Превратиться в тебя

      Наконец.

* * *

      Последняя пара недель у Иваизуми выдалась максимально напряжённая. А это о многом говорит, учитывая, с какими людьми он общается. Как обычно, главной проблемой был Ойкава: он внезапно стал держаться тише воды, ниже травы, будто превращался в готовый разбиться хрусталь по мере приближения к выпускному, учился пуще прежнего, но в то же время вёл себя как-то уязвимо — Иваизуми ещё никогда за него так не волновался. Но хуже всего было то, что Иваизуми, похоже, никак не мог ему помочь.              А он пытался, ещё как — всё это время с того дня, как заметил эти перемены. Он понимал, что Ойкава не был безумно счастливым человеком и у него были свои монстры под кроватью, да и кому как не Иваизуми было знать, что Ойкава по-своему разбирался со всем негативом в его жизни и личности. Поэтому Иваизуми, будучи его лучшим другом и этаким злым псевдопсихологом, пытался словить баланс: не навязываться Ойкаве и не давить на него, но в то же время помогать всем, чем можно, напрямую или нет. И он считал, что за много лет неплохо освоил это мастерство.              По крайней мере, до недавнего времени. Он оставил Ойкаву в покое, выжидая, когда его маска треснет, и он в чём-нибудь сознается, но так и не дождался; он предлагал поговорить, когда Ойкава выглядел особенно загруженным, но тот лишь отмахивался. Иваизуми впервые оказался настолько беспомощным, и это его даже бесило.              Но он всё равно старался помочь. Давал явно более умному Ойкаве свои конспекты, не пытался его расспросить, когда казалось, что Ойкава не выдержит каких-то личных вопросов (то есть почти всегда) (хотя очень хотелось), и сбавил градус оскорблений и беспочвенных угроз насилия, решив вести себя как можно добрее и подождать смены поведения Ойкавы. Но тот не отреагировал, а попросил его помочь с уроками, и в тот момент Иваизуми понял, что один тут не справится.              Поэтому он организовал коллективный поход в библиотеку, честно предупредив остальных третьегодок. «Постарайтесь сильно не лезть к нему, — сказал он. — Никаких тупых шуток, никаких приколов — знаете, даже рот не открывайте, если нечего хорошего сказать. У него что-то происходит, и он мне ничего не рассказывает, так что я не хочу, чтобы он сломался и признался во всём раньше времени. Пусть лучше морально подготовится и сам поделится, так что не приставайте к нему. Ясно?».              Его требования угомонили даже самых шумных, и к началу их занятия они даже слишком нервничали, но в итоге всё прошло хорошо.              Но Ойкава по-прежнему не поддавался, и Иваизуми с досадой признал, что проблема была не только в нём. Пару дней назад он вычищал свои ящики, как вдруг получил сообщение с незнакомого номера от кого-то, кто представился Кагеямой и попросил встретиться тайком от Ойкавы. Всё это было максимально подозрительно, но Иваизуми тут же вспомнил Кагеяму в комнате Ойкавы с расчёской и гелем для волос в руках — случай, что он уже списал на галлюцинации. Иваизуми тут же сообразил, что всё это как-то связано с Кагеямой, поэтому он решил забыть про осторожность, поверил незнакомцу на слово и согласился встретиться с ним у магазина возле Карасуно.              К счастью, он и впрямь оказался Кагеямой, и, хотя Иваизуми явился на встречу готовый практически ко всему он всё равно оказался ошарашенным тем, что услышал от младшеклассника.              — Последние несколько недель, наверное, показались тебе очень странными, — сказал Кагеяма, и да, тут было не прибавить, не убавить. — Ойкава-сан вёл себя странно, но ни на что тебе не жаловался. Похоже, что он что-то скрывает. И ты видел меня с ним при довольно странных обстоятельствах.              — Погоди, так в тот раз в комнате Ойкавы… — выдал Иваизуми, — …ты реально его причёсывал?              Кагеяма на мгновение засомневался, что в итоге вымученно выдохнул.              — Да. Извини, если из-за нас тебе казалось, что ты сходишь с ума. Мне правда жаль, что тебе пришлось всё это увидеть и через многое пройти. Но даже если я всё объясню, ты мне не поверишь, и я не хочу тебя сильно задерживать, потому что знаю, что ты занят. Насчёт всего этого — не могу пообещать, что всё вернётся в норму. И не могу пообещать, что мы сможем толком всё объяснить. Но сейчас мне очень нужна твоя помощь. И Ойкаве-сану, думаю, тоже.              Встреча выдалась максимально странная, но даже если бы Кагеяма, с которым Иваизуми толком не общался вот уже несколько лет, ничего этого не сказал, просто стоял и смотрел бы на него, Иваизуми согласился бы на всё, просто посмотрев ему в глаза. В его взгляде мелькало что-то до боли знакомое: он не мог этого толком описать, но ясно чувствовал всем сердцем. Это пугало, но в то же время печалило его, нагоняло какую-то непонятную тоску, как будто всё это время ему чего-то не хватало, и он снова нашёл пропажу.              Больше никаких убеждений не требовалось.              И вот он уже выходил из дома в куртке и с сумкой и направлялся к дому Ойкавы неподалёку. Протокол был стандартный: Иваизуми привычно зашёл безо всякого приглашения, но притормозил в коридоре, чтобы собраться с мыслями. Сегодня была суббота, на часах ещё не было даже 6 утра, так что он не мог просто выкрикнуть «доброе утро!» и тепло поприветствовать маму Ойкавы на кухне. Но ничего сложного и не требовалось. Он аккуратно заглянул в гостиную и тут же увидел её на диване перед телевизором с чашкой чая в руках. Она повернулась к нему, когда он просунул голову в проём.              — Хаджиме! Ты сегодня рано, — отметила она.              — Да, извините, — ответил Иваизуми, полностью заходя в комнату и вежливо кланяясь. — Доброе утро.              — Доброе утро, и сам знаешь, никаких извинений. Куда-то собираешься?              — Да. Вообще-то, я хотел бы позаимствовать Тоору на день.              — На здоровье! Но о правилах не забывай.              — Никакого баловства, тратиться в разумных пределах, вернуться домой к десяти.              — Замечательно. Удачи вам!              — Спасибо. И вам хорошего дня, — ответил Иваизуми, улыбнувшись и спешно поклонившись напоследок, и тут же побежал вверх по лестнице. Он постарался выглядеть максимально нейтрально — ещё не хватало, чтобы Ойкава решил, что он в хорошем настроении. У него не было времени на его передразнивания и грядущие за ними подшучивания с оправданиями. Иваизуми был на задании, и раз уж он получил согласие главной начальницы Ойкавы, настала пора исполнить свой долг её заместителя.              Он бодро прошагал по коридору, встал напротив двери Ойкавы и настойчиво постучал три раза, прекрасно зная, что дверь придурка была закрыта в любом случае. Судя по тому, как Ойкава спешно рванул к двери, он уже явно не спал. Иваизуми даже не стал ломать голову почему. Как только дверь приоткрылась, он тут же бесцеремонно зашёл и решительно посмотрел на ошарашенного Ойкаву.              — И-Ива-чан? — позвал тот, всё ещё в пижаме, но вместо маленьких обезьянок на хлопке внимание Иваизуми привлекли уже разложенные и открытые на столе и полу учебники.              Времени на вопросы у них всё равно не было, так что Иваизуми решил даже не ругать Ойкаву за то, что он учился ещё до рассвета.              — Одевайся, — сказал он.              — Что?              — Одевайся, говорю же. Мы уходим.              — Чего… О чём ты?              — О чём ещё? Оденься прилично. Мы едем по делам.              — Я… — Ойкава в отчаянии окинул взглядом книги. — Я не могу никуда пойти, я занят!              — Даже не спорь со мной, Ойкава, — покачал головой Иваизуми и залез в один из ящиков, доставая штаны. — У меня есть указания, и у нас с тобой плотное расписание, так что либо ты одеваешься и идёшь сам, либо я выношу тебя отсюда и несу до поезда.              — Поезда? Зачем нам на поезд? Куда мы едем? Чьи ещё указания?              — Твоего прелестного, очаровательного кохая Кагеямы, — Ойкава, кажется, перестал дышать, и Иваизуми тоже замер. Он посмотрел Ойкаве прямо в глаза, стараясь выглядеть даже серьёзнее обычного. — Я и сам ничего не понимаю, но инструкция была ясной. Цитирую… — Иваизуми бросил одежду, которую успел вытащить, в Ойкаву, и скрестил руки на груди, когда тот неуклюже её поймал. — «Что бы он ни говорил, как бы он ни отпирался, пожалуйста, привези Ойкаву-сана в Шибую посмотреть Национальные».       

* * *

      Напряжение стояло невероятное.              Матчи ещё не начались. Они даже своих соперников только-только увидели. Но Ойкаву сильно заранее одолело сильнейшее беспокойство: смесь страха и восторга крутилась в желудке, и чем больше он смотрел по сторонам, тем больше его подташнивало. Токийский спортзал был величественным во всех смыслах, и от одного только количества людей — в формах или без — Ойкаве хотелось сжаться, будто вся его железная воля и выдержка при работе с толпой кинула его и улетела в его настоящее тело. Хината, который был особенно мелким, уже успел столкнуться с несколькими людьми, и Ойкава не мог его в этом винить: ещё чуть-чуть, и он сам готов был потерять всякие намёки на самообладание, хотя он был на порядок больше.              Он вдохнул и попытался призвать накопленную за годы уверенность, постарался сосредоточиться на мыслях и ощущениях, которые его не нервировали, погрузиться в атмосферу вчерашнего тихого вечера: они прибыли в Токио, все кричали про «Скай Три», а потом Ойкава сходил на вечернюю пробежку с Хинатой в компании Тсукишимы на велике. Ойкава пытался, но даже на то, чтобы просто сохранять спокойствие, уходило больше сил, чем обычно, и это мешало ему разговаривать и слушать. Учитывая, какими громкими были Карасуно, Ойкава поражался тому, что он никак не воспринимал их слова, но в итоге смирился с тем, что кивки с лицом кирпичом и вопрос-другой вполне соответствовали характеру Кагеямы.              Боже, как ему хотелось, чтобы на его месте сейчас был Кагеяма. Параллельно с этой мыслью он испытывал прилив адреналина, находясь в компании самых талантливых молодых игроков Японии. Многие вокруг предполагали, что и его тело попадало в эту категорию, и Ойкаве нужно было оправдать их ожидания. Всё это хоть и было в рамках ожиданий, но всё равно ошеломляло его.              Как бы он ни старался наполнить голову хорошими мыслями (или хотя бы не плохими), практически всё вокруг заставляло его снова и снова испытывать не совсем понятный, мучительный страх. Каждый товарищ по команде, который хлопал его по плечу и звал Кагеямой, каждый незнакомец, который перешёптывался с друзьями про известного Короля Площадки из Мияги, каждый человек, который смотрел на него и хоть что-то про него говорил, напоминал Ойкаве, что на самом деле он не был тем, за кого себя выдавал, кто должен был приехать на турнир, и что Ойкаве с его способностями и неспособностью молниеносно пасовать здесь не было места. Он не смотрел вперёд, а оглядывался: на все тренировки, на все матчи, на все попытки угодить Хинате так же величественно, как это делал Кагеяма, которые с треском провалились. Ойкава вспоминал всех людей, что он заставил волноваться, всех, кого разочаровал, и единственным, что напоминало ему о важности будущего, была мысль о людях, которых ему ещё предстояло разочаровать. Настанет момент, когда Карасуно будут отчаянно нуждаться в их незаменимой быстрой атаке, а он не сможет её повторить, как бы они его ни умоляли.              Он никак не сможет перед ними оправдаться.              Как будто всего этого было мало, перед глазами ослепляющими вспышками мелькали последние несколько дней, напоминая ему обо всём, с чем он мог бы справиться и получше. Может, спроси он о пасе пораньше, он успел бы его нормально освоить. Может, если бы он не провёл первые несколько дней, недель после обмена душами в постоянных ссорах с Кагеямой, он смог бы более убедительно играть его роль. Может, если бы его так не ужасал невероятный потенциал Кагеямы, ничего вообще не случилось бы.              Даже Ойкава понимал, что такой ход мыслей был слишком опасен и чреват. Он глубоко вздохнул и постарался сосредоточиться на настоящем.              Команда собралась в круг перед игрой. Если Ойкава едва дышал, то его сокомандники с серьёзными лицами, наоборот, дышали достаточно тяжело, каждый по своим причинам. Он смотрел прямо на серьёзное лицо их тренера, который командным, но ободряющим голосом что-то им говорил, но никак не мог уловить смысла. Он видел лишь рвение, желание победить, обоснованную уверенность в своей победе (они зашли так далеко и не собирались останавливаться): потому что все знали, что эта победа была досягаема (если не верить в победу, о ней можно забыть), потому что ради неё они много тренировались. Ойкава оглядывал их лица, ладони в мозолях, синяки на руках и с болью понимал, как упорно они трудились и с какой лёгкостью он мог им всё испортить, если не возьмёт себя в руки.              Внезапно в голове удивительно ясно раздался голос Кагеямы: «Мне невероятно повезло, что в моём оказался такой хороший связующий, как ты». И «я верю, что ты тоже заслуживаешь там сыграть, и что ты надерёшь всем зад ещё до того, как кто-то вздумает позариться на вашу победу». Ойкаве тоже хотелось в это верить. Но светлая надежда не могла снять гору с его плеч и крест с шеи, не могла избавить его от ощущения, что стоять здесь в роли Ойкавы с Сейджо было совсем не то же самое, что стоять здесь в роли Кагеямы с Карасуно. Кагеяма был основой их нападения, самым талантливым игроком и, соответственно, приободрял их на свершения чуть получше, чем громкие выкрики и мотивационные речи. Кагеяма в команде был незаменим, и во много благодаря нему они, вероятно, и восстали из пепла.              Одно неправильное движение, и всё могло пойти коту под хвост.              Ойкава нахмурился. Пора уже было перестать заниматься самобичеванием при каждой хоть сколько-то утешительной мысли (хотя сейчас его ничего и не утешало). Он отстранённо положил свою руку поверх ладоней всех остальных, они выкрикнули и разбежались. Ойкава понимал, что надо было держать голову в порядке, чтобы играть нормально. Ему пора было сосредоточиться на том, что происходило вокруг. Ему нужно было сыграть, как обычно, и выиграть, чтобы никого не подвести.              Он не мог никого подвести. Он должен был пасовать, как связующий уровня молодёжной сборной. Он должен был привести команду к победе. Ну вот опять. Он должен был быть в лучшей форме. Должен был протянуть Карасуно хотя бы через первый матч, чтобы не подвести Кагеяму.              Он не хотел подвести Кагеяму.              Его снова понесло, и он не знал, как остановиться.              Он должен был выложиться так, как никогда раньше.              Он должен был сравняться с талантом Кагеямы.              Он был совсем один.              Он должен был.              Должен был…              Он…              Он—              — Тобио-чан!              Ойкава будто вспомнил, как дышать.              Он резко посмотрел наверх, отчаянно ища что-то знакомое в море чужих лиц, и его глаза тут же будто магнитом притянуло к колючей причёске, которая напомнила ему о доме. Иваизуми, похоже, свернул какой-то журнал в рупор, пряча за ним свою ухмылку, и выглядел таким довольным, каким Ойкава его уже очень давно не видел. От этого зрелища воздух будто наконец поступил в лёгкие туда, где давно должен был быть. Но не успел Ойкава снова «включиться», как весь тот восторженный глоток свежего воздуха выбило обратно из лёгких, как только он увидел своё тело рядом со своим лучшим другом. Ойкава знал, что с таким лицом на него мог смотреть лишь один человек.              Глаза Кагеямы были широко распахнуты и практически сияли, передавая всё, что он думал и хотел сказать и показать, в том числе его улыбку. Ойкаве с большим трудом удалось сдержать свою. Кагеяма крепко сжимал перила перед сиденьями, внимательно оглядывая Ойкаву, и в его взгляде так и читалось: «Ты опять надумал лишнего? Ты вообще помнишь, что я тебе сказал? Ты сдержишь своё обещание и выложишься на максимум вне зависимости от последствий? Потому что это единственный путь». Ойкаве хотелось рассмеяться от того, как всё это было буквально написано на лице Кагеямы: он смеялся и от стыда, потому что вряд ли Кагеяме понравились бы его ответы на эти вопросы, и от облегчения, потому что теперь казалось, что те ответы он всё ещё мог изменить.              Но этим дело не закончилось. Кагеяма повернулся к Иваизуми с излишним энтузиазмом, вырвал у него из рук что-то подозрительно похожее на тетрадку по английскому из Сейджо и начал быстро её перелистывать. Как только он дошёл почти до конца (разве нельзя было просто открыть тетрадь с конца? Похоже, нервничал не только Ойкава), он раскрыл тетрадь пошире, перевернул её, поднял на уровень груди и повернул в сторону Ойкавы. Внутри красовалась спешно написанная фраза, которая тут же эхом отдалась в голове Ойкавы голосом Кагеямы:              Побеждают не в одиночку.              Ойкава замер от шока; цепи, сковывавшие его сердце всё утро, с треском рассыпались от одной только фразы и одного пристального взгляда. Чем дольше Ойкава смотрел на него, тем больше всё вокруг начинало кружиться, будто мир, от которого Ойкава отстранился, внезапно ожил и приветствовал его.               Нишиноя работал над своим и так впечатляющим приёмом, отжимался за каждую ошибку. Ямагучи с Азумане отрабатывали подачи. Танака с Киношитой разучивали новые, причём удивительно быстро. Придурок Хината просочился на сборы, куда его не звали, и выработался что там, что обратно в Карасуно. Тсукишима тоже исправно работал на тех же сборах, хотя ему и не хватало мотивации. Шимизу оббегала полрайона, чтобы вернуть обувь Хинаты, пока они разминались, всеми силами помогая команде. Все эти люди вот уже много месяцев упорно работали, причём не просто, чтобы поддержать своего связующего, а чтобы сделать свой вклад в команду.              Потому что они были не одни. Никто не работал в одиночку. Ни в нападении, ни на подаче. Шестёрка Карасуно победила шестёрку Аобаджосай, а затем и шестёрку Шираторизавы, и сегодня они собирались повторить то же самое с любой командой, что подбросит им жеребьёвка. Привести команду к победе не было задачей Ойкавы. Результаты сегодняшнего матча будут не показателем его превосходства. Он всё это понимал, потому что это было правдой вне зависимости от того, где чья душа сидела, в какой команде он был или что происходило за пределами площадки, и Ойкава поверить не мог, что он умудрился об этом забыть.              Но ещё больше Ойкаве не верилось в то, что напомнил ему об этом не кто иной, как Кагеяма — связующий, от которого все отказались, одинокий король площадки.              Ойкава, наконец, нашёл в себе силы улыбнуться. Он собирался лично убедиться в том, чтобы больше Кагеяму так никто не называл.              — Вот блин, — подал рядом голос Сугавара — Ойкава впервые что-то чётко услышал и даже немного дёрнулся от удивления. Сугавара подрагивал и потирал руки, хотя площадка была крытая. — Когда я нервничаю, у меня руки становятся такими холодными, никак не могу их согреть.              Ойкава мельком глянул на болельщиков и решил, что пора и ему вернуть себе дар речи.              — Может, перчатки? — вяло предложил он.              — Да не, разберусь, — Сугавара подул на руки и прижал их к груди, как-то расчётливо глядя на Ойкаву. — А ты что, вообще не нервничаешь?              Ты даже не представляешь, подумал Ойкава, но нет — лучше Суге было не представлять. Как бы там ни было, настоящий Кагеяма сидел в ближних рядах, и будь он хоть на площадке, хоть среди болельщиков, Ойкава знал, что у Кагеямы не нашлось бы причин переживать. Такой уровень доверия практически раздражал Ойкаву, но всё же было очень приятно.              — Нервничаю, — признался он, выразительно глядя в сторону Кагеямы и Иваизуми. — Но не сегодня.              — Какого чёрта?              Вопрос был отличный, но прибытие его друзей Ойкава уже счёл за победу, и, если написанный на коленке вчера перед отъездом в Токио план умудрился сработать и Кагеяма приехал, значит рано было терять веру во всё остальное. К тому же, ему уже было не до страхов. Некоторые болельщики тут приехали из далёких префектур и заплатили за вход, так что Ойкава был просто обязан оправдать их траты и хорошенько развлечь их.              — Эта игра — просто шаг на пути к нашей цели, — сказал он, особо никому не адресуя эти слова, и впервые с тех пор, как покинул своё тело, сам в них поверил.              В итоге он заработал весьма жёсткий пинок в зад от Сугавары, которого никак не ожидал, но Иваизуми рассмеялся, а Кагеяма чуть наклонил голову вбок и прищурился, будто пытаясь понять, что он упустил, и это пуще прежнего приободрило Ойкаву и настроило его на игру.              Объявления и поклоны пронеслись мимо, и вот раздался свисток на первую подачу. Ойкава собирался исполнить лучшую подачу за всю карьеру Кагеямы.

* * *

             Поездка до Токио по большей части прошла в тишине, и всё это время в голове Кагеямы была лишь одна мысль:              Просто не верится.              С того мгновения, как Иваизуми ворвался в его комнату, и до того, как они заняли места в поезде, Кагеяма не чувствовал пальцев — и не просто потому, что забыл свои перчатки, пребывая в полном шоке от происходящего. Вчера вечером он смирился с тем, что ему придётся весь день просидеть дома в надежде стать умным третьегодкой Аобаджосай, пока его тело будет изо всех сил стараться не вылететь из национального турнира. И он ведь реально почти смирился. Ойкава выложится ради Кагеямы, и Кагеяма должен был ответить ему тем же. Ради их будущего, ради странной дружбы и доверия, что связали их в этом затруднительном положении.              Он в жизнь не предугадал бы, что Ойкава тайком завербовал Иваизуми в план-перехват и дал ему целый алгоритм, чтобы притащить помешанного на учёбе Кагеяму на турнир, до которого ехать было несколько часов. Такого поворота событий Кагеяма ожидал в последнюю очередь.              Согласно Иваизуми, первым шагом в этом алгоритме было «установить господство», и это было нетрудно, учитывая, что Кагеяма всегда уважал его. Следом было «одеть его», с чем Иваизуми тоже легко справился, быстро выудив из его шкафов спортивную одежду и наказав ему обуть волейбольные кроссовки Ойкавы. Кагеяма повиновался, хотя в объяснениях ему было отказано — учитывая, что Иваизуми был непоколебим, как кирпич, Кагеяме оставалось лишь надеяться, что всему этому было хоть какое-то объяснение.              И его надежда оправдалась. Когда они попрощались с мамой Ойкавы и вышли на улицу, Иваизуми начал бежать, намекая, чтобы Кагеяма тоже пошевеливался.              — Мы бежим до станции, — сказал он, когда Кагеяма догнал его, — чтобы ты размялся.              — Зачем?              — Чёрт его знает. Беги давай.              Кагеяма не знал, было ли дело в спешке или у Ойкавы были какие-то свои планы. Но до станции они добрались моментально, и вот он уже ёрзал на сидении в вагоне, пока мимо пролетали здания и города. Кагеяма пытался читать учебник, который Иваизуми разрешил ему взять с собой, чтобы убить время в поезде, но тщетно, потому что его все мысли были заняты разгадыванием таинственных намерений Ойкавы.              Ойкава хотел, чтобы Кагеяма посмотрел матчи. Сам же в этом вчера признался. Но тогда Кагеяма решил, что он просто переживал и надеялся, что присутствие Кагеямы его немного успокоит. Когда Кагеяма был готов к игре, это вроде немного успокаивало и Карасуно — может, здесь механизм был похожий. Но это не объясняло, зачем ему надо было размяться и зачем Ойкава потащил его в Токио, прекрасно понимая, что отвлекает его от учёбы и тем самым сильно рискует своей учёбой и будущим. И как бы это его ни пугало, Кагеяма всё равно не мог сосредоточиться на английском тексте и вопросам к нему. На уме был один только Ойкава с его улыбкой и дурацким подмигиванием, драматичностью, пасом для Хинаты, над которым он работал до посинения, и широко распахнутыми глазами, когда он сказал Кагеяме, что всё не безнадёжно.              И тут до него дошло.              Нет ничего невозможного, пока ты не убедишь себя в обратном. Наверное, будет тяжело, но мы ничего не добьёмся, если не попытаемся. Возможно, тупо надеяться, что какое-то волшебство вернёт всё на свои места, но не надеяться ещё тупее, потому что уж это точно нас ни к чему не приведёт.              Когда они лишились единственной зацепки, Ойкава читал ему нотации о том, как нельзя сдаваться и нужно оставаться оптимистами, потому что иначе никакой пользы не будет, а потом передал ему первый диск с видео тренировок Карасуно. Смириться и обидеться на судьбу, делать всё из-под пинка, упиваться своей беспомощностью бесполезно, сказал Ойкава. Наверное, он даже подразумевал, что не стоило сразу клеймить ситуацию безнадёжной.              И два дня назад, побеседовав с Иваизуми, Ойкава последовал своему же совету. Он тащил Кагеяму на Национальные, потому что Кагеяма должен был быть там. Если Кагеяма приедет посмотреть, он увидит турнир — зрителей, спортзал, игроков, увидит плоды упорных трудов его команды, которая так много работала в его отсутствие, увидит всё, что ему понадобится, когда он вернётся в своё тело, потому что Ойкава в это верил. Ойкава верил, что он мог вернуться, причём до конца турнира, словно говоря: «Я буду сражаться до последнего, но эта игра не закончится без тебя. Когда наступит время и ты окажешься на сцене, которая по праву твоя, я хочу, чтобы ты был к этому готов».              (И я тоже хочу быть там и видеть это.)              Последнее он сам додумал, но Кагеяма уже был на седьмом небе, и он резко захлопнул учебник, удивив Иваизуми, и начал таращиться в окно в надежде, что от этого поезд приедет быстрее.              Ближе к концу поездки он придумал написать в учебнике что-нибудь маркером, и какое-то время Кагеяма просто пытался представить, что Ойкава сейчас испытывал. Наверное, он нёс на себе ответственность за всю команду так же, как и Кагеяма когда-то — до тех пор, пока он не узнал, что такое команда на самом деле благодаря Киндаичи и Куними, Карасуно, Мие Атсуму, самому Ойкаве и его команде, которой он так мастерски руководил. И тут он сразу же понял, что надо было написать. Он вспомнил, как стоял перед Азумане в коридоре, слушал, как тот боялся бить в блок и тащить команду на дно — после этого осталось лишь попросить у Иваизуми ручку, но у него её не оказалось, поэтому пришлось позаимствовать маркер у какого-то офисного работника по соседству.              Иваизуми ухмыльнулся, глядя на надпись.              — Это наш баннер для Карасуно на этот матч?              — Ага, — ответил Кагеяма. — Что думаешь?              — Почерк у тебя какой-то стрёмный сегодня, но уверен, что Кагеяма оценит.              Только ступив на платформу, Кагеяма тут же сорвался в бег, с опаской думая, что Иваизуми это не понравится, но в итоге ничего подобного не услышал. Когда они добежали до спортзала, Кагеяме было вовсе не до того, каким величественным, грандиозным он выглядел. Он не стал искать знакомые лица и буфеты, упорно пропихиваясь между людьми в сторону площадки Карасуно. На трибунах пришлось пихаться ещё усерднее. Кагеяма нашёл собственную голову в море людей внизу и, приняв предложение Иваизуми, позвал себя по имени во весь голос с постфиксом, который до недавнего времени ненавидел.              Блин, оно того стоило.              Ойкава стал лучше скрывать свои чувства — может, потому что ему пришлось играть Кагеяму всё это время — но Кагеяма прекрасно видел его дрожащий вдох, когда Ойкава прочитал его кривое послание, прекрасно видел, как он сглотнул, а в глазах что-то заблестело. Кагеяма тут же узнал этот взгляд, хотя и видел его лишь однажды, когда они разошлись в храме на новый год и мама Ойкавы сказала ему: «Надеюсь, скоро ещё увидимся, Тобио-кун!». Ему так, так шёл этот взгляд, что у Кагеямы внутри всё потеплело, а сердце забилось чаще, хотя он уже никуда не бежал. Он сжал перила и свою пародию на баннер так крепко, будто Ойкава мог почувствовать его хватку и всё то, что испытывал, но не мог объяснить сам Кагеяма.              Ойкава глянул на него, беседуя с Сугаварой, и Кагеяме показалось, что что-то он всё-таки и впрямь прочувствовал. Когда команда построилась и разошлась по позициям, а Ойкава направился к лицевой линией, чтобы своей подачей начать самые трудные и невероятные дни в их жизни, Кагеяма ему не завидовал. Его сердце разрывалось от предвкушения и какой-то не совсем понятной ему гордости.              Но ещё чётче он осознавал, что следующие несколько часов будут просто потрясающими даже на трибунах. Когда снова раздался свисток и Ойкава подбросил мяч на подачу, Кагеяма знал, что эта подача станет лучшей в его карьере.       

* * *

Он был посреди подачи, с которой начинался матч, так что Ойкаве было не время думать о Кагеяме, но именно о нём он и думал.

Начинался первый матч его команды, так что Кагеяме не стоило смотреть на одного только Ойкаву, но именно на него он и смотрел.

Ситуация была прямо нелепая. До недавних пор все его мысли о Кагеяме были исключительно неприятными, а все идеи были направлены лишь на то, чтобы поставить этому гению подножку и заставить его недовольно скривиться пуще прежнего. Сейчас это лицо принадлежало Ойкаве, и он играл на публику перед всей Японией, а все мысли были о том, как горели у него щёки от одного присутствия человека, которого он якобы ненавидел. Стоило бы постыдиться, но нет.

Ситуация была прямо жалкой. До недавних пор он хотел лишь оказаться здесь, а Ойкава был лишь препятствием на его пути, и всё его мнение об эгоистичном бывшем сенпае было основано на видимой всем маске. Сейчас он сжимал в руках приободряющее послание и впервые рассматривал красоту Ойкавы на площадке вне волейбольного контекста. Стоило бы постыдиться, но нет.

Практически замерев в прыжке, Ойкава был полон решительности: он смотрел на мяч и был готов ударить по нему так, что Кагеяма обрадовался бы, что приехал, и вздохнул бы с облегчением от того, что это Ойкава играл и подавал за него, потому что он этого заслуживал.

Слившись с красочной толпой, Кагеяма был в восторге: он смотрел на мяч и ждал, когда ладонь его тела ударит по нему так, что Ойкава осознает своё достоинство, поймёт, что он способен на всё и что Кагеяма всегда его поддержит, потому что он был невероятным и заслуживал это знать.

Он не мог поверить, как далеко они зашли, насколько далеко позади оставили свои предубеждения, и как с какой лёгкостью он поддавался даже самым простым эмоциям, когда они были связаны с

Кагеямой.

Ойкавой.

Ему не верилось в то, как от лишь одного человека, который был лишь

обузой,

препятствием,

его сердце то пускалось в галоп, то вообще останавливалось безо всякого предупреждения, как один человек мог так сильно повлиять на его мысли и настроение одним только взглядом или фразой. И ему не верилось, что он себе в этом признавался, пускай и только в мыслях. Но в это мгновение, когда он

замахнулся и почувствовал, как Кагеяма направлял его руку,

сжал руки в кулаки и почувствовал, как Ойкава держал их,

когда он вспомнил все эти недели, полные криков, молчания, нахмуренных лиц, улыбок, отчуждённости, упорной работы, страсти, и когда вспомнил, что он от всего этого чувствовал…

Сомнений не осталось.

Ойкава

Кагеяма

был здесь — он чувствовал, что его любили, чувствовал себя живым, будто он парил высоко в небе, свободно, недосягаемо, благодаря

Кагеяме.

Ойкаве.

И он был готов на всё, даже на то, о чём раньше не подозревал, чтобы отплатить ему тем же. И в мире не существовало никого и ничего важнее этого.

      

* * *

Время будто остановилось.

      

* * *

Когда Кагеяма опомнился, его рука замахивалась так, что плечо аж немного выворачивало, мяч летел на другую сторону площадки, ноги приземлялись на пол, вокруг стояли его товарищи, а на трибунах с пародией на баннер стоял Ойкава — очень, очень ошарашенный Ойкава.