощи, и Иваизуми-сан это ненавидит. Он хочет, чтобы ты знал, что он оставался с тобой все эти годы не просто так, и что твоим товарищам не всё равно на тебя и за пределами площадки, и тебе не нужно стесняться просить их о помощи или делиться своими переживаниями. Они тебя очень сильно любят.              Ойкава едва заметно улыбался во время разглагольствований Кагеямы, искренне и смущённо — по крайней мере, так казалось Кагеяме, потому что он по-прежнему упорно смотрел на землю. Но от последних слов его улыбка всё-таки растянулась шире и дотянулась до глаз, которые слегка заблестели. Ойкава снова прикрыл рот (раньше он этого не делал; возможно, у него появилась новая привычка за последние несколько недель, потому что Кагеяма-то обычно не улыбался и, соответственно, Ойкаве сейчас тоже нельзя было) и отвернулся подальше, но Кагеяма не упустил того, как он резко провёл рукой по лицу — что-то в его глазах блестело подозрительно влажно.              — Кстати, я им сказал, что ты их тоже любишь, — добавил Кагеяма.              — Фу! — тут же вскрикнул Ойкава, и он пытался выглядеть возмущённым, но ухмылка всё портила. — Ну зачем ты? Блин, всю репутацию мне испортил.              Кагеяма пожал плечами.              — Я тебе с самого начала говорил, что этим всё и закончится.              — Засранец, — Ойкава пихнул его плечом и снова отвернулся, а Кагеяма, как обычно прикусил губу вместо того, чтобы улыбнуться, пытаясь не завалиться вбок.              Тишина была уже не такой удручающей, но почему-то это осознание будто спустило их с небес на землю. Даже умиротворённый Ойкава теперь задумчиво смотрел куда-то вперёд, немного прищурившись и сжимая руки так крепко, будто отчаянно молился.              Он вздохнул.              — Ты хотя бы приедешь посмотреть?              Сердце Кагеямы будто оказалось меж его рук, сжатое со всех сторон. Ему очень, до горечи в груди хотелось поехать, но он покачал головой.              — У тебя на следующей неделе важные контрольные, и мне всё ещё кажется, что я всё завалю. Мне нужно больше времени на учёбу, — сознался он, и Ойкава снова вздохнул. — Но мне очень хотелось бы.              Больше всего ему хотелось просто поменяться телами обратно, но время, что он провёл в теле Ойкавы, доказало, что от желаний никакой пользы нет и что магия не работала, как в книжках, где героев ждал счастливый конец. Кагеяма всё ещё сомневался, существовала ли эта «магия» вообще, но сейчас ему было не до того. Небо темнело, а ветер становился всё холоднее, и Ойкава, хотя он и был замотан в любимую зимнюю одежду Кагеямы, уже немного подрагивал, отчего Кагеяме — непонятно откуда, безо всякого предупреждения — захотелось его обнять.              — Нам пора по домам, — сказал Кагеяма, понимая, что, если он возьмёт и обнимет Ойкаву, всё будет только хуже. Он встал и протянул руку Ойкаве, и тот её принял. — Если простудишься, играть будет ещё тяжелее. Поспи хорошо и не забудь выпить молоко, пожалуйста.              — Конечно, напоследок ты посоветуешь мне именно молоко, — закатил глаза Ойкава, но улыбка и крепкая хватка на ладони Кагеямы подпортили его показное раздражение. Ойкава сжимал его руку дольше обычного, и Кагеяма не отпускал и не жаловался, потому что, откровенно говоря, ему просто не хотелось. Даже когда Ойкава начал его разглядывать, он не отвернулся, хотя взгляд Ойкавы оставался для него всё таким же загадочным и недоступным. Но он был таким же сильным, как и их рукопожатие, как будто Ойкава мысленно что-то ему кричал. В итоге Ойкава всё-таки отвернулся и отпустил его руку, забрав все эти мысли и эмоции с собой.              — Как-нибудь увидимся, — сказал он. — Будь осторожен по пути домой.              — Удачи завтра и на первой игре, — ответил Кагеяма. — И на всех остальных. Выложись на все сто.              Ойкава повернулся и ещё раз улыбнулся ему напоследок; возможно, его просто забавляла уверенность Кагеямы, но Кагеяме очень хотелось иметь камеру в глазах, чтобы запечатлеть эту улыбку, сохранить у себя в памяти и смотреть на неё каждый раз, когда ему нужна была мотивация.              — Обязательно, — пообещал Ойкава.              Но Кагеяме уже не нужны были от него никакие обещания.       

* * *

      Ровно пять минут спустя после того, как они разошлись, Ойкава остановился посреди тротуара и вытянул из кармана телефон, чтобы отправить кое-кому сообщение. Он редко действовал так уверенно и решительно, и теперь заметил, что в такие моменты Кагеяма всегда был так или иначе замешан — либо на заднем плане, либо напротив. Ойкава цокнул, хотя губы сами растянулись в ухмылке, но не стал сильно об этом задумываться. У него появились дела.              Я [18:54]       Иваизуми-сан, это Кагеяма. Мы не могли бы сейчас встретиться в удобном для тебя месте? Есть важный разговор              Я [18:55]       Только, пожалуйста, не говори об этом Ойкаве-сану.