Превратиться в тебя

      Они не плачут, но теряют почти все когнитивные функции.       

* * *

      Судья на линии взмахнул флагом, и зрители зашумели. Подача улетела в аут.              Но Кагеяме было не до того. Он совершенно потерялся в пространстве, оказавшись в ступоре от резкого приступа когнитивного диссонанса. Он буквально только что стоял на трибунах и смотрел, как его команда занимала позиции, как его тело прыгало на подачу. Видимо, смотрел он так сосредоточенно, что это вытянуло его душу из тела Ойкавы и на скорую руку запихало в правильное — и вот он был уже на площадке. Голова слегка кружилась, Кагеяму немного вело из стороны в сторону, но его кожа была не такой бледной, волосы — не такими пушистыми и торчащими во все стороны, и он стоял на площадке позади своих товарищей в чёрной форме с номером «9», протягивая вперёд руку со жгущей ладонью после неправильно рассчитанной подачи, и…              Он вернулся. Он снова был в своём теле. Кагеяма глубоко вдохнул, подрагивая.              Он перевёл взгляд на трибуны — туда, где совсем недавно стоял на чужих ногах. Иваизуми с интересом облокачивался о перила; он приложил руку ко рту и расслабленно выкрикнул: «Ничего!», на что Кагеяма лишь едва осознанно кивнул с открытым ртом, пытаясь отдышаться.              Ойкава спокойствие Иваизуми явно не разделял. Он стоял ровно, как по линейке, сжимая в руках тетрадку с псевдо-баннером Кагеямы так крепко, что она могла вот-вот порваться. Он смотрел куда-то вперёд, причём таким уродливым Кагеяма его лицо никогда не видел: он сильно хмурился, раздувал ноздри и будто не просто прикусывал, а пытался съесть свою губу. Ойкава тоже дрожал, и, когда он почувствовал на себе взгляд Кагеямы и посмотрел вниз на него, казалось, что он был готов заплакать.              Кагеяма ещё раз глубоко вздохнул, встретившись с ним взглядом, и опять немного задрожал. Но он решительно дважды хлопнул себя по груди и выдохнул, как обычно делал с Хинатой, когда тому нужно было провернуть незнакомый приём — так он молча призывал его успокоиться.              Ойкава, кажется, шмыгнул носом, но повторил за Кагеямой и тоже выдохнул.              Кагеяма был доволен, хотя голова всё ещё шла кругом от происходящего, и он с трудом постарался вернуться мыслями в игру, проходя на свою позицию и извиняясь перед Азумане за испорченную подачу (хотя тут был виноват не только он. Ему пришлось подавать с подброса Ойкавы, и что-то подсказывало Кагеяме, что обычно людям не приходится подавать с чужих подбросов). Увы, он даже не смог расслышать ничего в ответ. Было трудно разобраться с морем ощущений от пускай и знакомого, но нового по ощущениям тела — и это даже если не думать о том, что всё вернулось на круги своя и он играл на Национальных, и с трибун на него смотрели друзья. Причём всё это случилось благодаря Ойкаве и тому, как сильно он в это поверил.              Не исключено, что волшебство ждало именно этого момента. Возможно, для большинства людей это было чем-то незначительным, но для Кагеямы это был самый трогательный подарок за всю его жизнь.              И теперь настала его очередь поддержать эту череду добрых дел. Ойкава стоял на трибунах в своём теле и крепко обнимал Иваизуми, а тот выглядел не то счастливым, не то задыхающимся; через несколько секунд Ойкава повернулся обратно к площадке, явно на взводе, и явно никуда не собирался уходить. Кагеяма должен был убедиться, что он об этом не пожалеет.              Но это будет непросто. Кагеяма чувствовал себя странно; всё вокруг выглядело намного больше, а его конечности казались немного короче, из-за чего ему было сложно даже банально подбежать к сетке, глядя за мячом. Причём, судя по всему, проблемы были не только у него. Может дело было в полу, по которому было сложно скользить (Кагеяме, слава богу, повезло, потому что на сборах полы были такие же, и он успел привыкнуть), или они опять нервничали из-за съёмок, но все игроки Карасуно играли чуть грязнее и реагировали чуть медленнее обычного. Нишиноя вроде был в порядке, но Хината с Савамурой блокировали ниже, чем на видео от Ячи с тренировок, Азумане случайно перекинул мяч обратно соперникам на приёме, и им забивали чаще обычного.              Кагеяма размял пальцы, радуясь тому, что хотя бы его ногти были в полном порядке. Он ведь даже не размялся в распасовке перед матчем. Будет тяжелее обычного.              Но счёт 2:0 на табло нисколько его не обескуражил. За последние несколько недель он оказывался в окружении девушек, которые хотели угостить его сладостями, и мальчиков, которые хотели с ним потренироваться. Он сумел пережить выходки Матсукавы, Ханамаки и остальных третьегодок Сейджо, которые были просто за гранью человеческого понимания. Он писал тесты по темам, которые ему предстояло учить только через два года. Он жил с требовательной мамой, которая злилась на него из-за «бездарной траты времени» на спорт, перетерпел обед и совместную поездку с семьёй, в которой было аж на шесть человек больше обычного. Если после всего этого он не сможет справиться с лёгким шоком и некоторыми рассогласованиями, Кагеяма лично уйдёт с площадки и сядет на скамейку.              Краем глаза он заметил, как Хината как-то непонятно кривил лицо, видимо, пытаясь настроиться на игру. Пора было и Кагеяме уже включиться.              Следующая подача прилетела в Танаку, и тот с громогласным «О да!» сделал первый чистый приём за матч. Энтузиазм Танаки всегда приходился весьма кстати на площадке, Кагеяме нравилось использовать его боевой настрой, чтобы направить ход игры в нужное русло, и он намеревался провернуть это в очередной раз. Он мигом подпрыгнул, подняв руки, пока Хината со своими огненными волосами подбегал к сетке в привычном темпе, и в нужный момент Кагеяма направил мяч туда, где должен был оказаться нападающий.              Но тут дала о себе знать очередная проблема. Он очень давно не играл с Хинатой. Хината прыгнул куда надо, но мяч пролетел над его замахнувшейся рукой куда-то в никуда слишком быстро, чтобы Хината успел среагировать.              Мяч так и упал на пол.              Все болельщики соперников, включая их тренера, да и самих игроков, явно радовались удачной ошибке, хлопая друг друга по спине. Но Кагеяма не собирался унывать. Он прекрасно понимал, почему это случилось, прекрасно знал, что Хината не смог бы так резко и ловко его подстраховать в самом начале игры, когда адреналина ещё не хватало. И он не собирался расстраиваться. Вместо этого Кагеяма снова посмотрел на трибуны, запомнил заинтересованное, но обеспокоенное выражение лица Ойкавы — он с широко распахнутыми глазами опирался локтём на перила и наклонялся вперёд, прикрывая кулаком рот. Наверняка он тоже понимал ход мыслей Кагеямы. Понимал, что Кагеяма сейчас испытывал.              Но Кагеяма надеялся, что Ойкава знал и ещё кое-что: после их борьбы с какой-то магией, из которой они вышли победителями, это были совсем пустяки.              — Извини, — сказал Кагеяма Хинате, который всё ещё ошарашено смотрел на упавший мяч. Кагеяма снова размял пальцы, вдохнул поглубже и оглядел площадку, оценивая её размер, число людей на трибунах, настрой игроков и потенциальные способы включить их в игру. — Я разберусь.              Хината ответил ему широкой, уверенной ухмылкой, и когда Кагеяма ещё раз мельком глянул на трибуны, в глазах Ойкавы поблёскивало что-то очень похожее.

* * *

      Первые десять минут в своём теле он просто пытался сдержать слёзы. И дело было даже не в том, что он вернул контроль над собой и своей жизнью и теперь мог трогать и доставать своего дорогого лучшего друга, не переживая, что он может показаться грубым или слишком эмоциональным, хотя и от этого голова шла кругом. Внутри Ойкавы царил полный хаос, сердце болезненно сжималось и билось чаще, чем на площадке, даже когда он умирал от нервов — они сделали это. Они с Кагеямой не только пережили нечто непредсказуемое и сверхъестественное, о существовании которого они даже не подозревали, но и победили его. Они вернули всё в норму совместными усилиями, вложив невероятные чувства и эмоции, на которые раньше даже не были способны.              Он умудрился сработаться с Кагеямой, что было само по себе удивительно, и Ойкава вложил свой восторг и бурю эмоций в объятия с Иваизуми. Он оказался на седьмом небе от счастья, когда тот сообразил, что сейчас не время для вопросов, и просто принял его редкий выплеск любви.              — Ладно, ладно, — подбодрил его Иваизуми, крепко похлопывая по спине. — Кагеяма позвал тебя сюда, чтобы ты смог посмотреть, так что не плачь, а то ничего не увидишь.              — Да знаю я, — ответил Ойкава, глубоко вдохнул и дважды мягко постучал себя по груди.              Иваизуми ещё не знал, что они оказались здесь благодаря Ойкаве (он вообще ещё много чего не знал), но всё это лишний раз доказывало Ойкаве, что он поступил правильно, позвав сюда Кагеяму, причём не только потому, что это решило все их проблемы. Раньше Ойкава видел игры такого масштаба только по телевизору, и, впервые попав в такой спортзал, он не был разочарован. Всё казалось даже круче, чем он себе представлял — может из-за важности самого турнира, или потому что здесь собрались играть на выбывание лучшие команды всех префектур. А видеть здесь Кагеяму, пускай и не в лучшей форме (но это только пока), было даже круче, чем видеть невероятные приёмы его любимых команд.              — Кагеяму диссят по телеку, — сказал Иваизуми.              — Что? — воскликнул Ойкава. — В смысле?              Иваизуми держал в руке телефон, и в одном ухе у него торчал наушник.              — Комментаторы, — пояснил он, поворачивая экран к Ойкаве и показывая ему трансляцию матча. — Сказали что-то типа «непривычно видеть от Кагеямы такую грязную игру; наверное, Карасуно нервничают», или что-то такое.              — Ох, да пошли они. Чёртовы комментаторы, — чуть ли не сплюнул Ойкава, злобно глядя на мужчин в костюмах, которые сидели в боксе над камерами, отчего Иваизуми ухмыльнулся. — Игра ещё только началась. Зачем ты вообще включил трансляцию, Ива-чан? Ты же сам здесь!              — Хочу послушать комментарии.              — Хреновые там комментарии, убери телефон!              Кагеяма и впрямь делал много ошибок, начиная с той подачи (тут наполовину был виноват Ойкава, но им было необязательно об этом знать) и заканчивая пасами, которые гуляли туда-сюда, но Ойкава его прекрасно понимал. Он сейчас просто стоял и шевелил только глазами, но чувствовал себя так, будто его внезапно растянули, а потом засунули в банку или в костюм размера XXXS. Более того, Кагеяма впервые играл на этой площадке, так что было совсем не удивительно, что его игра пострадала; проблем было слишком много. Но Ойкава знал, что нужно было просто подождать. Всем нужно было подождать, и вот-вот Кагеяма Тобио, который поднялся из грязи в князи и вернул Карасуно на национальный уровень, сориентируется и покажет, на что способен.              Именно это и случилось буквально три паса спустя.              Несколько месяцев назад Ойкава испытывал лишь страх и раздражение от этой безумной комбинации. Но сейчас при её виде у него пошли мурашки, потому что он знал, сколько в неё было вложено времени, труда и навыков. Зависть, конечно, не исчезла по взмаху руки, но от воцарившейся на мгновение тишины, когда все — зрители, комментаторы, болельщики Тсубакихары, вообще все — внезапно замолкли, а потом завопили, увидев взлёт Карасуно в действии, Ойкаве стало так хорошо и легко на душе, будто он каким-то образом победил в матче, в котором даже не играл. Ему хотелось, чтобы это чувство длилось вечно.              — Что они сейчас говорят? — заинтересованно спросил он у Иваизуми.              — Хинату обсуждают.              — Да ты серьёзно.              Хрен с ними, с комментаторами, которые говорили совсем не о том, о чём надо было, но весь матч прям стоил того. После первого невероятного паса Кагеяма играл просто идеально. Вовремя делал скидки, мощно подавал, выкидывал крутые приёмы в опасные моменты и, что самое главное, невероятно быстро оправился от того, что другие игроки даже представить себе не могли, — красота неописуемая. Это слегка раздражало Ойкаву, потому что у него не получалось привыкнуть к своему настоящему телу с такой же лёгкостью. Но пока он смотрел на то, как Кагеяма вливался в игру со своими товарищами, сражался и ошибался вместе с ними, пугал Хинату и только Хинату до чёртиков и раскрывал весь потенциал своих нападающих, это раздражение как-то само по себе сошло на нет.              Главное и единственное желание Ойкавы на день сбылось весьма скоро: матч закончился, Карасуно проходили на следующий этап.              Строго говоря, Ойкаве это представлялось несколько иначе. Он думал, что сам будет на площадке, впечатлив Кагеяму своей игрой. Но когда прозвучал финальный свисток и всё тело Ойкавы будто оттаяло от напряжения, он понял, что всё равно был доволен. Он хлопал изо всех сил, пока команды обменивались рукопожатиями и кланялись, и усиленно игнорировал вставочки Иваизуми о том, как Ойкава «уж слишком сильно радовался» — сегодня никто не мог испортить ему настроение, никто.              А вот поднять его, оказывается, ещё можно было. Как только Карасуно поклонились своим болельщикам, Кагеяма немедленно подбежал к части трибун, где стояли они с Иваизуми, посмотрел Ойкаве прямо в глаза и в одиночку поклонился под идеальным прямым углом.              Ойкава глубоко вдохнул.              Больше сдерживаться он не мог. Впечатав тетрадку по английскому Иваизуми в живот («какого хрена, Ойкава»), он метнулся с трибун к самим площадкам и выходам, где проходили все команды и где его точно дожидался бы Кагеяма. Ойкава не знал, почему так спешил. Он не знал, как они вообще встретятся в своих телах, впервые толком разглядев лица друг друга. Но он так хотел оказаться рядом с Кагеямой, что его практически тянуло туда, как когда Такеру хватал его за руку и тянул в универмаг за вкусняшками, и Ойкаве не хотелось сопротивляться. Ноги сами понесли его куда надо, он широко улыбался, даже не думая о том, что может выставить себя каким-то безумцем в общественном месте. Ойкава пережил слишком невероятное бедствие, чтобы думать о таких вещах.              Поэтому, когда Ойкава заметил Кагеяму, который стоял один возле двери, он уже ни капельки не сомневался. Ойкава побежал быстрее, раскинул руки и от всей души влетел в тело, в котором так недавно жил, обнимая его.              Ощущения были потрясающие.              — Ойкава-сан, мы ведь вернулись в свои тела, — подал голос Кагеяма, аккуратно приобнимая его за спину. — Нам больше не нужно пытаться врезаться друг в друга или обниматься, чтобы вернуться.              Ойкава нахмурился, но только процентов на десять от обычного. Рот сам расплылся в улыбку.              — Это ты так шутишь? Прекращай.              — В смысле? С чего мне так шутить?              — Так ты это серьёзно? Подожди… нет! Неважно! Дай сначала поздравить тебя, балбес, — перевёл тему Ойкава, мягко потрепав руку Кагеямы. — Вы победили! И всё прошло даже лучше, чем я ожидал. По тебе и не скажешь, что ты всё это время за книжками сидел, а не тренировался с командой.              — Сперва игра шла не очень, — напомнил ему Кагеяма.              — Ну да, первые минут пять? А потом всё шло как по маслу. Ты здорово сыграл.              — Спасибо.              Ойкава догадывался, что больше от Кагеямы ничего не услышит, но всё равно был не в восторге от такой слабой реакции. Он покачал головой и закатил глаза.              Они оба притихли.              — Мы вернулись, — сказал Кагеяма.              — Мы вернулись, — повторил Ойкава, кивнув. — Мы сделали это.              — Как думаешь, что в итоге оказалось «самоотверженной любовью»?              — Хм-м-м, мне кажется, это была комбинация всего того, что мы делали последние несколько недель. Чем больше мы делали, тем ближе были к цели, и так вышло, что мы достигли её сегодня.              — Получается, мы зарабатывали очки? Как в волейболе?              — Да, как очки в волейболе, — согласился Ойкава, всё ещё улыбаясь и пытаясь не обращать внимания на холодок, который пробежал по его пылающей коже вплоть до кончиков пальцев. В голове эхом разносились слова «самоотверженная любовь», и отчасти ему до сих пор не верилось, что они могли так легко об этом говорить. Всё это время сам Ойкава не особо понимал, действительно ли он делал всё это из-за любви, причём настолько сильной, что даже его собственное благополучие отходило на задний план (даже думать об этом было страшно), но, похоже, магия решила всё за него. А вопящая от эмоций старшеклассница внутри него явно дала понять, что как минимум одно слово из «самоотверженной любви» хорошенько засело в его сердце.              Школьнице ещё не терпелось узнать, были ли чувства взаимны, но Ойкава решил отложить это на потом. Сейчас Кагеяме нужно было сосредоточиться на матчах, и Ойкава лучше станет отшельником на всю жизнь, чем отвлечёт этого помешанного на волейболе от турнира разговорами о вещах, которые он, скорее всего, толком не понимал.              Этот помешанный на волейболе смотрел на Ойкаву своими дурацкими, красивыми синими глазами, и Ойкава не мог понять, почему от одного только взгляда его внутренности и мозги будто с воплями превращались в кашу. Кагеяма собирался что-то сказать, но его смачно перебило подозрительно громкое, совершенно не уместное урчание желудка.              Они оба вытаращились друг на друга. Это явно был не Ойкава, потому что тело, в котором он до недавнего времени обитал, очень хорошо позавтракало перед утомительными соревнованиями. Поэтому он с намёком приподнял бровь и прикусил губу, чтобы не рассмеяться, но всё-таки немного хрюкнул.              — Заткнись, — немедленно пробормотал Кагеяма с порозовевшими щеками. Несмотря на недавнее урчание, Ойкава всё равно счёт это милым. — Меня выкрали из дома так рано, что я не успел позавтракать. И по дороге мы тоже не поели.              — Знаю, знаю, я ничего и не говорю, — поднял руки Ойкава.              — У тебя на лице всё написано, — пожаловался Кагеяма, но смущение вскоре поблекло, и он начал оглядываться по сторонам. — В общем, я пойду поем и найду остальных. Ты тоже перекуси.              — Хм-м, да я, наверное, поеду домой.              — Домой? Ты не будешь больше смотреть?              — У тебя же больше сегодня нет матчей.              — Но матчей-то тут много, мы же на Национальных. Или тебе интересны только мои?              Сердце Ойкавы пропустило удар, и сперва ему хотелось ответить напускным «пф-ф».              — Чего? Нет, — ответил он подозрительно высоким голосом. Ойкава прочистил горло. — Я одинаково заинтересован во всех твоих… во всех матчах, разумеется, но Ива-чан, э-э, наверняка занят, так что мне сперва нужно спросить у него, хочет он задержаться или нет. Вот.              — А, точно, у тебя ведь контрольные на следующей неделе. Ладно. Удачно добраться домой, если поедешь.              — Ага, — кивнул Ойкава, радуясь, что Кагеяма был непробиваемый, как кирпич. Он снова ещё раз легонько шлёпнул его по руке, чтобы вернуться с небес на землю — для кого конкретно, он уже и сам не знал. — А ты продолжай побеждать, понял? Чтобы без кубка в префектуру не возвращался.              На удивление уголки губ Кагеямы приподнялись в скромную, но самую прекрасную улыбку, что Ойкава когда-либо видел.              — Конечно, — ответил он, и Ойкава с трудом удержался, чтобы резко не сдать назад и не упасть на спину — настолько его поразило одно слово. — Но спасибо, Ойкава-сан. Спасибо за всё это время, что мы были в чужих телах. Ты был невероятен.              Он шагнул вперёд, и Ойкава аж невольно ахнул, когда Кагеяма сам обнял его, крепко прижав руки Ойкавы к бокам и обездвижив его. Тут Ойкава усмехнулся, отстранился на мгновение, только чтобы обнять его в ответ, положил подбородок на плечо Кагеямы и крепко-крепко прижался к нему, наслаждаясь теплом.              — И тебе, — ответил он. — И тебе спасибо. Ты превзошёл все мои ожидания.              — Думаю, нескольких фанаток я тебя всё-таки лишил.              — Неважно, — ухмыльнулся Ойкава. Он отпустил Кагеяму, шагнул назад и поднял кулак. — Порви там всех.              Кагеяма повторил за ним, уверенно кивнул и направился за белком и углеводами, по которым, наверное, уже изголодался. В тот момент Ойкава уверился, что через несколько дней кубок и впрямь поедет в Мияги. С Кагеямой не было ничего невозможного.

* * *

      — О боже! Ива-чан!              Иваизуми потянулся к блокноту и дорисовал две палочки в два разных столбика: один для всех «о боже», а другой — для «Ива-чанов без контекста».              — Эта команда меня так бесит! Они так меня бесят! — выкрикнул Ойкава, основательно попортив прекрасное утро воскресенья своим писком и царапая свои колени, как какой-то нервный, ошалелый кот. — Их болельщики, которые не умеют затыкаться, специально им мешают! А когда подача у Инаризаки, так они сразу все такие тихие и чуть ли не молятся, ублюдки. Тупая группа поддержки с тупым названием… они там что, пятилетки? «Смертоносные болельщики». Да я их сам всех урою. Вот что одной крошечной команде делать против двадцати тысяч барабанов, а?              — Тактика, конечно, грязная и дорогая, но едва ли у них там двадцать тысяч барабанов, — подметил Иваизуми.              — Ну ты меня понял… — тут Ойкава так громко и несдержанно ахнул, что прозвучало, как от какой-то женщины средних лет. — У них тоже есть барабаны! Да! У Карасуно тоже есть барабаны! О боже, вот это поворот. Я в восторге.              — В восторге, говоришь? А я бы не догадался, — сказал Иваизуми, рисуя ещё одну чёрточку.              — Порвите их! — завопил Ойкава ещё громче, бешено стуча по коленям вместе с внезапно появившимися у Карасуно барабанщиками. — Испортите подачу этому долбанному Мие!              — Тебе кто-нибудь говорил, что вы с Мией чем-то похожи?              Ойкава притих.              — Нет.              — Кагеяма и говорил, да?              — Заткнись! Ни черта мы не похожи! И Тобио тут ни при чём.              — Да ты со вчерашнего матча про него не затыкаешься! Куда там мне, это у тебя Кагеяма везде «при чём».              — Неправда!              — Да так всегда было!              — Так! Никогда! Не было!              — Вау.              — Заткнись!              Похоже, надо было и все «заткнись» пересчитать.              Несколько минут спустя Ойкава вжимался в спинку дивана, цепляясь за руку Иваизуми, как за спасательный круг, и издавал звук, который напоминал не то очень длинный «ах», не то вопль испуганного слона.              — Ива-чан, — прохрипел он. — Ива-чан! Он… Он пробежал… на другую сторону площадки… Он же… Он пробежал под сеткой и отдал пас… Он умудрился сделать пас оттуда, Ива-чан, ты видел?              — Сейчас на экране замедленный повтор, Ойкава, — спокойно сказал Иваизуми, рисуя ещё две чёрточки, но розыгрыш действительно был крутой. Он напомнил Иваизуми, как Ойкава не так давно дал ему идеальный пас из-за пределов площадки, а потом свалился на жопу. — Твой ученик — что-то с чем-то.              — Я сейчас свихнусь нахуй, — ответил Ойкава, не в силах придумать что-то ещё.              Иваизуми улыбнулся.              Матч был впечатляющий. Инаризаки были мощные, и сперва казалось, что они кого угодно могут разбить всухую, но Карасуно продержались, взяли первый сет, достойно держались во втором, и у многих игроков была своя минута славы. Либеро с бритоголовым оправились от того, что в них метили подачами, парень с планером подавал уже намного лучше, ас с десятым номером отлично нападали и даже капитан, который обычно сильно не выделялся, в кои-то веки обратил на себя внимание.              Но Ойкава наблюдал только за одним игроком.              Когда ас Инаризаки пробил прямиком в сольный блок Кагеямы и мяч моментально упал на пол, Ойкава закричал и подскочил, но тут же запутался в ногах и упал на колени, не отрывая взгляд от телевизора.              — В пол, — завопил он. — Блок в пол. Тобио в одиночку заблокировал его, а он ведь даже не центральный, я просто… Как? Почему он так хорош? Он так хорош, и это бесит, но в то же время…              Ну, ему хотя бы хватило приличия прикрыть рот, когда оттуда вырвался очередной ужасающий визг.              Ещё немного, и у Иваизуми кровь пошла бы из ушей.              — Ты, наверное, тоже так сможешь? — предположил он, всеми правдами и неправдами пытаясь заставить Ойкаву притихнуть, пока его мама не спустилась и не отчитала их.              Бесполезно. Ойкава ухватил его за воротник, глазами не отлипая от экрана.              — Да не в этом дело! Он ведь заблокировал аса… ну то есть… Ты же понимаешь? Он заблокировал аса, провёл много отличных подач, перебежал под сеткой и отдал пас с чужой площадки — нет, я не забыл об этом — типа, блин, какого хрена? — выкрикнул Ойкава, одной рукой дёргая Иваизуми, а другой активно жестикулируя. — Откуда у него такая храбрость? Выдержка? Ты хоть представляешь, через что он прошёл? Что с ним было до первого матча, который был вчера? С тех пор едва сутки прошли, а он уже так играет? Да как он посмел?              — Нет, я понятия не имею, через что он прошёл, потому что ты мне не рассказываешь, — заметил Иваизуми, — так что сделай мне одолжение и хотя бы не превращай меня в свою грушу, пока ты о нём орёшь?              — А, то есть тебе можно было бить меня все эти годы, а когда я чуть-чуть разошёлся на радостях, так сразу всё, преступник? Как по-спортивному, Ива… — Ойкава ахнул и снова закричал, смачно стукнув Иваизуми по груди так, что тот тоже закричал. — И снова эйс! Подавись, Мия!              Иваизуми застонал и откинулся на спинку дивана. Быстрее бы этот матч уже закончился.

* * *

             — Эй, Ойкава!              Ойкава притормозил перед дверью своего класса и вытащил соломинку с молоком изо рта.              — О, привет, — сказал он, пока Саваучи подбегал к нему со стопкой бумажек в руках. — Это что?              — У вас ведь часть контрольных по математике потерялась, так? Они оказались в стопке нашего класса. Ишикура-сенсей попросил передать их тебе. Ну, не прям тебе, а твоему классу, — пояснил Саваучи и протянул ему листочки.              — О боже, — выдал Ойкава, глядя на самый верхний. Он ведь был исчёркан красной ручкой, а в углу красовались жирные цифры «23/60», обведённые в круг. — Это ведь не моё, да?              — Вроде нет, но ты что, ожидаешь чего-то получше? К концу контрольной все сидели полумёртвыми, никто даже не надеялся сдать. Даже у наших сдали только пара человек. Просто жесть какая-то.              — Настолько жесть?              — А для тебя нет?              — Не знаю! Блин. Где моя? — Ойкава протянул Саваучи своё молоко (и тот без вопросов его взял) и начал листать бумажки в поисках своего имени. Ему было жалко Кагеяму, которому пришлось отсидеть какую-то адскую контрольную, и было досадно, что он не смог написать её сам и получить оценку своими силами. Все листочки были исчерканы красным, оценки были преимущественно между 20-30, а некоторые и того ниже. С одной стороны, Ойкава радовался, что завалили все, но с другой он был в ужасе, представляя оценку Кагеямы, которая явно должна была быть на порядок хуже.              Но когда он нашёл свою контрольную, рядом с его именем, нацарапанным Кагеямой, красовалось число «27».              Ойкава заморгал.              — О, смотри-ка, неплохо, — оценил Саваучи, отпив немного молока Ойкавы. — Ты даже лучше меня справился. Блин, да ты, наверное, лучше половины моего класса написал.              Ойкава всё ещё пытался осознать, что Кагеяма — первогодка, помешанный на волейболе — написал его контрольную на такую оценку, и поэтому он чуть не прослушал слова Саваучи.              — Он… — Ойкава прочистил горло. — То есть я… Я написал лучше половины твоего класса?              — Ещё как. У большинства двадцать с копейками. Но оно и понятно, ты так много занимался. Дай посмотреть ответы. Тебе засчитали девятнадцатое?              Пока Саваучи изучал его контрольную, Ойкава стоял, как вкопанный, поверхностно дыша, пока его губы медленно расплывались в широкую улыбку, которую он не смог бы никому объяснить. Со стороны казалось, что он завалил контрольную, но он мог получить двадцать шесть оценок хуже, Кагеяма мог написать её на двадцать шесть баллов хуже. И вообще, если даже Саваучи написал так плохо, вряд ли у самого Ойкавы вышло бы лучше, даже если бы он сам боролся с этими тупыми шестьюдесятью заданиями, на которые всем было плевать.              Несколько дней назад он сказал Кагеяме, что тот превзошёл его ожидания. Похоже, Ойкава сильно недооценил его заслуги.              Игнорируя то, как Саваучи поражался его правильно решённому девятнадцатому заданию, Ойкава достал телефон, кликнул на контакт со злобным лицом на аватарке под именем «неблагодарный сопляк» — твою мать, Кагеяма реально его так назвал? — и быстренько напечатал сообщение, пряча свою широкую и, наверное, уродливую ухмылку за телефоном.              Я [12:24]       тобио, если кто-то посмеет назвать тебя тупым, дай мне имена и адрес, и я лично схожу врежу им по морде за тебя

* * *

             Привыкнуть к своему телу и новой площадке на Национальных было непросто. Привыкать к обычной жизни и школе после Национальных было стрёмно.              Кагеяма уткнулся лицом в подушку. Они вернулись из Токио несколько дней назад и всё ещё не отошли от урагана эмоций, которым прошёлся по ним турнир. Но теперь Кагеяме приходилось снова недовольно, неохотно сидеть в неудобной школьной форме на уроках, а не бороться за победу в одном матче за другим. Сразу по возвращении они официально проводили третьегодок, и тренер Укай дал им небольшой перерыв, чтобы передохнуть и разобраться со школой, а потом нужно будет возвращаться в привычный режим.              Для Кагеямы этот перерыв и стал «возвращением в привычный режим». Несколько месяцев подряд он возвращался домой уже под луной и с включёнными фонарями на улице. Сегодня в комнате всё ещё было светло, когда он пришёл. Ощущения были странные, и было жалко, что спортзал закрыли и Такеда-сенсей спалил их с Хинатой, когда они пытались пробраться внутрь, чтобы потренироваться (это всё Хината был виноват, придурок такой громкий). Ну, хотя бы у Кагеямы появилось время разобраться с домашкой.              Он оторвался от подушки и присел, поражаясь тому, что его не коробило от одной только мысли о домашке. Если бы Ойкаве не грезило такое светлое будущее, тогда Кагеяма не привык бы заниматься так помногу. Но в этом были и свои плюсы. Может, раз теперь он невольно относился к учёбе серьёзнее, он не упустит связанные с волейболом стипендии и программы, как с Шираторизавой.              Кагеяма хотел было взяться за книги, как вдруг его телефон брякнул из сумки.              Он нахмурился и заинтересованно достал мобильник, пытаясь понять, кто написал бы ему в такой обычный день. Его основной догадкой был Ойкава: либо написал ему что-то тупое, либо спамил какими-то странными эмодзи, как после матча с Инаризаки, но нет, это был не он. Сообщение пришло из чата в Лайне под названием «Бригада Первогодок Карасуно».              Стоп, что?              Хината Шоё [17:44]       привет!! я почти забыл что этот чат существует хаха с национальными времени не было              Хината Шоё [17:44]       короче мы поговорили с ячи-сан и решили что удобнее всего потусить опять будет на этой неделе, всё равно тренировки типа под запретом              Тсукишима Кей [17:45]       слышал, что вы опять пытались пробраться в спортзал и вас оттуда выставили.              Хината Шоё [17:45]       ЦЫЦ! КТО ТЕБЕ ВООБЩЕ РАССКАЗАЛ              Похоже, Кагеяма всё-таки сошёл с ума.              Я [17:45]       у нас есть чат в лайне????              Хината Шоё [17:45]       как бы да что за фигня кагеяма он у нас уже несколько недель есть              Хината Шоё [17:45]       И ТЫ ДАЖЕ В НЕМ ЧАТИЛСЯ              Хината Шоё [17:46]       ДАВАЙ НАЧИСТОТУ ТЫ ЧТО УМИРАЕШЬ??? ЧТО У ТЕБЯ С ПАМЯТЬЮ???              Я [17:46]       не умираю я, заткнись              Я [17:46]       но напомните мне откуда этот чат вообще взялся              Тсукишима Кей [17:46]       однажды ты решил испортить всем день и сказал, что нам всем надо видеться почаще.              Хината Шоё [17:46]       ладно старик кагеяма у нас чат в лайне потому что ТЫ сказал что нам нужно почаще тусить вне площадки чтобы развивать связи в команде              Хината Шоё [17:46]       потому что нам играть друг с другом три года и мы должны доверять друг другу и что-то такое. типа это полезно и команде и всем, потому что так друзья всегда под рукой              Тсукишима Кей [17:47]       ну то есть все то, что я уже сказал.              Хината Шоё [17:47]       ага              Хината Шоё [17:47]       так вот куда пойдем? завтра всем норм? ячи-сан вроде хочет какой-то фильм посмотреть              Хината продолжил строить планы, а Тсукишима всеми силами пытаться их испортить, но Кагеяма забил на них. Точнее, он забыл про них, потому что внезапно вспомнил, как у Ойкавы были какие-то планы в его теле и как он рассказывал ему рандомные факты о сокомандниках, которые не знал даже сам Кагеяма. Он всё-таки пролистал вверх, пытаясь найти начало чата, чтобы подтвердить свои подозрения и то, что Ойкава успел немного наследить в его жизни в свободное от волейбола время. В самом начале чата Кагеяма нашёл следующее:              Ячи Хитока [21:43]       всем привет!!! мы с Кагеямой-куном решили, что было бы здорово обзавестись чатом в лайне, чтобы общаться и вместе строить планы! надеюсь, никто не против!              Ямагучи Тадаши [21:46]       конечно!!!              Ямагучи Тадаши [21:46]       И прости, пожалуйста, что мы не позвали тебя, когда в первый раз пошли гулять, Ячи-сан. Кагеяма вывалил это на нас снегом на голову, мы даже сами толком не поняли, что произошло              «когда в первый раз пошли гулять»              Они ходили гулять.              «Кагеяма вывалил это на нас снегом на голову»              И они ходили гулять по инициативе Ойкавы.              Кагеяма оторвал взгляд от экрана и посмотрел на светлые стены своей комнаты, пытаясь понять, как ему описать свои чувства к некоему Ойкаве Тоору — Ойкаве, который дразнил Кагеяму за то, что у него не было друзей, а потом выкидывал за его спиной такие фокусы, чтобы это исправить. Походило на счастье, но не совсем. Счастье он находил посреди тяжёлого матча, выкладываясь до седьмого пота, или когда возвращался на площадку после замены. Но и не злоба, потому что злился он, когда Хината лажал или Тсукишима открывал рот. Он испытывал какую-то странную смесь эмоций: теперь ему придётся гулять в том числе с Хинатой и Тсукишимой одновременно, но почему-то эта перспектива не казалась такой уж отвратительной.              Тепло. По телу разливалось то же тепло, как когда Ойкава делал что-то тупое, но всё ещё в рамках разумного. В какой-то мере, эта выходка тоже подходила к описанию.              Но, как выяснилось, обеспокоенный и решительный Ойкава не ограничился организацией встреч с товарищами Кагеямы. Кагеяма собирался прочитать остальные сообщения (тихо надеясь, что Ойкаве хватило ума переписываться от его лица в характере Ойкавы, безо всяких смайликов и прочего), как вдруг он услышал с первого этажа звук, который последние несколько дней раздавался только поздними вечерами.              Открылась входная дверь.              Кагеяма сперва подорвался, но потом замер и внимательно прислушался к коридору, чтобы проверить своё первое, чуть более вероятное предположение. Но в итоге он, наконец, услышал до боли знакомые звуки медленных, тихих шагов, прямо как ночью после тяжёлого рабочего дня. Шаги раздавались всё громче, а потом, как обычно, начали отдаляться от двери Кагеямы, потому что причин заглядывать к нему не было.              Но сегодня были. Кагеяма скатился с кровати и выбежал в коридор.              Его мама остановилась и повернулась к нему, но она не выглядела особо удивлённой, как будто её возвращение домой до шести вечера не было восьмым чудом света.              — Что-то случилось, Тобио? — спросила она.              Ойкава не раз поражался тому, как Кагеяма абсолютно спокойно реагировал на такие вещи, и теперь Кагеяма начинал его понимать.              — Ты рано пришла с работы, — выдал он.              — Да. Ну, я последнее время как-то заработалась, так что.              Она опустила взгляд на пол и чуть отвернулась, и на мгновение Кагеяма был уверен, что она просто развернётся и пойдёт к себе за заслуженным отдыхом, как обычно, но нет. Она мельком глянула на него и снова отвела взгляд.              — И ещё… — тут она посмотрела ему прямо в глаза. — Я наконец-то прочитала твоё письмо.              Брови Кагеямы аж подлетели.              Его мама глубоко вдохнула и целиком повернулась к нему, поставила сумку на пол, чтобы нервно потереть руки.              — Я знаю, что ты ещё несколько дней назад оставил его на столе, извини, что я добралась до него только вчера, — сказала она и, похоже, больше не могла смотреть на него. Кагеяма завороженно наблюдал за её взволнованным выражением лица. — Я увидела его ещё тогда же с утра, но оно казалось таким срочным, что я испугалась и решила его немного отложить, и в итоге потерялась во времени. Наверное, поэтому ты его и написал, да, Тобио?              Хотелось бы ему знать, о чём она говорила. Кагеяме оставалось терпеливо ждать.              — Я знала, — продолжила она, — что немного заработалась за последние несколько лет, но не придавала этому особого значения. Со здоровьем у меня всё хорошо, и у нас в семье многие немного помешаны на работе. Прямо как ты с волейболом. Но то, что ты написал… Ты прав. Вечно так продолжаться не может, и в итоге это повлияет на нас обоих. Уже влияет. Ты даже не уверен, где я работаю, и ты ездил в Токио участвовать в национальных соревнованиях, а я даже повторы игр по телевизору не посмотрела. Но хуже всего то, что я совсем не замечала твоих чувств, — сожаление, отражавшееся на её лице, побудило в Кагеяме слабое желание сделать что-то. Это желание напоминало ему рвение забить на площадке или отчаянные попытки не налажать с жизнью Ойкавы. — Всё это время я думала, что у нас всё хорошо. Я зарабатываю более чем достаточно, и ты мне ни о чём не жаловался, поэтому я даже не задумывалась об этом, но это неправильно. Я едва тебя вижу, и ты растёшь, думая, что это нормально. Это не так.              — Не… — начал Кагеяма, но тут же чуть не забылся в шоке от происходящего. — Пожалуйста, не будь так строга к себе. Это ведь… — ему не нравилось, как она винила себя за то, на что он даже особо не обращал внимание. — Ты не…              — Это не совсем моя вина. Я знаю, — улыбнулась она. — Ты напоминал мне об этом практически в каждом предложении твоего письма. Но я твоя мать и несу за себя ответственность, и то, как я с тобой обращаюсь, в итоге обязательно отражается на тебе. Поэтому я постараюсь стать лучше.              Она шагнула к нему и распростёрла руки, обняла Кагеяму и прижала к себе так, что его голова оказалась у неё на плече. Кагеяма невольно заметил, что его никогда не обнимали так много раз за месяц, но он расслабился. Это объятие стало прекрасной каплей любви и близости в мире, где таким чувствам практически не было места, и желудок Кагеямы невольно закувыркался в ритм с сердцем, которое тоже забилось чаще — не столько от счастья, сколько от шока и неверия, которые разливались внутри него, как адреналин.              А когда он вспомнил, что всё это происходило благодаря Ойкаве, остальные его внутренности, а может и наружности, тоже чуть не пустились в пляс.              Он чересчур радостно отстранился.              — Хорошо. Хочешь, я расскажу тебе про Национальные?              Она улыбнулась.              — О! Да, было бы замечательно.              — Но можно мне сперва кое-куда сбегать?              — М? Куда?              — Э, сам не знаю, — Кагеяма посмотрел на облака за окном, будто они могли сказать ему, где находился Ойкава: дома, тусил с друзьями или на тренировке младшеклассников. — Но мне нужно кое-кого увидеть.

* * *

             Кагеяма, наверное, уже давно валялся у себя в комнате и собирался делать домашку, а Ойкава только-только возвращался домой после тяжёлого учебного дня. В отличие от некоторых одноклассников, он не ходил к репетиторам (волейбол не оставлял ему время на такую роскошь), поэтому ему надо было работать самостоятельно, и теперь он старательно навёрстывал материал оттуда, где так любезно закончил Кагеяма. Было бы круто, если бы то, что выучил Кагеяма, как-нибудь по волшебству осталось в мозгах Ойкавы, но что поделаешь. Ойкава был рад уже тому, что возвращался домой по привычному маршруту.              Но возвращался он всё ещё сравнительно рано; на улице было светло, хотя и немного блёкло. Ойкава подошёл к своему крыльцу, вертя ключами на указательном пальце и посвистывая. На самом деле, последние несколько дней прошли весьма неплохо. Спокойно, даже несмотря на то, что его друзья чуть разбушевались, заметив, что Ойкава стал вести себя нормально. Всё в его жизни вернулось на круги своя, он был на седьмом небе от счастья (или так ему казалось) и тихо надеялся, что всё и дальше продолжится в том же спокойном духе.              Разумеется, надеялся он зря. Ойкава вставил ключи в скважину, но дверь была открыта — видимо, кто-то уже был дома. Он зашёл в коридор и услышал не привычное милое «с возвращением!», а панический визг:              — Тоору!              Ойкава уронил ключи и сам взвизгнул.              — Так это всё-таки ты! — снова позвала его мама как-то подозрительно громче обычного. — Подними то, что уронил, и иди сюда. Быстрее!              — Э-э, а что такое? — с опаской выкрикнул Ойкава, но быстро поднял ключи и бодро прошагал в гостиную, где его ждало либо чудо, либо какой-то кошмар.              Его мама стояла и внимательно вчитывалась в какую-то официальную бумажку, спрятав за ней лицо, так что Ойкаве это никак не помогало. Но она вроде не выглядела сильно расстроенной, так что Ойкава подошёл к ней сбоку. Она изучала бумажку, слегка прищурившись и приоткрыв рот — обычно Ойкава видел её такой только тогда, когда его брат или сестра получали какие-то престижные награды.              — Тоору! — выкрикнула она чуть потише, раз он стоял рядом, но всё равно весьма эмоционально. — Ты не поверишь. Ты… Ты же… Мой университет! Мой университет предлагает тебе стипендию!              Ойкава замер, чувствуя, как сердце пропустило удар.              — Ч-Что? — едва выдавил он, поверхностно вдохнув и прикрывая рот рукой. Ойкава наклонился, чтобы рассмотреть бумажку в её руках — видимо, предложение с очередной стипендией.              — О-ох, прямо как с твоей сестрой, — продолжила его мама, широко улыбаясь ему, чуть ли не в слезах. Она выглядела такой счастливой, что Ойкаве хотелось кричать. — Четыре года в университете задаром и бесплатный проезд до Токио! Тебе осталось только интервью пройти и всё!              — О боже, — выдал Ойкава сквозь пальцы, прикрывая рот уже двумя руками так, будто иначе у него оттуда вырвалась бы радуга на радости. Он отошёл чуть назад, поднял взгляд на потолок и усмехнулся. — О боже. Уже три. Как мне выбрать-то?              Его мама уставилась на него, как сокол на добычу.              — «Уже три»? — повторила она. — Три? У тебя три стипендии?              — Да, вместе с этой.              — Тоору! Почему ты мне не рассказал?              — Оу… Я… Я тебе не рассказал? — неуверенно спросил Ойкава (что вообще за вопрос; разумеется, Кагеяма не рассказал бы ей).              — Нет! Где письма? Они не отправляли тебе письма?              — Нет, те пришли на электронку. Вот…              — Показывай!              — Да, сейчас…              Ойкава едва успел открыть первое письмо, как мама выхватила телефон у него из рук и начала изучать текст так, будто ела последний кусочек торта и не хотела делиться. Она впервые за долгое время выглядела такой восторженной по поводу его достижений, и зрелище было интересное. Но пока она читала, Ойкава невольно прикусил губу и начал потирать тыльную сторону ладони, чуть ли не впиваясь ногтями в кожу, когда на экране показалось слово «волейбол».              Он до сих пор помнил, как она впервые подняла этот вопрос после их мучительного поражения Карасуно на отборочных. Ойкава специально постарался выглядеть максимально спокойным, когда вернулся домой в тот день, но, как оказалось, он промахнулся. Во время следующего ужина мама на радостях решила, что его спорт можно было приравнять к мусору, который нужно было вынести, чтобы воплотить её фантазии о его жизни в реальность.              «Теперь ты наконец-то сможешь сосредоточиться на учёбе! — сказала она. — Какую специальность думаешь выбрать?».              Такой трудной беседы у Ойкавы не было никогда в жизни, и когда он узнал, что Кагеяме тоже пришлось пройти через это у него дома, он не знал, как реагировать.              Он и сейчас не знал. Ойкава почесал затылок и поставил сумку на пол, тихо подошёл к маме и прочистил горло.              — Э-э, мам?              — М?              — Ты же понимаешь, что это… По большей части… — Ойкава закрыл глаза. — …волейбольные стипендии, да?              Воцарившееся молчание напоминало ему затишье перед бурей; мгновение тишины перед взрывом смертоносной бомбы. Какое-то время она не шевелилась, только приподняла голову и уставилась на стену вместо телефона. Реакции не было никакой, но Ойкава всё равно невольно поморщился. Он испортил её замечательное настроение. Ужин будет кошмарный. Теперь она даже не посмотрит в его сторону, пока он не получит другую стипендию, не связанную со спортом, а потом сама напишет согласие.              — Да, я вижу, — ответила она, всё ещё глядя на стену. — Я не слепая.              Ойкава опустил взгляд. Ну, хотя бы мама всё ещё говорила с ним.              Но она не закончила. Мама повернулась к нему и внимательно посмотрела ему прямо в глаза, будто что-то в них искала. Почему-то она не выглядела злой или расстроенной.              — Что для тебя вообще значит этот спорт?              — Всё, — тут же ответил Ойкава; слово легко сорвалось с его губ вместе с ударом сердца. Пора было играть ва-банк. — Это вся моя жизнь. Я люблю волейбол. Он делает меня счастливым, уверенным, он помогает мне собой гордиться. Благодаря волейболу я встретил своих самых лучших друзей, и я очень хочу продолжать играть, — Ойкава чуть притих. — И три университета считают, что я достаточно хорош для этого.              Казалось, они смотрели друг на друга несколько часов, но в итоге мама Ойкавы медленно, серьёзно кивнула.              — И правда, — пробормотала она, мягко сжимая телефон Ойкавы и письмо из её университета. Она ещё раз окинула их взглядом, пробежалась глазами по словам, которые Ойкава так хотел до неё донести, и вздохнула, едва заметно улыбнувшись. — Ладно.              Ойкава задержал дыхание.              — Можешь согласиться на одну из этих стипендий, играть в волейбол в университете и пойти в профессионалы. Если, — быстро добавила она, пока Ойкава не успел самовоспламениться от радости, — ты выберешь хорошую специальность. Не такую, чтобы просто была для галочки, про которую ты забудешь в угоду спорту. Ты получишь такой диплом, чтобы потом мог найти хорошую работу, даже если со спортом не сложится. И, разумеется, это означает, что тебе нельзя ни завалить учёбу, ни потерять стипендию, несмотря на волейбол, — мама строго, но гордо посмотрела на него и протянула ему руку. — Договорились?              — Да! — завопил Ойкава, проигнорировав протянутую руку, которую любой нормальный и разумный человек пожал бы, и чуть ли не прыгнул на свою низкую, лёгкую маму, обнимая её так крепко, что любую другую женщину это придушило бы. — Спасибо, спасибо, спасибо! Ты будешь так мной гордиться! Я получу красный диплом и стану капитаном на четвёртый год! Тебе больше не придётся переживать за меня и моё будущее!              — Это единственный приемлемый вариант, — ответила она, мягко похлопав Ойкаву по спине, а затем отстранилась и обхватила руками его щёки, глядя ему в глаза. — Только не забывай, что когда я тебя о чём-то прошу или когда я особенно строга к тебе, всё это исключительно потому, что я тебя люблю. Всё это ради тебя. Хорошо? Я желаю тебе только лучшего и хочу, чтобы ты был счастлив.              — Я знаю, — засиял в ответ Ойкава.              — Вот и замечательно, — улыбнулась ему в ответ она и ущипнула его за щёку.              Мама снова переключилась на письма, а Ойкава вытянул руки к потолку так, будто там сидели какие-то боги, которых он должен был поблагодарить. Он и не подозревал, что жизнь могла стать ещё лучше после непредсказуемого волшебного бардака, но у вселенной, похоже, остались для него сюрпризы. Ойкава резко хлопнул по карману, испытывая дикое желание поделиться своей радостью со всеми, кто заслуживал о ней знать, но мысленно застонал, вспомнив, что телефон по-прежнему был в заложниках у его мамы.              — Нам надо будет собрать семейный совет, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Можно вечером, как раз твой отец вернётся к ужину. Твоих брата и сестру подключим по видеосвязи, ты зачитаешь им приглашения, и мы проголосуем за лучшее на тот случай, если все интервью пройдут успешно. Ты уже договорился с первыми двумя университетами?              — Да, но ещё только на февраль.              — Пускай и так, но лучше обсудить это заранее.              Ойкава рассмеялся.              — Ладно-ладно. Но… Честно говоря, я до сих пор в шоке. Первые два письма пришли ещё несколько недель назад, но… Я так и не понял, откуда все эти университеты вообще узнали обо мне. Ну, в префектуре-то меня достаточно хорошо знают, но эти все из Токио, и там куча своих связующих, из которых они могут выбирать. Как они умудрились меня найти?              — Через Тобио-куна.              Все мысли Ойкавы встали колом. Улыбка испарилась с его лица, он резко повернулся к маме, которая по-прежнему беззаботно изучала письма, и вытаращился на неё.              — Чего?              — Написано же, — пояснила она и показала ему последнее письмо. — «Благодаря некоему Кагеяме Тобио (пожалуйста, при случае передайте ему нашу благодарность) мы получили видеосборник Ваших примечательных игровых моментов в роли капитана и основного связующего старшей школы Аобаджосай». Тобио-кун отправил им записи твоих игр. Вероятно, он отправил их в разные университеты. Он тебе хороший друг, Тоору.              Ойкава всё так же с открытым ртом в шоке взял письмо в руки и перечитал его сам. И правда, те же самые слова, что зачитала его мама, виднелись под приветствием и перед обильной похвалой с приглашением присоединиться к их команде. Ойкава взял обратно телефон и внимательно перечитал остальные письма, замечая строки, на которые раньше не обращал внимания («Нам несказанно повезло увидеть сборник Ваших лучших игровых моментов», «Посмотрев видео Вашей впечатляющей игры в старшей школе»). Всё под кожей Ойкавы будто стало извиваться и дёргаться, от каждого пальца и вплоть до каждого вздоха, будто образ Кагеямы впечатался ему в самую душу.              Кагеяма провернул всё это у него за спиной и удостоверился, что Ойкава сможет играть в волейбол вплоть до того дня, пока у него не откажут ноги. Он круглые сутки занимался учёбой и каким-то образом всё равно выделил время, чтобы бросить всё и сделать Ойкаве услугу, о которой он никогда и никого бы не попросил, о которой больше никто и никогда бы не додумался.              Ойкаве хотелось его поцеловать.              Выронив письмо на пол, Ойкава чуть ли не перепрыгнул стол и вылетел из гостиной в коридор. Какая-то часть его мозгов, которая не взрывалась от восторга, услышала крик мамы: «Тоору, ты куда собрался?». Но в тот момент единственные её слова, что остались у неё в памяти, были слова из писем, среди которых было имя, которое за последние несколько месяцев стало звучать, как бальзам на душу. Поэтому он повторил эти же слова ей в ответ («Мне надо передать благодарность некоему Кагеяме Тобио!»), распахнул дверь и выбежал из дома. На лице у Ойкавы красовалась широкая, немного дикая улыбка, и выглядел он, наверное, полным идиотом, но ему было наплевать.

* * *

             Кагеяма мог быть в Карасуно, дома или вообще где угодно в префектуре, но все эти мелкие детали отошли на задний план, а здравый смысл и рациональность явно теряли контроль над Ойкавой Тоору — ноги просто несли его, куда глаза глядели. У него не было времени прислушиваться к голосу разума. У него не было сил думать. И сердце, и голову переполняли неописуемые эмоции, и почему-то они нашёптывали Ойкаве, что если он просто продолжит бежать, то в итоге как-нибудь да найдёт Кагеяму.              Прохожие смотрели на него, как на умалишённого, и Ойкава понимал их, но не обращал внимание. Он пролетал мимо них, даже не задумываясь, о чём они перешёптывались. Сейчас Ойкава был где-то даже выше седьмого неба: он мысленно перебирал слова из писем и прорабатывал самые разные сценарии — все с Кагеямой, который нашёл нужные университеты и отправил всем видео с играми Ойкавы… Было проще бежать на полной скорости, чем сдерживать восторженный визг.              Ойкава невольно задумался о том, как конкретно Кагеяма это провернул, и даже не думал о дороге, полностью доверившись своему телу. Он нашёл записи на компьютере Ойкавы? Откуда у него взялся пароль? Он вообще умел пользоваться нужными программами? От всех этих вопросов Ойкава разгонялся всё быстрее и быстрее, желая получить на них ответы и придушить Кагеяму своей благодарностью за то, что он стал ему лучшим «типа соперником» (но не совсем).              От этих мыслей Ойкава улыбался шире и бежал ещё быстрее, но тут внезапно что-то врезалось в его пальцы ног, и он пролетел вперёд, упав лицом в снег.              Ойкава приглушённо вскрикнул, и прозвучало просто нелепо.              Близкое знакомство со снегом его слегка протрезвило, и Ойкава со стоном приподнялся на локтях. Нос сильно жгло, но Ойкава потрогал верхнюю губу, и крови вроде нигде не было. Он всё равно прижал пальцы к лицу, чтобы немного охладить кожу, и с трудом поднялся, сев и вытянув ноги. Только сейчас Ойкава заметил, что мышцы напряглись больше обычного от холода и усталости.              — Что за фигня, — пробормотал он и постучал по ногам. Ойкава вдохнул и выдохнул так глубоко, что несколько секунд не мог ничего разглядеть из-за пара. — Что за удар в спину?              Как выяснилось, тело его не предало, а даже наоборот. Ойкава впервые толком огляделся и понял, что ноги выбрали идеальное место, чтобы завалить его: рядом с ним красовалась стена Китагавы Даичи, к которой он ощутимо привык за последние несколько месяцев. Здесь они с Кагеямой встречались запланировано, а ещё встретились случайно в самом начале, когда орали друг на друга по телефону и не могли поверить в то, что обменялись телами. От этих воспоминаний Ойкаве захотелось рассмеяться прямо на тротуаре. Казалось, всё это случилось так давно.              Это было настоящее чудо. Одно дело, когда вы меняетесь телами, прочитав похожие предсказания на английском из печенек — это было явно что-то из разряда фантастики. Но когда они оба были в полной растерянности и дико паниковали, они каким-то образом оба оказались у Китагавы Даичи — благодаря не то банальной удаче, не то какой-то необъяснимой связи. Но как и небольшое чудо с их обменом телами, едва ли это повторится снова, поэтому Ойкава начал думать, куда ему бежать теперь.              В ту же секунду он услышал хруст спешных шагов по снегу, который становился всё громче и громче, а потом внезапно стих.              Раздался чей-то голос:              — Ойкава-сан?              Ойкава поднял взгляд; знакомые голос и прозвище контролировали его тело намного лучше, чем собственный мозг. Посреди слегка подмороженного пустыря в одной только футболке и спортивных штанах стоял Кагеяма; никакой сумки в руках у него не было, и он тяжело дышал, будто тоже (как и Ойкава) двигался на одних только инстинктах последние минут двадцать.              Доходило до Ойкавы долго, но как только дошло, он ахнул и зачем-то показал на Кагеяму пальцем.              — Ты! — сумел выдать он сквозь туман в голове.              Кагеяма чуть сжался, заморгав от удивления.              — Что?              — Ты что тут забыл? — практически обвинил его Ойкава и внезапно нашёл в себе силы подняться на ноги. — Как ты… Почему мы снова оказались тут одновременно?              — Я… Я не знаю? Я не думал, что ты тут будешь; я бежал к тебе домой.              — Что? Я бежал к тебе! — выкрикнул Ойкава и притих на мгновение, внимательно оглядывая Кагеяму. — Ты бежал ко мне домой? — повторил он. — Зачем?              Кагеяма сглотнул, и удивление с усталостью у него на лице уступили место неявной решительности и, вроде как, даже счастью.              — Поблагодарить тебя, — ответил он.              Тут слегка сжался Ойкава.              — Чего… поблагодарить меня? За что?              — Во-первых, за чат в лайне, — сказал Кагеяма, хотя прозвучало, скорее, слегка раздражённо, чем благодарно. Он похлопал по телефону в кармане. — Я испытываю смешанные чувства в отношении того, что ты в моём теле решил со всеми подружиться, но в чате довольно весело, и ты дразнил Хинату намного круче меня, так что, думаю, будет неплохо. И ещё… насчёт мамы.              Тут Ойкава засиял.              — Что там с твоей мамой?              — Она пришла с работы рано, — пояснил Кагеяма. — Сказала, что прочитала «моё письмо» и что я был прав, ей нельзя так много работать. Она постарается проводить со мной побольше времени и уделять больше внимания своему здоровью. Я ведь тебя ни о чём не просил. Даже наоборот, однажды я разозлился на тебя, потому что ты поднял эту тему. Но ты всё равно помог. Не совсем понимаю зачем, но теперь я смогу рассказать ей про Национальные, так что… спасибо.              Уголок губ Кагеямы еле заметно дёрнулся вверх.              — Спасибо, что тебе было не всё равно, несмотря ни на что.              Ойкава, невольно дёргая край своего пиджака, всеми силами пытался сдержать улыбку и настойчиво лезшие в глаза слёзы, но сил хватило лишь на одно. Он покачал головой и ухмыльнулся так широко, что щёки защипало на холоде.              — Пожалуйста, — сказал он, — но, если серьёзно, вот ты благодаришь меня за помощь с чем-то таким банальным? А что тогда сделать мне за то, что ты обеспечил мне будущее, о котором я мечтал? Отлить медаль? Поставить тебе алтарь в комнате моей будущей общаги?              Кагеяма наклонил голову вбок.              — О чём ты?              — Мне пришло ещё одно предложение на стипендию. Из бывшего университета мамы. И она так обрадовалась бюджетным программам, что наконец-то разрешила мне продолжить играть в волейбол, в том числе профессионально, если всё сложится. И вот я парю на седьмом небе от счастья, подлетая к ангелам божьим, и что я слышу? — Ойкава скрестил руки на груди, довольно глядя на приятно удивлённого Кагеяму. — Университет хочет, чтобы я поблагодарил «некоего Кагеяму Тобио» за то, что он отправил им видео с моей игрой «в роли капитана и связующего Аобаджосай».              Кагеяма внезапно выглядел каким-то смирившимся, даже слегка расстроенным.              — А. Они тебе рассказали.              — Да, рассказали! И я рад! Спасибо тебе! — завопил Ойкава и, не выдержав, бросился обнять Кагеяму. — Серьёзно, ты даже не представля— твою мать, ты ледяной!              Ойкава даже не успел толком приобнять его за плечи. Кагеяма просто заледенел, а вслед за ним и пальцы Ойкавы, хотя он прикоснулся к его оголённым рукам только на мгновение. Но Кагеяма, похоже, только тогда и вспомнил, что он додумался выбежать на улицу без зимней одежды и даже не в кроссовках.              — Извини. Я так обрадовался и захотел тебя увидеть, что забыл накинуть куртку, — пояснил он, приобняв себя.              Ойкава закатил глаза и покачал головой, игнорируя то, как в животе затрепетали бабочки.              — Боже, реально всё как в тот раз, когда мы впервые тут пересеклись. Тогда у тебя галстук был наперекосяк и на голове гнездо. А теперь ты выперся на улицу в январе в дурацкой домашней одежде, — которая, на самом деле, была ему весьма к лицу, но сознаваться в этом Ойкава не собирался. Он быстро снял с себя пиджак и накинул его на спину Кагеямы, чтобы тот просунул руки в рукава.              — Подожди, так не пойдёт; ты же сам замёрзнешь, — возразил Кагеяма, глядя на белый пиджак Сейджо, как на смирительную рубашку, а не благодарный жест от Ойкавы.              — Я в зимней форме, так что переживу. Ну, мне всяко теплее тебя. Надевай давай, — подогнал его Ойкава и сам просунул одну руку Кагеямы через рукав. В итоге он увлёкся и просунул и вторую руку, а затем стянул полы вместе и застегнул пуговицы, мысленно наказав пиджаку держать Кагеяму в тепле до возвращения домой, чтобы тот не простудился. Напоследок он поправил воротник. — Так-то лучше. Шарф нужен?              — Нет, мне и так хорошо, — ответил Кагеяма, чуть сжимаясь и будто пытаясь спрятать подбородок в своей импровизированной «куртке». — Спасибо.              Ойкава прикусил губу и невольно подумал, что это уже было чересчур очаровательно.              Но когда Кагеяма выпрямился, Ойкава как-то разом разучился думать вообще. Он не заметил, как близко подошёл, чтобы напялить на него пиджак, и сейчас лицо Кагеямы было совсем рядом с его собственным. Холодный воздух, который паром вырывался у него изо рта, пролетал мимо рта и подбородка Ойкавы, отчего у него по рукам и спине побежали мурашки. Он всё ещё слегка держался за воротник и мог буквально одним движением мягко обхватить лицо Кагеямы и поцеловать его, что тот не дал ему сделать тогда, за пару дней до Национальных.              То отчаянное предложение исходило не только из его недавно зародившихся чувств, но Ойкава всё равно сильно расстроился, когда Кагеяма с отвращением отверг как идею, так и его. Даже сейчас Ойкава не был уверен, что Кагеяма думал по этому поводу, о какой конкретно «самоотверженной любви» шла речь в пророчестве и какую любовь испытывал Кагеяма (раз они вернулись в свои тела), но сейчас они стояли почти лоб в лоб, и Кагеяма не сводил с него в глаз, не отходил. Ойкава был чуть выше, поэтому Кагеяма приподнял голову, отчего их носы оказались совсем рядом, и он не выглядел напуганным. Заинтересованным он тоже не казался, но Кагеяма в принципе был не самым выразительным в плане эмоций человеком.              Ойкаве надо было лишь ещё раз предложить. Предложить и попробовать или забыть об этом, если Кагеяма решит, что всё это было слишком странно.              — Слушай, Тобио, — начал он, практически прошептав.              Кагеяма на мгновение посмотрел ниже, на его губы.              — Да?              Ойкава слегка усмехнулся (вот ведь вежливый засранец), а Кагеяма слегка дёрнулся от внезапного потока холодного воздуха, но никто не отступался.              — Ты тогда сказал, что не хотел целовать свои губы, — сказал Ойкава, — но… что насчёт моих?              Глаза Кагеямы распахнулись на порядок шире.              Не успел Ойкава сто раз передумать и дать заднюю, как Кагеяма наклонился к нему и взял дело в свои руки.              Я не хотел целовать свои губы, потому что хотел поцеловать твои.